Склад

Ему теперь было позволено все. Он мог ни о чем не заботиться — он был один, и не было никого, связанного с ним непреодолимой силой крови и такой же непреодолимой силой любви. Зеленые забитые вены пригородных поездов увлекли его дальше, по следам полузабытых названий. Сориентировался — надо же, помню… Возле платформы задумчиво посмотрел на ящичные прилавки. Обернутые в нежно-зеленое кукурузные початки пахли подсохшими шелковинками. Пунцовые помидоры за день отлежали себе бока. Возле прилавков, тяжело дыша, лежал черноухий пес. Наруто присел было перед ним, но поспешно поднялся, увидев умные выжидающие глаза. — У меня для тебя ничего нет… Пятиэтажные дома здесь выглядели неловкими декорациями. В придорожных колеях бушевали репейники и полынь. Магазины со сбитыми с фасада синими буквами оказались под замком. Наруто даже расстроился — пить хотелось нестерпимо. Обойдя последний магазин, он побрел по пустынной асфальтовой дороге, мимо выкрашенной желтой краской автобусной остановки. Над дорогой рассыпались в творог угасающие облака. Мимо пролетали велосипедные звонки, да изредка грохотал грузовик. Наруто шел, чувствуя приятную усталость в ногах, — еще одно доказательство, что жизнь есть и мир прекрасен. Подумалось — сколько читал раньше книг, глотал написанное торопливо, как голодный пес кровавые куски мяса… Главное — верил. Верил, что существует справедливый и честный мир, а если нет — то существует тот, кто воспоет любое несчастье прекрасными словами и сделает из смерти — незабываемую драму, а из любви — чудесную легенду. Нечувствительная истина, уложенная чужим трудом в ровные строки сотен прочитанных книг. Наруто думал — зачем? Под его ногами ровными волнами лежала мелкая пыль, воздух пропитался речной влагой. Городские дома исчезли, уступив место дачным, оплетенным черной рябиной, облепихой и барбарисом. Детские голоса, лай собак, ароматный сосновый дымок. И небо — начавшее яблочно и по-осеннему краснеть закатом. Наруто сжимал зубы — те, кто заставил меня думать, что написанное ими — правда… какое вы имели право? Поднять глаза от книги и увидеть мир. Посмотреть не на стекло, а сквозь — наконец-то. Плевать на легенды о любви и красоту смерти. Ложь — кругом, даже у лучших из лучших. Кто из них предупредил бы, что когда-нибудь придется жить на таблетках — четко по времени? Раз-два-три. В три приема, три горьких дольки суток. Кто сказал бы, что будет — не боязнь самого приступа, а страх оказаться на улице перед толпами людей, с перекошенным лицом, вскипевшей на губах пеной и непроизвольно опорожнившимся кишечником? Кто из писателей мог бы предупредить о том, что свои пути придется искать одному и не будет рядом ни верного друга, ни того, кто вовремя подаст руку? Зачем весь этот обман? Зачем это построчное воспитание характера, которому не ужиться с реальностью? Наруто не находил ответа. Он шел по узкой тропинке, окаймленной гигантскими лопухами, высматривая впереди знакомый поворот — здесь так все изменилось… Поселок разросся и стал живым. У калиток колыхались тяжелые соцветия золотых шаров, на грядках лиловела капуста, качались укропные зонтики. Велосипеды, игрушечные автомобильчики на рыжих кучах песка и автомобили — настоящие. Серебристые, черные, синие. Приткнувшиеся к воротам гаражей, ожидающие хозяев. Их Наруто рассматривал особенно внимательно, невольно воскрешая в памяти запах раскаленного солнцем салона, кожи и бензина. Нервно поджимал губы, но шел вперед. Идея, выкристаллизованная из слов Пейна, не давала ему покоя и одновременно придавала уверенности в себе. Наруто знал — остается создать собственный мир, с собственными правилами, воспользовавшись примером Саске — хорошо запомнилась оранжевая купюра, оставленная тем на столе чересчур бдительной медсестры. Цунадэ же, доверчиво разложившая перед ним доверенные счета и копии документов, жестоко просчиталась. — Тебе этого хватит на всю жизнь, — предупредила она возможные вопросы. — Это не кубышка, Наруто, а живые деньги. Минато умело сочетал любовь к риску с рациональным рассудком — именно это позволило ему добиться таких высот… У тебя акции трех автомобильных концернов и текущий счет. Со стороны Кусины — вложения в производство спортивного снаряжения и оборудования. — Кто сейчас этим занимается? — спросил Наруто, просматривая бумаги. — Ни я, ни Шизунэ на эти деньги не имели права… — сказала Цунадэ. — Тебе восемнадцать. Теперь они твои. — Кто этим занимается? — повторил Наруто свой вопрос. Цунадэ черкнула на листке имя и номер телефона. — Я дала тебе цель? — она подняла полные ожидания и интереса глаза. — Мы хотели, чтобы ты сначала добился чего-то сам, да и постарше стал…, но раз все так повернулось. Ты можешь