Склад

У неба существует изнанка. Перевернутое высотой, оно расстилалось ватным долом, украшенным белоснежными гейзерами, пенными валами, ломкими впадинами и трещинами. Над изнанкой неба ярко синело. Солнце катилось елочным шариком. Алые и золотые брызги ближе к вечеру сменились лиловым и свежим розовым. Полет подходил к концу. Накренилась линзой выпуклая даль, с тихим жужжанием выпрямились подкрылки. Стюардессы напомнили о ремнях, сонные уставшие люди принялись хлопать откидными столиками и потягиваться. Уютная темно-синяя колба салона стала тесной, и небо отступило, выбросив на поверхность ровные квадратики полей и шахматные фигурки пригорода. Озера блестели ртутными кляксами, непокорно вились реки, огибая тронутые оранжевым лиственные леса. Руки коснулось что-то теплое, медленное — Омои выпутывался из флисового пледа, еще толком не открыв глаз. Мимолетное прикосновение, но Наруто ощутил все тепло его сильного тела, ощутил так, словно проснулся с ним вместе, укрытый одним одеялом, на смятых подушках, в неопределенных еще утренних ласках, мягкими еще губами ища его губы… Подумалось: было бы неплохо провести с кем-нибудь ночь. Настоящую, полноценную. Посидеть вечером вдвоем, погасив все лампы, в темноте нащупывать то линию бедра, то плечи, сжимать коленями, трогать губами изгиб шеи, прижимая рассыпавшиеся на затылке волосы. Молча, без пояснений и недоверия. И пусть за окном шумит дождь. Осенние листья падают на завитки резной ограды, и в доме греется тишина, в которой так отчетливо слышится чужое дыхание. Потом перебраться на кровать, поделить на двоих маленькую ее территорию, создав прямоугольник гетто, окруженного темнотой. Часть мира — всегда целый мир. С запахом ткани, со складками простыни, с подложенной под затылок ладонью — чашей для чужого сознания. Прижаться лбом ко лбу, вглядываясь в глаза… А там — отражение твоих глаз, и сомкнулось черное с синим, противоестественно, но навсегда облив палитру ночи концентрированным счастьем. Держаться за пальцы, проводить по запястьям, слушать шум дождя и стук сердца. Снова набраться сил и говорить: люблю. Хочу. А утром проснуться вместе, в горячем сплетении, со спокойной отмытой душой… Начать заново? Тогда не стоит представлять глаза такого цвета. — Сколько можно?.. — Омои перегнулся через Наруто, бесцеремонно опершись рукой о его колено, и выглянул в окно. — Чего он разлетался? — Говорили же, — вспомнил Наруто голос стюарда. — Правительственный рейс какой-то. Нельзя садиться. — Добро пожаловать домой, называется, — вздохнул Омои и откинулся на спинку сидения. — Чем еще нас родина встретит? — Дождем. Ближе к земле темнело, густело, волоклось серыми клочьями, похожими на невыжатые тряпки. — Куда поедем? — не унимался Омои. — К тебе? Сакуре позвоним — пусть пожрать что-нибудь сделает толковое? Не звонил еще? Или к Шизунэ в первую очередь? Наруто отрицательно покачал головой. — Обойдемся пока без них, — сказал он. — Возьмем номер на двоих… Сколько тебе понадобится времени, чтобы разыскать нескольких человек? — Смотря каких, — пожал плечами Омои. — Смотря зачем. — Для меня. — Неделю, — прикинув, ответил Омои. — Наруто, мне так надоело жрать в отелях… — Потерпи, — сказал Наруто, помедлил и повернулся к другу. — У тебя другая жизнь есть, Омои? Почему не рвешься домой, своих повидать? — Не люблю я дома сидеть… Не умея привязываться к вещам и местам, не имея прочных связей и желания их заводить, Омои все же крепко держался за Наруто. За него держались многие, нащупав в нем источник чего-то жизненно-необходимого, важного, словно свежая донорская кровь. С ним было лестно поговорить, приятно понаблюдать за поведением и жестами, послушать хрипловатый голос. Наруто был одинаково внимателен со всеми, начиная от случайных знакомых, заканчивая журналистами, которых недолюбливал даже Омои. Он спокойно относился к экстравагантным дорогим тусовкам, не теряясь и не пытаясь выделиться, сразу же занимал свое место, и Омои оставалось только изредка находить его глазами. За столиком с молоденькой байкершей-феминисткой. С нетерпеливым бойким рекламщиком, руками рисующим грандиозные проекты. Со степенной благотворительной дамой, в повязанном напоказ шелковом платочке серебристо-оранжевого цвета. Люди вокруг него — разные, — мелькают, словно карточная колода в руках шулера. Наруто остается тем же. Выслушивает доброжелательно, улыбаясь. Синие глаза искрятся, но глубины в них нет. В общем, он согласен и с байкершей — действительно, черная помада и кожаное белье непременный атрибут образа бесстрашной мотоциклистки. Он согласен, но байкерша почему-то под конец краснеет и берется за третий