Склад

В памяти Саске Какаси оставался сильным, красивым мужчиной, с серебристым оттенком гладкой кожи, ровными линиями мускулов, редкой улыбкой и спокойным уверенным взглядом. Теперь перед ним оказался поседевший постаревший мужик, неуверенный даже в движениях, прихрамывающий. Огромная квартира поражала одиноким и пустым пространством. Казалось, здесь особо и не жили. Серые потолки, серые обои, черный прямоугольник монитора, потускневшая обивка длинного дивана. Саске же показался Какаси тонким лезвием, вопреки всем законам природы полным жизни. Жизнь в нем приобрела ту самую форму абсолюта, которую принимает, берясь за важнейшие решения. Наказующая, строгая, сильная, опасная, но невероятно красивая — в идеальности линий и цветов. Не та жизнь, что рисуется яркими красками из запасов оптимистов, а настоящая, состоящая в кровном родстве со смертью, всезнающая. Саске вряд ли понимал, какое произвел впечатление своим появлением, а Какаси не спешил ему объяснять. Он сухо предложил пройти и выпить, Саске так же сдержанно согласился все это проделать, и выбрал на диване тот самый уголок, куда обычно забирался Наруто. — Все что ни делается — делается к лучшему, — резюмировал Саске, рассматривая кубики льда в своем стакане. — Хорошо, что ты это понял, — парировал Какаси скрытую атаку. — И ты пойми, — жестко сказал Саске. Вырос мальчик. Стремительно вырос, и уже не тот, что стоял перед Наруто мартовским солнечным днем. — Не буду вдаваться в сентенции, — сказал Саске. — Из-за тебя я потерял Наруто, и с твоей помощью я могу его вернуть. Помогай. — С какой стати? — Какаси посмотрел на него и вспыхнул в опустевших глазах прежний острый огонек. — Потому что все возвращается, — сказал Саске, глядя на него в упор и ища в себе хоть крупицу отклика — не получалось. С таким же успехом можно было разглядывать бетонную стену. — Тебе откликнулось с помощью Тензо, мне откликнулось с помощью Наруто. Но ты был виноват больше, поэтому у тебя шансов нет, а у меня есть. Ты мне настолько мозги в детстве выеб, что я даже спустя семь лет не смог смириться с тем, что ты отказался от меня, а его принял. В чем была между нами разница, Какаси? Какаси хотелось сказать — не люблю брюнетов, и сбить с Саске его уверенность, но сдержался. — В возрасте. — Ага. — Саске поставил стакан на запыленную поверхность стеклянного столика. — Да не посадили бы тебя. Я бы молчал и молча тебе сосал и давал. От большого и светлого чувства. Какаси поднялся и отошел к окну. Уложил руки на подоконник и ответил, не поворачиваясь: — Не питайся мертвечиной, раз такой смелый. — Хорошо, — согласился Саске. — Ты прав. У тебя есть контакты Наруто? — Мотивы, — односложно ответил Какаси и спиной почувствовал холодное напряжение замкнутого человека. — То, что он сейчас делает — не к лучшему. Завуалировал. Вывернулся. Но он не врет. Врал бы — сказал бы напрямик какую-нибудь заготовленную заранее фразу. — У меня есть его номер, но не уверен, что действующий, — ответил Какаси, равнодушно следя глазами за скользящими по небу лоскутами облаков. — Он как-то обращался по теме машин. — Да хоть так, — ответил Саске и поднялся. Ожидая в прихожей, пока Саске застегнет куртку, Какаси, прислонившись к ледяной стене, вытягивающей из него последнее тепло, поднял глаза и сказал: — Ты знаешь Тензо. — Да, — ответил Саске, придирчиво осматривая чуть тронутые брызгами грязи кроссовки. — Дай губку какую-нибудь… Тензо на тебя насрать. И ты сам это знаешь, так что смирись и не порть себе жизнь. Обернулся уже на пороге и вдруг улыбнулся — открыто, спокойно и весело. — Не думал, что мне когда-нибудь придется тебя учить… У мобильных телефонов есть свойство — всегда хранить в себе ломтик надежды. Номера с них стираются, заменяются новыми, но пока в кармане маленький аппарат, надежда есть. Ее не изжить, какие слова не обращал бы к тому человеку, который ушел и потерялся среди толпы, чей взгляд и голос не вспомнить без напряжения. Ее не уничтожить, разбив телефон — он заменится новым, и надежда переселится туда. Сжимая его в руках, понимаешь, что когда-нибудь случится так, что по тонким нитям цифр