выбрать любое учебное заведение в любой точке планеты. Тебе снова открыты все дороги… Три часа — таблетки, — напомнила она, взглянув на тоненькие наручные часы. Наруто распечатал новую коробку таблеток и задумался над кипой документов, прижав ладони к вискам. Потом он сложил листок с номером телефона и уложил его в карман. — Тяга к экстриму у тебя в крови, — задумчиво сказала Цунадэ. — Но ты должен трезво смотреть на вещи… Детские мечты часто бьются в осколки. Главное — не порезаться, а перешагнуть. Перешагнешь? — Детская мечта. — Наруто хмыкнул. Синие усталые глаза смотрели сквозь Цунадэ, сквозь доступный ее пониманию мир. — Я подумал… представь — лет через пять я, холеный и умный… допустим, юрист, наткнусь на себя прежнего. Что я сделаю? — Смотря какой. — Любой. Цунадэ пожала круглыми плечами. Наруто рассмеялся. — Это кончится двойным убийством. — Это фантастика, — без особой надежды сказала Цунадэ. — Это реальность, — покачал головой Наруто и сгреб бумаги со стола. — Память. Память не стереть. Я не хочу потом размахивать ручками и кричать о тщете детской мечты лишь для того, чтобы оправдать себя. А ведь большинство так и поступает. Космонавты продают картошку на рынке, ветеринары клеят объявления о продаже квартир, а исследователи морского дна работают в парикмахерских. Что это значит? Нереальные детские мечты? Тогда откуда берутся настоящие космонавты, ветеринары и исследователи? — Наруто повысил голос — сорванный, с зачаровывающей хрипотцой. — Может, это значит — не смогли? Силенок не хватило? Нет, об этом никто не думает и не говорит! Все говорят — чушь… детская мечта! Совесть есть вообще? Что вы делаете с этим миром? Что вы делаете — в нем? — Я-то тут при чем, — ответила Цунадэ. — При том. Ты меня вынуждаешь пойти тем же путем. — Наруто. — Цунадэ не смогла сдержать удивления. — Каждому — свое! Ты болен. Ты не можешь заниматься экстремальными видами спорта. Подумай головой, а не тем, чем ты сейчас мне бредишь. Это обстоятельства непреодолимой силы. — А-га, — нехорошим злым тоном выговорил Наруто. — Обстоятельства непреодолимой силы, говоришь? Кому-то теплое местечко в офисе дали — не до космоса, у кого-то женушка двойню — не до исследований… Кто-то астмой отбрехался. Совесть спокойна, жизнь хороша, так? — Повзрослей. — Цунадэ впечатала окурок в дно серебряной пепельницы и мяла его там долго и сладострастно, сбрасывая излишки гнева. — Дальше, — потребовал Наруто. — Иначе я скажу тебе свою точку зрения — не понравится ведь. — Ты хочешь заниматься гонками с эпилепсией? Абсурд. Тебя к болиду на десять метров не подпустят. — Да, абсурд, — неожиданно легко согласился Наруто. — Я еще не знаю, как… ты права. Но деньги — уже половина дела. — Ты будешь выглядеть жалко, придурок, — окончательно сорвалась Цунадэ. — Я хочу тебя защитить, я хочу сохранить тебя! Наруто ее словно не слышал. — Повзрослей… — повторил он. — Иногда мне кажется, что я один взрослый и есть, а вы все — обманутые дети. А еще Наруто казалось, что он выгорел изнутри, и теперь все его слова присыпаны горьким пеплом, а губы обожжены. Что-то сломалось, и среди жирной сажи и металлической обрези восставало новое, неловкое и грубое, вынужденное злиться и защищаться — еще слишком хрупкое. Наруто ничего не имел против своего нового естества и, закрывая глаза, видел, как окружает его теплыми ладонями и греет дыханием. Выросшее на любви к Саске, пропитанное ее соком и пережитой болью, оно было неузнаваемо для других, но бесконечно родное Наруто. Время, когда все вокруг было Саске, прошло. Теперь Наруто не стремился окрашивать мир в свои цвета и не собирался его ломать — он вступил с ним в равноправное партнерство, и не был ни частью, ни произведением. Опрокинутое небо над ним существовало только благодаря его глазам, а вечерний свежий воздух — благодаря его легким. Наруто позволил миру идти сквозь него, и сам шел насквозь. Теплым августовским вечером. Он нашел-таки нужный ему поворот и увидел, что прежнюю охранную будку сменил добротный маленький домик. Дорогу все так же преграждал шлагбаум, но не деревянный и покосившийся, а железный, черно-полосатый. — Пропуск, — сказал охранник. По его виду было понятно, что всех в поселке он знает наперечет и пропускает просто на приветственную отмашку руки. Наруто он не знал. Наруто порылся в карманах, вынул пластиковую карточку. Охранник наклонил голову, рассматривая его страшные вспухшие запястья, взял пропуск и принялся изучать. За его спиной колыхалась укрытая тусклой зеленью янтарная вышивка хвойного леса. С верхушек сосен ссыпались последние солнечные лучи, но небо еще тлело. — Проходите, — сказал охранник, возвращая пропуск. — Дорогу помните? Наруто был уверен, что помнит, но