бокал шампанского. С рекламщиком — соглашается молчанием, и в итоге тот теряется в тишине, путается и стыдливо умолкает, а Наруто улыбается и отходит в сторону. Согласен и с благотворительной теткой, наклоняет голову, высказывая заинтересованность, и смеется, когда тетка называет его «бедным храбрым мальчиком, воюющим за жизнь». Смеется, но тетка отводит глаза и нервно дергает узел своего платочка. А потом они подходят к нему снова. Байкерша — с удовольствием демонстрируя любимого плюшевого ежика, живущего у нее в рюкзаке. Рекламщик — узнать, сколько литров топлива жрет модифицированный болид, а благотворительная тетка с рецептом домашнего торта. Люди вокруг него не боялись быть собой, и чудесное ощущение освобождения от масок делало их доверчивыми, дружелюбными и — навязчивыми. Маленькие слабости, которыми они жили, Наруто воспринимал с обостренной справедливостью, а наносное, наигранное распознавал с удивительной быстротой и начинал вглядываться в глаза человека, ища настоящее. Люди же удивительно доверчиво и безбоязненно вручали ему свои истинные обличия. Все они оказывались неплохими, беззлобными, как ни пытались они сначала убедить в обратном, гонясь за оригинальностью светского образа. Исключения были. Были девушки, расписавшие хитросплетение любовных и интимных отношений в свод правил и законов. Они всегда были молоды и прелестны. Именно — прелестны, намекающей юной свежестью. Девушка красивая — слишком завершенная форма, чтобы возбуждать воображение. В незавершенности прелести таился умелый расчет, в умении слушать и задавать вопросы — иллюстрация женского неглубокого, но стойкого ума. Они умели правильно польстить, удачно ошибиться, вовремя улыбнуться и порой подходили к заветной черте так близко, что Омои уже начинал прикидывать новую статью расходов. От этих девушек снятия масок можно было не ждать, да и ни к чему это было при безукоризненности их исполнения. Наруто общался с ними с удовольствием, сквозь которое, однако, сквозил молчаливый не-интерес. Он его не высказывал ни словом, ни жестом, но рано или поздно становилось очевидно — его что-то держит, закрывает от ярких впечатлений и эмоций, скрадывает его реакции. Тот же щит берег его в общении с другим типом девушек и женщин. У них не было в заводе изысканных приемов и методов, тайн и загадок. Это были те, кто привык между бокалами шампанского увлечь за собой в полутемный номер и там, раскинувшись на простынях, принять одноразово — затем, чтобы потом вернуться в залу с улыбкой на припухших губах и кошачьей поволокой глаз. Они редко пользовались своими приключениями в угоду пиару или ради шокирующего интервью. Им важен был этап — и собственная отметина на красивом преуспевающем мальчике. Внешность Наруто быстро вывела его за пределы спортивных обсуждений. Самый придирчивый светский репортер мог назвать его всего лишь «ярким» и на этом остановиться, но приложенное к статье фото делало эту характеристику крайне неудачной, а рисковать никто не хотел. Не было в Наруто журнальной яркости, не было сытой красоты, наведенной деньгами, не было запоминающихся женщинам суровых черт. Было то, что трогает быстрее, схватывается взглядом моментально, и надолго остается в памяти: мальчишески распахнутые глаза, выведенные плавно скулы, нетерпеливое ожидание чего-то важного, намеченное уголками губ и бликами в синеющем зрачке. Идеальность пасовала. Описание «голубоглазый блондин» звучало убого. У Наруто были свои цвета, свой свет и своя синева, штучный товар, выделяемый природой лишь в самом крайнем случае. Омои боялся поначалу, что у парня сорвет крышу от избытка внимания, и покатится по известному пути: шлюхи, наркотики, бездумные траты… Но Наруто был словно заколдован — живущая в нем отстраненность и чувство ответственности за людей, которые ему доверяли и составляли команду «Лонгина», не позволили похерить все таким банальным путем. Он вскользь бросил как-то: уже пройдено. Омои поверил на слово, не зная, что таким образом Наруто сравнил свою прежнюю клубную жизнь с Суйгецу и нынешнее почтенное общество. Личная жизнь Наруто вызывала немало пересудов, и высказалась даже яркая идея о его гомосексуальной связи с собственным постановщиком, но быстро угасла. Принципиальная неразборчивость Омои в связях с женским полом не дала ей подпитки. За три года ажиотаж не угас. Наруто, сам того не подозревая, вывернул наружу такие пласты человеческих интересов, что запихать их обратно не было никакой возможности. Перебиралось все: от биографии до привычек. О первой часто с изрядной долей яда и обязательным подчеркиванием прежнего места работы и сказочно свалившегося богатства. О