тебя найдут, наберут номер — и снова появится в трубке полузабытый голос. Можно сотни раз обещать себе отказаться от человека, можно убить и вытоптать в себе ту часть души, которая принадлежала ему, но у души, как и у мобильного телефона — свойство хранить надежду. Наруто долго сидел, сжимая в руках мобильник и глядя в одну точку. Он — этот голос, — сказал: Саске. Помнишь такого? Встретимся, Наруто. Наруто сказал: да. А подумал: вдруг ты меня поддержишь. Скажешь, что рад за меня или что-нибудь в этом роде. Скажешь: я был неправ, ты смог, ты молодец, ты добился… И тогда все тени уйдут, и уйдут сомнения. Тогда тебя можно будет отпустить и пойти дальше, уже не мучаясь, закрыв эту страницу жизни раз и навсегда. Ведь… если совсем честно, то твоей поддержки не хватало. Только твоей. Дай мне силы на еще один рывок, ты так вовремя… ** * С мокрых до угольной черноты деревьев ветер сбивал крупные ледяные капли, сыпалась и последняя пронзительно-желтая листва, и только позади кленов еще трепетали молоденькие в светленьких бликах березки, словно туго натянутые струны. Листва заляпала скамейки, бордовые, с чудовищно загнутыми парковыми спинками и отекшими металлическими лапами. Над прудами застыло выкинувшее последний солнечный флаг небо. Его уже испепелило. Городская вода, неглубокая, в пене, отражала разноцветные пятна прохожих. Узкие деревянные лодки бились о свои привязи, плавучая платформа кафе с жалкими пирамидками кружевных пластиковых стульев, спрятанных под рекламными плакатами, плотно прижалась к берегу. В Наруто было все — и тугая натянутость замерзших деревьев, и холод осенней воды у самого сердца, и иллюзия солнечного света, и опавший пепел… Он не знал, почему Саске выбрал для встречи именно это место — остатки былой безмятежности, заброшенной в центр города. Картина эта врезалась в его память с детальной и страшной отчетливостью, словно торопясь захватить все, что связано и окружает Саске, что было его выбором. На будущее. Саске был рядом — сидел, засунув руки в карманы непромокаемой куртки, пахнущей влажной синтетикой и ледяным одеколоном. Белые вставки на черном фоне посерели от сбегающих прозрачных капель мороси. Он защитился от этих капель — натянул капюшон, и Наруто видел только линию его подбородка и спокойно сомкнутые губы, в уголках которых наметилась теперь странная неподвижность, присущая пластику. Сколько было важного в этой неподвижности: статика нежности. Закодированное воспоминание, зашифрованный и понятный Наруто порыв, защищенный так жестко, так умело, что видеть его было невыносимо. Металлическая пластинка зажигалки в пальцах Саске лопнула пополам и заискрила. — У меня нет, — ответил Наруто на незаданный вопрос. — Я бросил курить. Саске сжал зажигалку в руке. — Не надо ее ломать. Вспыхнул короткий огонек. — А, ты погреть… — догадался Наруто. — Я уже забыл, как с ними обращаться. Саске… Имя, звучавшее в голове, произносимое кому-то лишь изредка, снова обрело смысл и вес. Оно принадлежало не абстрактным линиям памяти, а человеку, сидящему рядом — его мыслям, его глазам и телу. Оно налилось жаркой кровью, и не произносилось — глоталось, соленым, горячим, с металлическим привкусом, острое до бессильной тошноты. Сам Саске, очерченный реальностью, казался полузнакомым. Память хранила иного — не такого, укрытого черным капюшоном, не повзрослевшего, без этих вертикальных черточек на губах, неглубоких, на нежной тонкой коже. Обветрены? — Шлялся по городу, видел мальчиков в твоих курточках, — перебил Саске. — В моих? А, понял… Есть такое. Цвета удачные и модели разрабатывались специально под потребности скейтеров, сноубордистов, велотрекеров и так далее, — ответил Наруто. — «Лонгин». Знакомое название. — Может быть, — сухо согласился Наруто и отвернулся. Саске может стать иным внешне — стать выше и опаснее в линиях сильного тела, начать носить черно-белые куртки вместо однотонных, стать совершенно недоступным, еще более непроницаемым, чем раньше, но он останется тем Саске, который с легкостью пробивает смертельный удар в сердце. А ведь название это — одна из тех самых зацепок, которые не