страх пропасть здесь — потеряться, — пересилил, и он отрицательно покачал головой. — Прямо, — охранник повернулся к лесу. — Можно вдоль леса по дороге — минут пятнадцать, там забор и дверь на ключе… Ключ я выдам. И вниз, к реке. Держись левее, сразу после третьего поворота твой дом. Наруто взял холодный кусочек пластмассы из жесткой руки охранника и пошел по указанной дороге. Надо же… твой дом. Дом, где жили родные тебе люди. К горлу подступила горечь. Шизунэ ненавидела этот дом — терпела его из-за Минато и только. После его смерти дом был закрыт и затих на годы… Порой наведывалась Цунадэ, оплачивала необходимое, проходила по уснувшему саду, над черным прудом, смотрела в слепые окна и возвращалась обратно — отдавала сестре пропуск. Тот самый пропуск. Лес пел — стонал старыми соснами, стучал ветвями высоко под меркнущим небом. Наруто замедлял шаг — ему не хватало человеческого тепла. Одиночество вытягивало силы, пустота дрожала внутри, жестокая, словно смертельный голод. Дорога уходила вниз, к постаревшей реке, подернутой мелкой рябью. Ощущения свободы не было — она тяжело билась в берегах, сонная, в попытке развернуться и сбросить с себя оковы. Влажно блестел глинистый берег. За рекой уже не было маленьких дачных домиков, незатейливо украшенных спокойными гладиолусами и растрепанными настурциями. На этом берегу высились значительные особняки, широко расставив вокруг двухметровые кирпичные заборы. Виднелись застекленные лоджии и спутниковые тарелки, свет в окнах горел ровно, уверенно. Здесь не было лопухов и высунувших любопытные мордочки подсолнухов. Посыпанные разноцветным гравием дорожки окружал ровный газон, над воротами сияли фонари-шары. Наруто поднял голову. По небу осторожно крался юный месяц, почти невидимый в тающей сиреневой дымке. Ветер посвежел. Ночь шла за Наруто шаг в шаг, слизывая эхо его медленных шагов. Нужный ему дом он узнал сразу. Наглухо закрытые окна, устало разросшийся плющ, свесившийся с карнизов. Тяжелая дверь, взвывшая всеми своими заржавленными суставами, вывела Наруто в темный прямоугольник двора. Под ногами зашуршала невесть откуда взявшаяся хвоя, тени яблонь с любопытством потянулись к ногам Наруто. Дом молчал. Наруто остановился. Не так хотелось прийти сюда — хотелось, чтобы рядом был тот, кому можно было рассказать о своих страхах и отчаянии. Рассказать, как страшно было открывать эту дверь и как заболело сердце при виде трещин на аккуратных дорожках. Хотелось. Наруто вынул из кармана ключи, поднялся по широкой лестнице, держась рукой за холодные отполированные перила. В детстве приходилось цепляться за перекладины… — Дом… — прошептал он, и ему откликнулась любопытная стайка потревоженных яблонь. — Я пришел. Ты меня узнаешь? Ему казалось — дом, владельцем которого был Минато, обязан его узнать. Дом не отреагировал. Он настороженно ждал, распахнув перед Наруто затемненную прихожую и смутные очертания приоткрытой залы. Напротив Наруто оказался внимательный прямоугольник окна. На полу лежал ломоть сумеречного света. Где-то над головой тихонько зазвенел китайский колокольчик. Этот звон Наруто тоже помнил с детства — но не знал о том, что помнил. Тихий звон разом разбудил и оживил дом в его памяти — двери открывались, лилось солнце, и под его лучами вспыхивали растрепанные волосы Минато и его ласковые глаза. — Как дела, друг? Минато на ходу скидывал с плеч яркую куртку, подхватывал Наруто на руки. — Всех слушался? Да? Нет! Пруд тебе зачем? Не игрушка. Подрастешь — поймешь. Или сюда машину с песком пригнать? Был пруд — будет песочница. — Давно пора засыпать, — Шизунэ появлялась за спиной, тянулась навстречу. — Зачем он? — Тайна, — смеялся Минато. — Что за дом без тайны? Видела — ступени вниз? Посмотри. Красиво. Потом спохватывался и снова смотрел в глаза Наруто. — Будешь туда лазить — останется дом без тайны. Скучно будет жить, понял? Ветер звенел в колокольчик. Наруто поднял руку и поймал его за шелковый хвост. Дом тут же угас — угас голос отца, солнечный свет посерел и рассыпался по углам, превратившись во тьму. Пахло пылью и запустением. Цунадэ говорила, что дом был куплен перед свадьбой. Значит, здесь была и Кусина. Когда-то здесь витал запах ее духов — наверное, жаркий тимьян… Она касалась руками деревянных панелей, ходила по лестнице, видела из окон безмятежную реку и черный обломок пруда… — Мама… — срывающимся голосом позвал Наруто. Дом тихонько вздохнул. Пруд был на месте. Тропинка, ведущая к нему, давно заросла, и Наруто с трудом пробрался сквозь влажное плетение травы. Пруд лежал в низинке, равнодушный и безупречно-опасный — как и раньше. Шаги сорвались в осыпающийся песок, но потом под ногами снова появилась опора — те самые