вторых — с жадностью исследователей феномена. Выворачивалось наизнанку, расстилались новые поля гипотез и предположений о специально спровоцированных в рекламных целях приступах эпилепсии. Хвалили и оценивали с положенной долей взрослого скептицизма, предрекали быструю гибель, обвиняли в безумии и показухе, но следили с жадностью, не отказывали в помощи, предоставляли лучшее, искали объяснения — с настойчивостью, присущей тем, кто желает стать первым разгадчиком непонятного и непонятого. Настаивали на медицинской экспертизе, искали обман, но — вкладывали деньги, предлагали сотрудничество, подбадривали… А ведь это была только видимая часть айсберга… Были и те, кто следил за трансляциями, сжимая в руках уголки больничной простыни. Наруто довольно беспечно относился к разносолам газетчиков, точно зная, что на самом деле из себя представляет и не примеряя на себя выписанное в статьях и обзорах. Наруто серьезно относился к тем, кто оставался в тени. Взяв в руки листочек с написанными именами и фамилиями, Омои понял — Наруто ищет оценки своей жизни у тех людей, кто не заинтересован в нем из личных или денежных мотивов. У тех людей, кто знал его еще по складу. — Сделаем, — сказал Омои, сворачивая листок. Наруто поблагодарил кивком и снова повернулся к окну. Навстречу самолету уже катилась посадочная полоса. Серое небо лежало на городе, притушив своей тяжестью яркие гербы обязательных поздних клумб и желтизну кленов. Воздух леденил. Омои морщился, с досадой стряхивая с ежика светлых волос мелкую морось. Наруто смотрел на город с надеждой и опаской. Он выжидал неделю, ни разу не спросив об успехах в поисках, но нетерпение выдавала болезненная неприкаянность. Шатался из угла в угол, садился на диван, замирая в неудобной позе, но потом снова вскакивал и принимался бродить. — Успокойся, чума, — ворчал Омои. — На чем ты работаешь, вечный двигатель хренов… Ляг спать уже! — Херня всякая снится… — Валерьянки попей! Наруто действительно снились тяжелые сны: оскаленные пасти трехголовых псов, железные шипы на дне пропастей, черные хребты адской радуги… Спать мешала и все усиливающаяся головная боль, от которой перестали спасать даже сильные обезболивающие. Вечерами, укрываясь холодным одеялом и вытягиваясь на холодной простыне, он все чаще возвращался к своей фантазии о теплой ночи вдвоем, расцвечивая ее все новыми и новыми деталями. Прорисовывалась откровенность, сглаживались округлые очертания, выявляя беспощадное желание быть близким настолько, что даже кожа покажется лишней преградой. Представлялся некто, за кого без преувеличения отдал бы свою искрящуюся опавшими блестками жизнь. Наруто пошел на уступку самому себе — да пусть его, выдуманного «некто», тоже зовут Саске — от этого имени сжимается в солнечном сплетении судорожный сладкий ком. Пусть внешность будет той же, пусть будет та же утомленная желанием выступившая матовая тень век, та же косая прядка волос у виска, те же губы и тот же ночной взгляд. Но это — не тот Саске, это другой человек, чуткий, способный беречь и любить. Виделась взаимность, доведенная до абсолюта: крепко сжатые пальцами плечи и размыкающиеся губы, с теплым и знакомым вкусом спермы. Согретая ей влажность чужого рта, медленное сглатывание — принял. Общее. На двоих. Так и Саске говорил — совершенная откровенность… Приходилось переворачиваться на живот, вдавливаясь возникшим стояком в жесткий матрас, тихонько подтягиваться на руках, вцепившись в его кромку. Неудовлетворенный жар сушил губы, желание болезненно ныло. Плечи спящего неподалеку Омои мерцали гладкой бронзой. Его примятые волосы ближе к шее превращались в плотный колючий плюш. Приходилось подниматься и переться в ванную — от греха подальше. Белоснежный кафель и пластик делали ванную комнату похожей на нутро жемчужницы-альбиноса. Перламутровые блестки сияли на никеле шлангов. Зеркало, отсвечивающее серебром, искажало реальность, и Наруто казалось — нет, это не он… Не он опускает голову и крепко закусывает губу, чтобы не выдать себя стоном. Не он смахивает сейчас на идиота, уходя тайком подрочить вместо того, чтобы расколоть еще одного гомофоба: опыт-то есть… Его внутренний голос становился голосом неведомого, запертого в пустой и темной комнате — Наруто не узнавал его, не узнавал себя, и с ужасом слушал подначки и насмешки: голос издевался. Дай интервью, говорил голос. Скажи — моя личная жизнь необыкновенно увлекательна и разнообразна. Скажи — я каждую ночь дрочу в ванной, насмотревшись на плечи и спину напарника и вспомнив о прохладных губах насильника, показавшего, на что похожа настоящая откровенность… Наруто цеплялся свободной