отпустят никогда. «Я опять от тебя задыхаюсь». Но уже — по-другому. Лишнее доказательство того, что боль от вбитого в мясо ножа сильнее, чем боль открытой раны. Показался ты рядом, и клинок снова вошел в подготовленный для него некогда окровавленный паз. — Так что оно значит? — спросил Саске, вытаскивая из заднего кармана джинсов смятую пачку сигарет. Выгнулся… — Считается, что это имя легионера, прекратившего муки Христа. — Какой пиздец, — рассудил Саске. — В близости смерти ударяемся в религию? — Мне твой тон не нравится, — ответил Наруто и повернул голову, рассматривая теплые желтые флажки листвы за спиной Саске. — Я на это время тратить не намерен, поверь, у меня его не так много. И вести с тобой теологические диспуты мне тоже не с руки. У тебя своя система — у меня свое ее отсутствие. Так что давай по существу. Да многое не нравится и не нравилось, с облегчением понял Наруто. Не нравится эта привычка употреблять без повода множественное число, манера задавать наводящие вопросы, ответы на которые Саске нахер не нужны, не нравится вечная обвиняющая позиция, сверхъестественная проницательность и паршивая память на самое главное, растерявший интонации голос, и явно истертые чужими прикосновениями губы, и… Дышать стало легче. Чего бояться? Запертых дверей? Открытых дверей надо бояться, с их коридорной тьмой, а не этих, давно и навсегда опечатанных. У Саске больше нет власти над чувствами, мыслями и рассудком, он появился отыграть роль шлифовального камня, которым уничтожают последние шероховатости окончательного выбора. Легкие желтые листочки за спиной Саске стали прозрачными бликами — Наруто перевел взгляд, а Саске медленным движением стянул капюшон, показав темные бесстрастные глаза, окруженные холодной белизной кожи. — По существу, — повторил Саске. — Звучит так, будто мы собираемся разделывать мясо. Обожгло запястье словно капельками ледяной воды или теми монетками, что укладывали на глаза умерших. Саске протянул руку и взялся за руку Наруто медленным, беззащитным и трогательным движением. Все потеряло смысл. И осенние листья, и городские пруды, и клочковатое небо. Ему, спрятанному в своем теле, погибающему в своих мыслях, можно помочь, если он умеет так просить… Пальцы Саске сомкнулись вокруг запястья, прижали нужную точку. Его зрачки застыли — вслушивался. Просто считал пульс. — Ты нервничаешь, — сказал он, откидываясь на спинку скамейки. — По внешним признакам определить я не смог. — Чего ты хотел? — устало спросил Наруто. Его начало подташнивать, словно весь день провел на старых скрипучих качелях, вдоволь наслушался визга старого железа и насмотрелся на низенькое качающееся небо. — Я хочу, чтобы ты закрыл свои проекты. Наруто непонимающе помотал головой. — Перестал заниматься херней. — Саске, — сказал Наруто, отряхивая воротник куртки от водяных мелких брызг. — Ты понимаешь, что чушь городишь? Я тебе сейчас только по старой дружбе отвечаю, а должен был встать и уйти. И я тебе по старой же дружбе отвечу искренне — пошел на хуй. — Я просто сэкономил твое время, — отозвался Саске. — Убрал ненужную предысторию. — Ты бы сэкономил мое время, если бы не стал меня сюда тащить. Это никому не нужно. Я — так живу. Я через мать перешагнул и кучу другого народа, который пытался уцепиться мне за штаны, и уж на твое мнение мне точно плевать. Ты думаешь, мне все это досталось просто так? Думаешь, не было моментов, когда я готов был сдаться? Да я ключи из окна выкидывал, чтобы не выбраться из дома и не побежать Шизунэ плакаться! Я с Омои сколько мучился, пока к этому привлекал… На мне не только собственные желания — на мне люди завязаны, близкие, нужные люди. А ты мне кто? — Вернулись к предыстории, — сказал Саске. Провел рукой по волосам, покрытым холодным водяным напылением. — Говори, — разрешил Наруто, уже понимая, что злится, и сейчас лучше послушать Саске, чем продолжать орать. — Такими вещами нельзя заниматься, — спокойно сказал Саске. — Ты смахиваешь на клоуна, которому аплодируют потому, что он в любой момент может башку себе об асфальт раскроить. Сдохнешь — зароют и забудут. А человек или жив или