широкие, выщербленные мраморные ступени. Раз… два… Наруто вспомнил о времени, терпеливо распаковал коробочку и проглотил таблетку. Пруд недобро мигнул отражением посветлевшего месяца, и снова из глубины души поднялся детский, мистический страх перед ним — живым и непонятным, манящим и отталкивающим одновременно. Наруто помедлил, потом стянул футболку, расстегнул молнию на джинсах, и, не колеблясь больше, пошел по теряющимся во тьме ступеням вниз, в застывшую черную воду. Его тело, облитое серебристым светом, еще несколько секунд оставалось выпрямленным, а потом кануло в глубину. Вниз потянуло жестоко, с упорством смолы, облепило руки. Исчезло все — перевернулось. Не существовало больше ни низа, ни верха, ни воздуха, ни света. Обволокло, лишило рассудка. Наруто не сопротивлялся. Стиснул зубы, открыл глаза — тьма… Какая же тьма… Ни просвета, ни движения. Чернильные густые тени, осколок юного и еще жестокого космического пространства, упавший на землю. Попробуй, шептал Наруто про себя, попробуй — убей. Я тобой грезил, я жил тобой, ты был моей тайной, моей тягой, моим страхом, моими снами… Я отдал тебе все — попробуй, убей! Нет силы, способной забыть чужие любящие глаза. Иначе — это слабость. Наруто мягко подтолкнуло снизу, подложило под спину тысячи теплых ладоней и выбросило на поверхность — под прозрачный прохладный свет месяца. Вплело в золотистые волосы сотни тающих капель, обласкало кожу волнистыми узорами, рассыпало вокруг него разбившееся опаловое отражение. Мраморные ступени пульсировали набранным за день солнечным жаром. Наруто выбрался на берег. Его трясло, дыхание рвалось и казалось — не вода стекает с него, а кровь льется по этим ступеням, в эту черную бесстрастную глубину, оказавшуюся такой ласковой. И Наруто вспомнил отражение своих детских еще глаз в неподвижной водяной тьме. Значит, он тоже ждал… Это не было игрой в одни ворота — он ждал того, кто приходил каждый день — боялся, засыпал с трудом, но все же приходил за разгадкой тайны… Потому что — кому еще был нужен старый, охраняющий свои воспоминания пруд? Кого он мог еще ждать? Подхватив одежду, Наруто понял — холод нестерпим. Без него — нестерпим. И кинулся бежать, разрывая коленями густосплетение высокой травы. Ворвался в дом, захлопнул за собой дверь и ударил ладонью по выключателю. Под потолком нерешительно занялось. — Я дома, — сказал Наруто. Вспыхнул электрический свет. Потом Наруто сидел на диванчике, поджав ноги и завернувшись в теплый плед. Дом оживал и набирался красок. Это был его дом, это были его тайны. У него был свой выбор, своя воля и характер. В его жизни больше никому не было места — тени умерших не пугали, а придавали сил, друзья оставались друзьями, но не верили в него. Саске был его кровью и дыханием. Он питал его мозг и заставлял биться сердце — любовь одиночки не допустила бы такого слияния, а любовь жертвы не довольствовалась бы этим, отдав себя со всеми остальными потрохами. Наруто вспоминал Цунадэ и Конан — тихонько улыбался. Он вывел свою формулу любви и еще не нашел ей названия, но твердо знал — она бесконечна. Сколько бы ни прошло лет, что бы ни случилось — Саске останется в нем. Так сложилось. Так сложилось в неполные девятнадцать, и никуда от этого не уйти. Взрослея, люди теряют самое важное — настоящие мечты и веру в настоящую любовь. Наруто готов был поступиться всем, лишь бы не истлеть в обязанное быту существо. Он знал — сотни раз еще в лицо бросят: ребенок, авантюрист, бред, абсурд… Абсурд — указывать другим, что и как им делать, думал Наруто, уже засыпая. На новом месте снятся вещие сны — ему приснился невзрачный равнодушный человек в сером потрепанном костюме. Человек связывал тонкую проволоку в головоломные петли и жевал черешню. Из узкого безгубого рта красная мякоть сочилась вперемежку с раздробленными в осколки косточками. — Привет, — тихо сказал Наруто, подходя ближе. Человек обернулся. Мелкие черты его лица исказились, пасть распахнулась. Противоестественная мерзкая сила толкнула Наруто к нему — и словно питон, натягивающий себя на жертву, человек, распахнув пасть еще шире, без видимого усилия заглотил голову Наруто. Тьма пахла сырым мясом. Сокращалась сероватыми кольцами глотки. Внизу бурлило что-то пенистое, жирное. Медленные движения рук не помогали — их сковал сон. Навстречу губам, глазам, коже, поднималась разжеванная густая масса с плавающими острыми осколками костей. Черешня… ** * Шизунэ превратилась в маленькую бледную тень. Она по привычке запудривала тонкую кожу, обтянувшую скулы, проводила по губам бесцветной гигиенической помадой, готовила завтрак — обязательный завтрак, с обязательными свежими фруктами. Пила кофе вдвое чаще прежнего. Подолгу сидела за столом, держа