рукой за край раковины, закрывал глаза, пытаясь увидеть в себе обладателя этого насмешливого голоса, но видел лишь темноту, в которой поселилось его искалеченное «я». Пальцами второй руки он коротким движением проводил по уздечке, по горячей головке, налитой до болезненной гладкости. Запястье немело, зеркало напротив отказывалось отражать, покрываясь туманной дымкой от пара бившей в раковину тяжелой водяной струи из открытого до отказа крана. Потом, когда оргазмом прошивало тело от члена до затылка и слабели на несколько секунд перехваченные напряжением ноги, он приподнимал залитые спермой пальцы, и, не глядя, подставлял их под воду. Голос умолкал. Блики на стенах гасли. Вместе с пульсирующей в висках кровью подкрадывалась такая же пульсирующая головная боль. Омои спал, раскинувшись на кровати в позе беспечной пантеры, прекрасно сочетающей силу и тяжесть большого тела с змеиной гибкостью. Шрам внизу его живота походил на вживленный в кожу клинок. Странное дело — он не просыпался, когда Наруто бродил по комнате в поисках ненужной ерунды, не просыпался, когда тот вскакивал среди ночи, чтобы проверить какую-нибудь догадку с помощью Интернета, когда раздавался звонок на его телефоне, когда Наруто ронял что-нибудь, разбивал или искал, переворачивая ящики и хлопая дверцами шкафов. Просыпался, когда Наруто сидел тихо, еле дыша, сжимая нестерпимо гудящие виски пальцами. Так случилось и в этот раз. Наруто не успел забраться обратно в свою кровать, как Оиои потянулся и открыл глаза: — Голова болит? — Да, — сдержанно ответил Наруто, заворачиваясь в одеяло. — Не надо таблеток, не помогают уже. Омои помолчал, глядя темными глазами в потолок, и сказал: — А я одного нашел… Даже номер телефона. — Вот урод, — возмутился Наруто, приподнимаясь. — И чего молчал? — Не хотелось по частям работу сдавать. — Кого нашел? Кибу? — Сая. Сай мало изменился. Чуть вытянулся, чуть повзрослел, и черное строгое пальто с поднятым над белым шарфом воротником смотрелось на нем как на преуспевающем клерке. Короткие черные волосы оттеняли умное усталое лицо с провалами красивых сумрачных глаз. Вытянутые в неулыбчивую нитку губы серели. Он поджидал Наруто у знакомых парапетов набережной, сложив руки на ледяной каменной поверхности. За его спиной менялись и спешили разноцветные фигурки прохожих, и его строгая неподвижная фигура казалась единственной необходимой в блеклом осеннем пейзаже. Омои слегка подтолкнул замешкавшегося Наруто. — Иди, любимый. Наруто подошел, почему-то стесняясь своей оранжевой куртки и спрятанных под козырьком бейсболки глаз. Бейсболку он, впрочем, снял и сцепил пальцы на ее неподатливой жесткой ткани. Сай посмотрел на него без удивления и без проблеска дружелюбия, так, как смотрят на человека, с которым проводят многочасовой перелет на соседних сидениях. Наруто протянул руку и пожал протянутую в ответ — узкую, с мягкими сочлениями пальцев. Омои остановился поодаль, по неожиданно всплывшей привычке ища в карманах пачку сигарет. Не нашел, вспомнил — сплюнул. — Хорошо, что ты обо мне вспомнил, — мягко сказал Сай, отворачиваясь и пряча лицо в воротник пальто. — Но странно. — Ничего странного, — сказал Наруто, становясь рядом с ним и тоже опираясь о парапет. Внизу плыли маслянистые городские волны. — Я хочу разыскать всех. — Всех? — Сай повернул голову и вгляделся в лицо Наруто оттененными густыми ресницами глазами. — Абсолютно всех? Омои нашел развлечение — завалявшуюся в кармане аптекарскую резинку и принялся было запутываться в ней пальцами, но на этих словах насторожился и оставил забаву. — Да, всех, — спокойно ответил Наруто. — Тебя, Кибу, Недзи, Шикамару. — Еще Сакура, — тихо сказал Сай, близоруко рассматривая рукав своего пальто. — В смене было шесть человек. — Сакура… о ней мне все известно. — Наруто решил не вдаваться в подробности, положил на парапет бейсболку и прижал ее локтем, защищая от порывов сырого ветра. — Красивая девушка, — вдруг сказал Сай. — Ей просто не повезло. Надеюсь, ее жизнь наладилась. Наруто вспомнил об одинокой хозяйке большого дома, о замках и шлагбаумах охраняемого поселка, покачал головой. — Не уверен, Сай, — ответил он. — Хотя… не жалуется. — Она тебя любила, — продолжил вспоминать Сай. — Еще с зеркал. — Пудрениц. — Извини. Да, пудрениц. В девушках любовь видна очень хорошо, она выходит за пределы их тел. Она много фантазировала, многого хотела… Жаль, что ты думал совершенно о другом… — Это не от меня зависело, — остановил его Наруто. — Кстати, ты с кем-нибудь связь держишь? Мне было бы проще искать. — Зачем? — улыбнулся Сай. — Как сам видишь, людям, которым осталось только вспоминать об общем прошлом и не о чем поговорить в настоящем, встречаться незачем. После твоего ухода наша смена продержалась недолго. Месяца два. Потом все разошлись кто куда. — Не я же вас всех держал, — возразил Наруто. — Не ты, — согласился Сай. — Не ты был причиной. О чем еще поговорим? — Ты… все еще самоубийца? — неловко спросил Наруто, невольно ища глазами шрамы на его запястьях под приподнявшимися рукавами. — Ты тоже, — безразлично сказал Сай. — Между нами нет никакой разницы. — Вот не надо, — вмешался Омои, уронив резинку. — Никто ему умереть не даст. — Мне тоже не дают, — спокойно сказал Сай. — И я тоже по-своему благодарен. Наруто, у тебя еще вопросы? — он зябко повел плечами, и Наруто заметил, что пальцы и губы у него начали синеть. — Если это одно и то же, — медленно сказал он, — то и причины должны быть одинаковы… Зачем я это делаю? — Не знаю, — честно ответил Сай. — Мне непонятно желание решать вопросы такой направленности. Лучше спроси у себя что-нибудь по настоящему интересное. Почему небо синее, к примеру… Или — смог бы ты простить человеку убийство. Вот здесь есть над чем подумать… А думать о том, зачем ты сделал уже сделанное… Глупо. — Умник, — процедил Омои, становясь за спиной Наруто. — Небо синее, потому что все остальные цвета спектра находятся на том участке неба, который заслонен от нас горизонтом. — Сам придумал? — участливо спросил Сай. — Нет, конечно… — А ты придумай что-нибудь сам. Может, твой ответ окажется справедливее, чем остальные. Он повернулся к Наруто, поправил худой рукой свой шарф. — Я пойду. — Да, — ответил Наруто. — Спасибо. — Не за что. Наруто еще долго смотрел вслед его строгой черной фигуре, на которую изредка ложились яркие желтые пятна облетающей листвы. — Будем считать, что первый блин комом, — нарушил молчание Омои. — Что это за сектант, мать его? Что за пудреницы? — Долгая история, — отозвался Наруто, не отрывая взгляда от опустевшей аллеи. — Омои… смог бы я простить человеку убийство? — Тьфу, блядь, — сказал Омои. Кибу найти не удалось. Маленький домик, так запомнившийся Наруто, был пуст. Пуст — абсолютно. Во дворе, по которому когда-то метались псы, встречавшие жильцов лаем, теперь валялись ржавые остовы кроватей и битые трехлитровые банки. Маленький огород оказался завален автомобильными шинами, скомканными тряпками и мятой алюминиевой посудой. Дверь была открыта. Узкий коридорчик с ободранными обоями и угольными матерными надписями на стенах угрожающе кренился. Доски пола ныли и визжали. Сбитый половичок лежал в углу, прикрытый старыми газетами. На кухне еще остались гвоздики и крючки, на которые хозяйка развешивала пучки ароматных трав. Мебели не было. В бывшей комнате Кибы Наруто тронул носком кроссовка какое-то красное пластиковое кольцо, запрокинул голову, не давая вылиться подступившим слезам. Омои присел на корточки, сгреб ладонью мелкие зубчатые диски, присмотрелся. — Это от часов… — сказал он выпрямляясь и отряхивая руки. — От будильника, что ли… — От времени, — со злостью сказал Наруто и вышел. Омои нагнал его уже во дворе, обнял одной рукой. — Это будет белое пятно на нашей карте, — пояснил он. — Не дергайся ты… Я нашел еще одного. — Ты как раз вовремя, — заявил Суйгецу, втаскивая Наруто в квартиру. Омои нашел его новое место жительства — на окраине города, неподалеку от Дамб. Странный двухэтажный кирпичный дом, расползшийся аж на четыре подъезда. Сальные зеленые стены, заплеванные лестницы и закопченные потолки. Возле дома в чахлых кустах лежала огромная груда битого камня и угля, немало озадачившая Омои. Ободранная дверь, болтающийся на проводе короб электрического звонка, и сам хозяин — спаленный внутренним нездоровым жаром, с блеклой сиреневатой кожей. Суйгецу неподдельно обрадовался, засуетился, громыхая на кухне кружками и металлическим зеленым чайником с черными алюминиевыми сколами. Под чайником зашипели синие лепестки газа, внутри чайника плавали куски ржавчины. — Пожрать вот нечего, — расстроился Суйгецу, хлопая дверцами пожелтевших шкафчиков. — Ты как? Ты… я читал, Наруто. Молодец… Так их всех, сук ебаных… Слова он выплевывал быстро, словно маленькие обкатанные камешки, но понять его было сложно, словно в дикцию вплелся отчетливый перестук и прищелкивание этих камешков. Губы у него оказались высушены до язв. Такие же пористые язвы синели на сгибах руки, и толстые рыхлые вены выступали с неестественной пугающей рельефностью. Омои, пристроившийся за тарахтящим холодильником, задумчиво перелистывал лежащую на нем книгу. — «Американский психопат», — негромко озвучил он название на вопросительный взгляд Наруто. — Да, — сказал Суйгецу, вытирая ладонью клеенчатую