в хрящеватых пальцах чашечку, уставившись в стену. Изучала узор на обоях и изучила его до тошноты. Цунадэ никогда не считалась с мнением сестры, не посчиталась и в этот раз — не время мальчику узнавать правду, не время ослаблять его деньгами… Но Цунадэ сделала и первое, и второе, и теперь Наруто пробирается мимо — молча. Он снова не ночует дома, он не возвращается по утрам… Его телефон постоянно отключен. Его словно нет в этом мире и сложно представить себе, что может случиться… Цунадэ сказала — к Саске он не пойдет. Ребенок с таблетками в карманах, ребенок на улицах враждебного города… Куда тебя тянет, чего ты ищешь, и почему домашнее тепло не может стать для тебя родным? Квартира кажется мертвой. Нет даже Сакуры, которая в последнее время растеряла свою милую дружелюбность и болезненна до синевы — она тоже не приходит ночевать. Наруто приходил далеко за полночь, пересекся с ней в коридоре, помаялся и улегся спать в зале, разложив себе узкое кресло. Спал беспокойно, раскинув руки. Тьма опоясала его запястья черными кровоподтеками. У Шизунэ не хватило сил утром спросить — что случилось? Так легко теперь получить в ответ: не твое дело. Но если раньше это было просто всплеском эмоций, то теперь это будет правдой. Наруто молчал, не пытаясь ничего прояснить. Утром с брезгливостью выплеснул в раковину им же заваренную чашку кофе и почему-то запаниковал, смахивая на дикого зверька, пойманного в проволочный силок. Взялся за телефон, отзвонился — исчез. У Шизунэ хватило смелости спросить — к ужину будешь? Наруто посмотрел на нее непонимающими глазами и вышел за дверь. Ужин она все-таки приготовила. После долго сидела над пустыми чистыми тарелками. За спиной на плите остывали кастрюльки. Нарезанный хлеб подсыхал в плетеной корзинке. — Можно было хотя бы позвонить! Где он может быть? — Не у Саске — точно, — подумав, ответила Цунадэ. — Шизунэ… я понимаю. Но нам его не удержать. — Зачем? — с непримиримой обидой спросила Шизунэ. — Зачем ты все это ему рассказала? Мы бы справились потихоньку, мы бы… — Мы?.. А Наруто? — Чего он хочет? — Ты когда-нибудь понимала, чего хочет Минато? — после короткой паузы спросила Цунадэ. — Смерти он хотел. — Жизни, — поправила Цунадэ. — Скоропостижной жизни. В нас — женщинах, — есть то, что запрещает нам понимать желание рисковать собой. Шизунэ покусала палец, потом коротко рассмеялась. — Значит, она… не была женщиной? — Она была необыкновенной женщиной. Отчаяние несчастного существа быстро перерастает в злобу. Шизунэ копила эту злобу, как змея копит яд — и ничего не могла с собой поделать. Она знала точно — не по ее это характеру, она создана оберегать, любить, нежить, шептать на ухо сказки, смазывать нечаянные ранки, укутывать, обволакивать вниманием. Злость была ей чужда, и отравляла ее душу. Вскрылись натянутые напряженные нервы, голос срывался, резкие слова легко преодолевали барьеры, движения стали суетливыми. Ей было тяжело дышать — этот сгусток злобы хотелось отхаркнуть, как крупозный ком. Она ложилась на живот и дышала часто, как уставшая собака. Надеясь, что кровь очистится, побежит по венам обновленной и позволит ей набраться терпения, научиться принимать такого Наруто, научиться оберегать его ненавязчиво, не давая поводов для упреков. Злоба не находила исхода. Ей до тошноты мерзко грезилось, как под ее взглядом Наруто постепенно приходит в себя и выговаривает такое необходимое «мама». Как угодно — под угрозой домашнего заключения, посредством психиатра, скандала, обвинений. Криков, слез! Это была безрассудная злость. За нее Шизунэ становилось невыносимо стыдно. И виделось поверх, отчетливо: он попал под машину — синие медицинские огни сменяются черным тюльпаном. Он покончил с собой — лежащее на козырьке подъезда тело закрыто белой простыней. Он утонул — сморщенная разбухшая кожа. Он… Он и только он. Неизвестно почему выросший мальчик, который когда-то держался за яблочную дольку обеими ручками. Почему вокруг столько опасностей, а он не желает их сторониться? Душу выкручивало в жгут, умелые прачки — страх, совесть и любовь, выжимали из нее последние капли надежды. Безумная тьма кралась по пятам. Сна не было. Был черный кофе, ожидание и боль. Услышав в очередной раз — абонент не отвечает, — Шизунэ начала обзвон. Обычная процедура — больницы-морги. И поймала себя на мысли — если в каком-нибудь морге ей сейчас скажут — да… Станет легче. Следом потянулось — боже, какие страшные мысли… Шизунэ аккуратно положила трубку на стол, поднялась и деловито перебрала листочки цветущей на подоконнике азалии. Над распахнутыми ранами нежных цветов сгущался иссиня-черный вечер. Так же деловито она собралась, скупыми движениями расчесала волосы и застегнула