скатерть. — Слушайте, вам точно чай нужен?.. Мне уже впадлу его делать. — Точно нужен, — твердо сказал Наруто, наблюдая за его суетливыми движениями. — Я не могу, — ответил Суйгецу и сел на табурет. — Не хочу больше. Я устал… Он вдруг сомкнул ладони чашечкой и окунул в них лицо. Наруто увидел невероятное — скрылись глаза, подбородок и изъеденные губы, и осталось сидеть худое, вздрагивающее безголовое тело. — Не давай им спуску, Наруто, — глухо сказало тело. — Не останавливайся… Убей их всех… Омои щелкнул пальцем по обложке книги, присел перед Суйгецу на корточки. — Ну ты даешь… Наруто поднялся, аккуратно притушил все еще горящую конфорку, попросил, не оборачиваясь: — Тут магазин за углом… Сходи. Купи пожрать что-нибудь… Так, чтобы ему на неделю-другую хватило. — Я тебе вол, что ли? — возмутился Омои, но поднялся. — И водки, — неожиданно сказал Суйгецу, высвобождая лицо из ладоней и снова превращаясь в человека. — И водки… — повторил Наруто, глядя куда-то вдаль, за мутноватое окно, за которым пылал осенний золотой пожар. После выпитых ста грамм Суйгецу успокоился. Его движения снова стали ровными, глаза осмысленно заблестели. Он вытащил откуда-то серую выглаженную футболку и надел, расправив на худых плечах. Помогал накрыть импровизированный стол, под который пришлось приспособить тумбочку, выдвинув в центр комнаты. Пил жадно, а ел нарочито медленно, словно стесняясь своего голода, и порой окидывал показательным равнодушным взглядом толстые ломтики ветчины и красной рыбы. Омои сомневался, стоит ли к нему присоединяться, но Наруто, не спрашивая, разлил водку по трем стаканам. — Я тебя спутал, — извинился Суйгецу. — Тебя и парня из той книжки. Сейчас разобрался… Ты же у нас кто? Знаменитость. Всегда путаюсь. Что знаменитость, что герой книжки — один хуй. Нереальные чуваки. И те, и другие — полная бессмыслица, а ведь цепляют чем-то… — Я — бессмыслица? — удивился Наруто, рассматривая глубокие трещины на стенах, прикрытые вздувшимися обоями. Суйгецу поймал его взгляд. — У меня раньше приличнее квартирка была, — сказал он. — Бабкина. Поменял вот на эту. В конце концов, какая разница, где жить… — Как жить, — сказал Наруто. Суйгецу задумался. — Нет, здесь разница есть, — ответил он. — Вот когда у меня бабла было немерено после обмена, я жил лучше. Да что я тебе говорю… Сам понимаешь… На складе-то больше не въебываешь, а? Он потянул было сальные руки к штанам, но вовремя отдернул и принес из кухни маленькое полотенце. — Новый ебырь? — спросил он, кивнув на Омои. — С Саске так и не помирился? Омои удержался от того, чтобы не грохнуть книжкой по его растрепанному затылку только потому, что поймал взгляд Наруто. Тот смотрел на Суйгецу с застывшим болезненным выражением. — Не помирился, — наконец ответил Наруто. — Наливай. Сменим руки, чтобы завтра опять пить зарекся… — Не помогает, — авторитетно сказал Суйгецу, но послушался. — Я сам Саске сто лет не видел. Предпоследний раз мы с ним пили…, а в последний раз он мне какого-то кота принес и заставил бухать с его друганом. — Кота? — спросил Омои, взяв из его рук свой стакан. — Дурак, — беззлобно сказал Суйгецу. — Не кота друган, а Саске. А перед этим он мне звонил… не помню. А! Как раз он с тобой поцапался и тянул меня куда-то жрать, но я старался в завязку уйти, поэтому просто к нему приехал. Он сказал, что ты блядь последняя и вроде успокоился. — Кто блядь? — запутался Омои. — Я, — спокойно сказал Наруто. — Я блядь. Блядь такой. — Угу, — кивнул Суйгецу, — да, была у него такая фразочка… Он тревожно посмотрел на пустеющую бутылку. — А я так и не завязал… — выдохнул он. — Все как-то отодвигал. Потом перешел с пойла и пороха на белый. Пока деньги были… Теперь денег нет, винт пользую… — Ты Кибу не видел? — спросил Наруто. — Кибу? Мне он самому как воздух… — Суйгецу провел ребром ладони по шее. — Не отказался бы по старой дружбе… Не видел. — Помочь? — спросил Наруто. — Омои? — Есть нормальная клиника, — откликнулся Омои, потянувшись за телефоном. — Был у меня такой опыт с одним товарищем. Ничего — вытянули. Суйгецу искоса посмотрел на Наруто, потом на свои посиневшие руки. — Нет, — тихо сказал он и поднял глаза. — Я ведь у тебя даже денег не прошу, Наруто, а ведь мог бы… Не надо за меня решать и покупать мне чужую жизнь. Договорились? Наруто молча взял стакан. Он молчал всю обратную дорогу, глядя за окно автобуса с безразличностью поддатого человека. По обочинам стелились серые лужи, а над ними пронзительно желтела ненасытная осень. — Не думай ты о нем, — посоветовал Омои, имея в виду Саске. — Он мне и другом-то не был… — ответил Наруто. — Почему же так больно? Тупик. — Его