длинный легкий плащ на все пуговицы. В сумочку любовно уложила давно написанное заявление — все ждала разрешения Наруто. Теперь это заявление могло стать ее козырем. Адрес был известен давно. Осталось только поставить Саске перед фактом — заставить его найти и вернуть Наруто. Страх изъел ее принципы в труху. Она выскочила в подъезд, неловко захлопнув за собой дверь, — голова кружилась, сердце словно распухло и билось слишком часто, мучительно. Эхо раскатилось по лестницам, отталкиваясь от выкрашенных в зеленый и исцарапанных матом стен. Кнопка лифта утонула в своей панели, но в ответ не раздалось ни звука. Шизунэ нажала еще и еще раз — безрезультатно. Пришлось спускаться по лестнице, прижимая сумку к боку. Губы пересохли. Сверху загрохотало, загремел мужской смех и невнятная ругань. Шизунэ чуть не задохнулась. Остановилась, держась за перила, и заледеневшей рукой вытащила из сумки пузырек валокордина. Зубами сорвала защитную пластиковую пробочку, сделала глоток. Острый спиртовый запах наполнил воздух. Мерзкий вкус. Она подняла голову. Внизу кто-то был. Она чувствовала обостренно — страх быстро возвращает человека в животное состояние. Она понимала — там, внизу, угроза. Сил подняться обратно не было, и она так и осталась стоять, вцепившись в перила, испуганная и совсем жалкая. Узнала его сразу — парень, который взглядом распластал подсохшие корки на повзрослевшей душе. Сдержанно-медленный. Кажется — боится дать волю своим движениям и наслаждается этим. Теперь Шизунэ могла рассмотреть его досконально. Несправедливой красоты лицо — такие черты не должны даваться людям с глазами демона. Она не могла поймать выражения этого лица — видела светлые губы, оттененные черным скулы и ретушь ресниц, но не могла сложить увиденное в картинку. Он словно расплывался, отказываясь показывать себя настоящего, а по отдельности — его губы, ресницы и глаза ничего не значили, и снова — этим он наслаждался. Он должен был проскользнуть мимо, как опасный и заточенный до остроты бритвы ветер. Он должен был обойти ее, не прикоснувшись ни плечом, ни бедром. Но он остановился прямо перед ней, и Шизунэ с ужасом поняла — он выше ее на голову. — Где Наруто? Не отрываясь, она смотрела на его губы. — Вы не похожи, — сказал Саске, — но пугаетесь одинаково: замираете. Выражение глаз. Это воспитание. — Его нет дома, — покорно сказала Шизунэ — так же она отвечала всем, кто когда-либо хотел наладить с Наруто дружбу. Опасалась. Ответ получился автоматическим, но следом покатилось-понеслось: столько ночей представляла, как с наслаждением вцепляется ногтями в чужое лицо, рвет и царапает — материнское, жестокое билось в ней, полусумасшедшая дымка, заставляющая защищать своих детей — любым способом. Тот инстинкт, который камня на камне не оставляет от инстинкта самосохранения. — За что ты его?.. — выдавила она. — За что?.. Еще немного — и соберется с силами, выскажет все, что думает, заставит бояться, просить, унижаться — в сумке подписанное заявление. Сверху загрохотало. Посыпалась мелкая пыль. Саске поднял голову и вдруг взялся за плечи Шизунэ, сильным движением повлек ее за собой. Она не сопротивлялась, только крепче вцепилась в бесценную сумку. Страх мешал дышать. Страх и запах валокордина. Саске втиснул ее в угол, сам стал напротив, закрывая. На лестнице появился огромный и неуклюжий угол обитого бордовым дивана. Под ним согнулись каменные плечи грузчика. — Не пройдет! — крикнул он куда-то наверх и снисходительно оглядел Шизунэ. — Впихнем! — донеслось сверху. — Шкаф еще. — Куда, бля… — разочарованно сказал грузчик. Диван и впрямь был чудовищным — огромным, с драконьими ножками и толстыми валиками подушек. Он колыхался в лестничном проеме, как багряный Фафнир. С него сыпалась труха и пыль. Второй грузчик показался не сразу. Его налитое кровью лицо замаячило наверху. — Разобрать его, — с ненавистью сказал он. — Нельзя. Вдвоем они поволокли диван вниз, отдуваясь и хрипя. Саске расставил руки, упершись кончиками пальцев в холодные стены. Повернул голову. — Заденешь — убью. Грузчик прищурился. — А-а-а-ху-ел? Шизунэ, сжавшаяся в углу под телом Саске, испуганно вздрогнула. В голове пронеслось — если начнут скандалить — грузчикам можно дать сотню или две… А то ведь покалечат парня. Вон какие… в дубовых узлах мышц. Саске смотрел в чужие глаза со странным выражением — словно собиралась мозаика. Зрачки заострились, а потом распустились черным опасным провалом. — Хуй с ним, — неловко сказал грузчик напарнику и отвернулся. — Взяли. — Что ты там говорила? — переспросил Саске, снова поворачиваясь к Шизунэ. Шизунэ молчала. Ей нечего было сказать. Она могла бы вступить в борьбу с подростком — с обязательным чувством своего