выбор, — сказал Омои, поняв, о ком идет речь. — Все, что меня окружает — такая хрень, — с отвращением сказал Наруто и умолк. И Омои снова понял, о чем идет речь, но не знал, что ответить. Омои больше не пытался выполнить возложенное на него поручение полностью, и только после предоставить отчет, поэтому на следующий же день заявил, что нашел Шикамару. — С ним я не особо контачил, — признался Наруто, набирая телефонный номер. — Но… Сказал же — хочу найти всех. Они нашли Шикамару, но полноценной встречей произошедшее назвать было нельзя. Тот согласился подъехать к условленному месте, и подъехал на недорогой, но добротной иномарке, вышел из машины, застегивая молнию на кожаной куртке. В салоне машины осталась красивая девушка с пышными пшеничными волосами. Девушка смотрела на Наруто и Омои сквозь лобовое стекло с непримиримостью, присущей всем женщинам, наладившим жизнь и быт, и не терпевшим каких-либо неожиданностей. Встреча Шикамару с Наруто явно входила в список незапланированных неприятных неожиданностей. — Темари, — сказал Шикамару, кивая на нее. — Моя жена. Ты извини, мы торопимся… Но лишить себя удовольствия посмотреть на нашего грузчика я не мог. Он выглядел уверенным, настоящим, неотвлеченным. От него веяло размеренностью и тем цинизмом, которым часто пользуются люди, добившиеся всего, чего хотели. — Как жизнь? — спросил он. — Нормально, — ответил Наруто, внимательно глядя на него. — Соберем новую модель, рванем покорять горные тропы. Так что пожелай удачи. — Удачи, — ухмыльнулся Шикамару. — Но ты меня не понял. Я спросил — жизнь как, а не работа. — А в чем разница… — Наруто явно растерялся. — И жизнь тоже в норме, — вмешался Омои, обняв Наруто одной рукой. — Правда, любимый? — Ну, тогда бывай, — хмыкнул Шикамару, пожав плечами. — Придурок из-под подъемника… На прощание он махнул рукой и быстрым шагом пошел к припаркованной на обочине машине. — Зачем тебе это, Наруто? — спросил Омои, увидев, как темнеет неподвижный взгляд друга. — Может, к черту? Чем дальше, тем хуже. — Зато правда, — ответил Наруто и отвернулся к ряду маленьких ларьков, выстроившихся вдоль дороги. — Хочешь шоколадку? Его плечи окаменели. Следующий адрес Омои Наруто сообщать не торопился по простой причине — адрес принадлежал одному из загородных хосписов, и неизвестно было, что мог сказать умирающий парень человеку, который добровольно ставит свою жизнь на розыгрыш смерти. Наруто ждал, а Омои молчал, раздумывая. — Слушай, не виси над душой! — сердился он. — Выберись куда-нибудь! Ты мне мешаешь. Наруто послушался, натянул свою оранжевую куртку и ушел, прихватив таблетки и маленькую коробочку. Омои знал, что в ней, и стиснул зубы, но делать было нечего. Выбор Наруто… Выбор Наруто привел его в «Лонгин». Вывески давно уже не было, старые тяжелые двери принялись скрипеть, коридоры покрылись пылью. Из-за дверей давно уже не слышалось ни голосов, ни звуков, и все запахи исчезли, кроме запаха горечи театрального лака. Неизменными остались камеры, одной из которых Наруто улыбнулся. Он знал, что здесь его ждут, и не ошибся. Конан вышла навстречу, закутанная в синее боа, пышными кольцами обернутое вокруг округлой шеи. Ее каблучки стучали уверенно, тяжело. К шерстяной короткой юбке прилипли перышки завитком. — Ребенок мой, — с патетической нежностью выдохнула она и рассмеялась, доказывая, что это приветствие — простая шутка. Но обняла, прижав голову Наруто к маленькой упругой груди, защищенной лацканами пиджака. На ее пальцах в ряд леденели серебряные затейливые кольца. — Ты был у мамы? — строго спросила она. — А фиалку оповестил? — Не спрашивай, — отмахнулся Наруто. — И так с Омои прячемся, как ящерицы. В бейсболках этих… Если какая-нибудь газета докопается до того, что я здесь, Шизунэ мне голову отъест. Как она, кстати? — Она меня не любит, — глубокомысленно сказала Конан. — Она говорит, что за педофилию в нашей стране сажают. — Мне двадцать два! — Я об этом забыла, — призналась Конан. — Поэтому просто сказала, что женщины тебя не интересуют. Наруто сначала прикусил губу, потом рассмеялся. — Я тебя люблю, — нежно сказал он. — Держи. Конан подставила ладошки и получила маленькую черную коробочку, в которой могли поместиться максимум дамские часики. Вместо часиков в обитом кожей углублении лежал сияющий белой сталью сомкнутый в треугольник нож. — Ой, — сказала Конан. — Ой. Смертельно красиво. — Ага, — Наруто тоже посмотрел на нож. — Выкидушка. Если прижать к телу и нажать кнопку, лезвие пробьет сантиметров семь мяса. Уникальная игрушка. — Я могу связать тебе свитер, — задумчиво сказала Конан, рассматривая подарок. — Я умела когда-то