превосходства. Легко представляла себе, какие слова можно сказать развращенному мальчишке, как можно было бы на него нажать, напугать… Шизунэ не знала, что делать с молодым мужчиной, закрывающим ее сейчас от неловких движений грузчиков. Череда наивных ошибок. Игра двоих мальчишек, один из которых дурно воспитан или любовь Наруто к сильному человеку? Его силу она чувствовала кожей. Вместе с запахом одеколона, металла и чего-то горького. — Ничего, — покачала головой Шизунэ. За спиной Саске грузчики обрушили на пол угол дивана. Бордовые подушки посыпались на серый грязный пол. Поток мата относился не только к мебельной продукции, но и ко всяким «уродам», мешающим людям работать. Саске не обернулся. — Так где Наруто? — С ним все в порядке, — твердо сказала Шизунэ. — Тебе этого достаточно? Жаль, что по его глазам невозможно понять ни одной его эмоции или мысли. Опустил голову, словно с облегчением отпуская последние сомнения. — Но у меня к тебе много вопросов!.. Зачем? Он же тебя младше… я виновата — я никого к нему не подпускала, он на книгах вырос… У него столько иллюзий! Зачем? Саске слушал с холодным интересом, но отвечать, видимо, не собирался. Шизунэ расстегнула сумку. — Вот. Смятый уже лист с написанным ей заявлением. Саске жестом показал — не надо. Понял. — И что? Ты свою жизнь не боишься так погубить? Не ищи его, пожалуйста, а я не буду ничего делать, я закрою на все глаза, только не ищи его, хорошо? В его глазах отразилось что-то, похожее на снисходительность. — Не поможет, — сказал он. — И что? — совсем растерялась Шизунэ. — А как?.. — Никак. Саске обернулся. Лестничная площадка уже опустела. Ругань и грохот переместились на этаж ниже. Он отстранился. — Если с ним все в порядке, то я тоже спокоен, — коротко сказал он. — Это все. И, уже спускаясь вниз по лестнице, добавил: — Вы совершенно не похожи. Чуть улыбнулся. Шизунэ осталась стоять в углу, прижимая к себе расстегнутую сумку и смятый лист бумаги. Лист она порвала на длинные лоскуты, наслаждаясь звуком рвущейся бумаги — словно электрические разряды… И дело было не в неудавшемся шантаже, а в том, как он сказал — «я тоже спокоен». Словно спаянный с Наруто воедино невидимой нитью… А еще Шизунэ ощутила противоестественную гордость, от которой сама же залилась гневной краской — ее мальчик был способен жить с таким человеком. Потом в голову полезло совсем уж женское, для нее редкое — сделать новую стрижку, что ли… Или выкинуть старый плащ и купить кожаную короткую курточку? Ноги еще ничего… Каблучок и тонкие колготки. С такими мыслями она вернулась в квартиру. Снова заварила крепкий кофе. Тени заметались по бежевым обоям, от чашки шел уютный пар. Она неожиданно успокоилась — да, у нее с Наруто нет общей крови. Да, внешне — никакого сходства, да и характеры… Саске сказал — воспитание. Наруто пугается так же, замирает и выражение глаз… Это не стереть и не уничтожить. Это то общее, что связало неродную мать с неродным сыном так крепко, как порой не связывает кровь. Шизунэ пила кофе маленькими глотками и снова и снова прокручивала в голове встречу с Саске. Он вряд ли солгал — ему действительно больше ничего не нужно. Значит, Наруто ничего не следует знать. Наруто вернулся утром. Шизунэ, занятая уборкой, вышла навстречу с радужной метелочкой, театральным жестом ткнула ею ему в нос. — В следующий раз предупреждай, — сказала она. — В моргах меня уже по голосу узнают. Наруто хотел было проскользнуть мимо, но что-то новое в ее тоне его остановило. Он поднял глаза и увидел сдержанную улыбку. — Есть будешь? — Буду, — настороженно ответил Наруто. — Ну куда ты мне эту пыльную щетку тычешь… — Не помрешь, — возразила Шизунэ. — Все равно — в душ. Она была права. Утомленное тело под жесткими прохладными струями постепенно налилось обновленной свежей силой, соскользнула с запястий и лодыжек муторная едкая боль, дыхание выровнялось. Наруто с наслаждением оттер кожу губкой, постоял несколько минут, опустив голову и слизывая с губ легкие капельки. Выйдя, обнаружил — джинсы уже крутятся в стиральной машине. — Штаны, — Шизунэ кивнула куда-то на диван. Пришлось влезать в бежевые штаны, испещренные молниями. Любимая оранжевая футболка снова впору. Похудел. Утро мяло лен солнечных лучей. Над крышами пятиэтажек смешалась синева и золото. — Я поем и сразу уйду, — предупредил Наруто, забираясь в свой любимый уголок. — Хорошо, — Шизунэ рассеянно перевернула лист утренней газеты. Наруто взялся было за бутерброд, но отложил его в сторону и поднялся, отводя руками широкие хрустящие листы газеты. — Я не мог с тобой разговаривать, — искренне сказал он. — Прости. Но ты была такая испуганная, что я слов не находил. — Ты тоже не очень хорошо выглядел. Наруто посмотрел