вязать… Хочешь? — Я отдохнуть хочу, — серьезно сказал Наруто. — Я хочу, чтобы мне душу ничем не трогало. Конан кивнула, захлопнула коробочку. — Иди. Наруто столкнулся с вопросом: что считать настоящей жизнью? Тот круг, из которого стремился вырваться, те мечты, что были исполнены, болезнь, которую пытался победить и, казалось, одолел — привело ли все это к настоящей жизни, за которую после не станет мучительно больно? Голос, казавшийся незнакомым, издевательский голос… Может, это и был голос настоящей жизни? И она — не рядом с умело накрашенными девушками, умеющими подать себя по-королевски даже в условиях атомной войны? Не рядом с торопливыми репортерами, белыми крыльями самолетов и не аналог сумасшедшей дозе адреналина, выплеснутой в кровь? Не аналог эйфории, окутывающей после того как — смог, прорвался, победил, сумел? Может, из нее, настоящей жизни и ушел, ушел от алюминиевых чайников, опустевших домиков, от неразрешенных вопросов о небе… Наруто не мог сразу осознать своей ошибки, да и боль, преследующая его постоянно, усилилась. Устал рассудок, зачерствели мысли, утомилась душа. Он набирался сил для нового рывка, потаенно понимая, что не хватает кого-то важного — того, что расставит все точки и подскажет самый простой ответ… Такого человека не существовало, и не к кому было прийти, уткнуться лицом в колени и попросить правды. В мире творился сумбур, и Наруто впервые остро почувствовал недостачу в нем правильных схем. У него был другой человек. Человек, чей разум спал в пыли прошедших тысячелетий, а тело вело медленное существование в реальности, лишь изредка позволяя пробудиться острому уму. Пейн был несчастен, но принимал свое несчастье, как рябиновую настойку, смакуя и со вкусом. У него не было желания осознавать причины и искать следствия, он казался осколком скалы, сброшенным с неба для того, чтобы наблюдать за закатами. Конан любила в нем эту истинную первоначальность и верила в то, что закаты не оставляют скалу равнодушной. Наруто верил в то, что Пейн перестал ощущать боль, но все еще чувствителен к ласке. Наруто было проще — он давно нашел подход, поняв, в чем заключается слабое место Пейна. Тому, утомленному галлюцинациями и течением времени, скучно было изображать из себя страшного сильного самца в спальне жены. Ему куда проще было поддаться ласкам молодого парнишки. И он поддался, сохраняя свое превосходство, основанное на запечатанной в нем силе. Затемненный зал с рингом, утонувший в темноте за металлическими перилами, Наруто уже давно не интересовал. Его уже не пугали шприцы и дорожки порошка, странные книги и дым кальяна. Он давно не боялся Пейна, но начинал всегда одинаково — усаживаясь на полу у его ног. Терся лбом о его колени, пальцами проводил тонкие нитки тепла по лежащим на подлокотниках ледяным запястьям. — Я нашел почти всех, — сказал он сдавленно, поднимаясь выше и осторожно прикусывая зубами ткань брюк, под которыми уже выпрямлялся огромный член Пейна. — Остался только Недзи, но Омои что-то мутит и молчит, как ведьма на приеме инквизитора. — Он может быть мертв, — сказал Пейн, наблюдая за кончиком розового языка, скользящим по тонкой молнии его ширинки. — Нет, — ответил Наруто, отрываясь от своего занятия. — Это бы Омои сказал. Там что-то другое. — Ты решил разыскать всех? — Да. — И Саске? В голосе Пейна прорезались живые насмешливые тона, окрасившие серое напыление его равнодушия в стальной опасный цвет. — Я помню, где он живет, — сказал Наруто. — Но… — Что будет, если он живет не один? — продолжил Пейн. — Если он все-таки обходится без тебя куда спокойнее, чем ты обходишься без него? — Да просто видеть не хочу, — отрезал Наруто. — Растрепал нервы? Я же отыграюсь… Отыгрался, расстроенный неудавшейся попыткой притормозить душевную боль и создать себе бесстрастный вакуум. Не обошел вниманием ни одной металлической планки, ни одного кольца, вцепляясь зубами в пробитое пирсингом ухо, губы, переносицу, соски. По головке члена прошелся — зубами, тут же, впрочем, зализав причиненную боль, но не размыкая жестких пальцев, прихвативших яйца. Пейн запрокинул тяжелую голову, закрыл глаза. Под тонкими веками бегали выпуклые глазные яблоки, словно у спящего. Он наслаждался своей болью и молодым упругим телом, жар которого нарастал, становился все отчетливее, наливаясь дурманящей влажностью. — Раком, да? — спросил Наруто, укладывая пальцы между сведенных еще ягодиц, заставляя Пейна расслабиться и впустить его пальцы поласкать привычный к вторжению анус. А потом почему-то замер и засмеялся нервным жалобным смехом. — Я чуть не сказал — «девочка», — выговорил он. — В этом городе я схожу с ума, честно…