на свои руки и виновато спрятал их под стол. — Дай совет, — попросил он. — В куртке жарко…, но мне надоело, что люди на это смотрят. — Зайди в спортивный магазин, — подумав, ответила Шизунэ. — Купи напульсники. И не калечь себя больше, ради бога, самому же неудобно. Наруто кивнул, расправился с завтраком и выскочил в прихожую. Шизунэ принялась убирать со стола опустевшие чашки и блюдца, но вдруг замерла. — Ч-черт! — Сколько экспрессии… — Мам! Дашь денег? Я с карточки сниму — верну… Для Саске утро началось со звонка. Телефон вибрировал рядом с подушкой, вынуждая выбраться из очередного мутного сна. Выбрался. В солнечных дорожках, расчертивших комнату, плясали пылинки. Саске дотянулся до телефона. — Понедельник, — возвестил Тензо. — Я недалеко — подбросить на работу? Хаяте тоже где-то в том районе. Толкаться в метро не хотелось. — Подбрось, — сказал Саске и оборвал звонок. Он не любил телефонные разговоры — не видя человека, терял большую часть своей проницательности. Раздражало. Джип Тензо сиял. Тензо с гордостью провел рукой по капоту. — Помыл, — с нежностью сказал он. Саске пожал плечами. Он не видел смысла в машинах и уходе за ними. До склада добирались окольными путями. Утренние пробки действовали на нервы, но Тензо поправил положение — всю дорогу сыпал короткими байками, заставляющими улыбнуться даже Саске. Байки эти не обходились без кровавых подробностей, и неподготовленный человек вряд ли не ощутил их страшной двойственности, но Саске не относился к людям, считающим смерть и увечья запретной темой, поэтому его позабавила и стокилограммовая медсестра, удовлетворяющая свою страсть на парализованных солдатах, и офицеры, проверяющие качество трофейной пищи на своих подчиненных. Тензо умел рассказывать. Меткими яркими мазками создавал картинку и вплетал в нее живые, полные иронии диалоги. Саске слушал, попутно справляясь со снова забарахлившим чувством целостности. Собирал свое «я», как винтовку — в несколько металлических щелчков. Слова Шизунэ вернули ему сон и очистили мир от серой дымки. Дышалось намного легче. — Хаяте сегодня документы забрал… там один спорный момент есть. У тебя со здоровьем точно все в порядке? Неврозы всякие, психозы… Сифилис, СПИД, шизофрения?.. Глаза его смеялись. — В порядке, — коротко сказал Саске. — Ну да, — согласился Тензо, закуривая. — Резонно… Сифилис маньякам, СПИД пидарам. — Бесишь, — лениво сказал Саске, прикрывая глаза ладонью — солнце било прямо в глаза. — Бурно реагируешь, — хмыкнул Тензо. Возле ворот склада стояла, уткнувшись носом в мусорные баки, оливковая «хонда». — Мастер парковки, — ухмыльнулся Тензо. В открытой двери «Хонды» сидел Хаяте, надвинув на лоб туго завязанную бандану. Из салона била музыка. Хаяте играл в старенький, перемотанный скотчем тетрис. — Сорок тысяч очков! — крикнул он, демонстрируя экран игрушки. — Магистр, — одобрил Тензо. — Дай сюда. — Отъебись, — дружелюбно сказал Хаяте. — Лучше перепаркуй меня нахер из этой помойки. — Под камеры поставь, — посоветовал Саске и показал в сторону. Синий весенний «Сузуки»… Хаяте выбрался из машины, не отрывая глаз от игрушки. — Здесь предел-то есть? — спросил он. — Нет предела совершенству, — заметил Тензо, занимая его место. — Ты документы привез? — А то. Он повернулся к Саске. — На, читай. И подал ему тяжелый конверт. Саске распаковал конверт, отошел к джипу и разложил листы на его капоте. В документах сообщалось, что он поступает на год обучения в заведение закрытого типа, с последующим заключением долгосрочного контракта, оплачиваемого в рамках договоренной суммы. Пятнадцать процентов «договоренной суммы» причитались «заинтересованным лицам», которыми оказались Тензо и Хаяте. Саске поднял голову и посмотрел на Хаяте. Тот, не отрывая глаз от тетриса, спросил: — Тебя это сильно волнует? — Нет, — сказал Саске и взялся за новый лист. В его правах значилось право на бесплатное обучение, получение той самой суммы, страховка, единовременные выплаты в случае ранений и увечий, единовременные выплаты родственникам в случае его смерти. Если таковые — родственники — имеются. — Имеются? — спросил подошедший Тензо. — Нет. Льготы в рамках действующего законодательства. В обязанностях — невозможность разорвать контракт, безукоризненное выполнение требований и правил, нераспространение любой полученной информации. Идеальная схема. — Тебе только подписать, — сказал Хаяте, прикрывая ладонью экран тетриса. — Солнце, блин… Саске не ответил. Он развернулся и смотрел куда-то в сторону. Хаяте и Тензо тоже повернулись, и Тензо недовольно покачал головой — чуть заметно. А Саске забыл о листах, контракте и вообще, обо всем, что творилось вокруг. Он больше не был один — напротив стоял Наруто.