мертв. Третьего не дано, и мало тебе потом поможет, если останется парочка долбанутых фанатов, которые постер себе на дверь повесят на дешевый скотч. Показухой занимаются люди с талантом. У тебя его нет… — Подожди, — остановил его Наруто. — У меня телефон. По мелодии звонка узнал — Омои. Приложился пылающей щекой к холодному аппарату, сделал глубокий вдох, чтобы не вывалить на друга набравшееся в душу бешенство. — Тут. — Боковым зрением уловил — Саске опустил лицо в ладони, в которых вспыхнул оранжевый теплый свет зажигалки. Закурил. Омои коротко описал проблему, не вдаваясь в лишние подробности, серьезный, как и всегда, когда что-то шло наперекосяк. — Сколько перевес получается? — спросил Наруто, поднимаясь и принявшись бессознательно пинать ножку скамейки — легкими размеренными ударами, словно отсчитывая тот самый спокойный пульс, который должен был уловить Саске. — Килограмм восемьдесят, — ответил Омои. — Наруто, это не наш вариант. Тропа не выдержит. Мы и так брали легкие сплавы, но легче некуда — не выдержат трения. Движок из картона не слепишь. — Омои, мне нужна эта тропа, — ответил Наруто. — Блядь, только не сейчас! Скажи этим разработчикам, чтобы вывернулись и скинули килограмм двадцать. — Плюшевых медвежат с лобовухи убрать? — разозлился Омои. — Идиот! Эта тропа четыре года назад осыпалась под двумя ослами с мешками яблок. Ты хочешь стать следующим? — Всегда есть резерв. — Тебе худеть некуда. — Да вы сговорились, что ли? — Кто — мы? — насторожился Омои. — Наруто, ты как вообще, в сознании? Хочешь, приеду? — Займись делом, — отрезал Наруто. — Я не откажусь от этого проекта. Разработчики не хотят связываться с моделью повышенной аварийности и поэтому дают откат. Вытряси из них максимум. Они работают с «Лонгином», а не с заводом детских колясок, пусть думают — им же реклама. Скажи — я откажусь на хрен от их услуг и обращусь в другую контору. — Я тоже против, — помолчав, сказал Омои. — Ищи заодно другого постановщика. Я не убийца. — Ты мне нужен, — сказал Наруто. — Я без тебя не могу. Сбоку снова щелкнула зажигалка — Саске закурил следующую сигарету. — А я не могу тебя переубедить, придурок! Ты хочешь меня подставить? Твоя безопасность на мне! — Приезжай, — коротко сказал Наруто. — Я тебе все объясню. Ты меня поймешь, я уверен. — Какие нежности, — усмехнулся Омои. — Хорошо, любимый. Куда? Запихнув умолкший телефон в карман, Наруто напоследок грохнул кроссовком по ножке скамейки и сел, опустошенный и злой. — Что у тебя там? — устало спросил он. — Продолжай. А Саске словно разучился говорить — смотрел поверх синеватого сигаретного дыма остановившимися глазами, не отражающими ничего. Начало темнеть, и привычная к нему тьма приняла его спокойно, сладостно — обняла мягкой дымкой его черты. Наруто кинул короткий взгляд и ощутил, как знакомо сжалось сердце — ночная, непередаваемая красота любимого лица, хрупкая, как смазанная пальцами пыльца с крыла черной бабочки, но едкая, как кипящая смола. Обжигающая жажда обладания им, таким, до сих пор неразгаданным, пробирающим до костей, и родным — дышали же друг другом… не могли оторваться, вцеплялись друг в друга, сбивались в клубок, набирались желания до предела, до пересохших губ, стонов… Тонкая пластинка прозрачной опоздавшей осени крепче, чем любое разочарование. Она делит мир напополам — мир Саске и мир Наруто. Мир Саске? — Я забыл спросить… ты-то как? Я понимаю, обо мне где хочешь прочитаешь: и какой урод моральный, и какой педик, и какой герой… А ты ведь не… — Не герой и не моральный урод, — сказал Саске и откинул окурок в сторону. — Работаю, как и все. — Хорошо, — сказал Наруто и больше не знал, что сказать. Понимал — если начать спрашивать то, что хочется спросить и говорить то, что хочется сказать — захлебнется, будет сидеть здесь, под костлявыми сводами вечереющих деревьев и плакать, уткнувшись лицом в рукав мокрой куртки. Понимал: я тебя так люблю, Саске, до сих пор люблю, но ничего не могу поделать, и даже взгляда не позволю, я же гордый, я же человек, я предупреждал, — скажет. Скажет: у меня все напополам, я напополам сплю и дышу, и смеюсь напополам, и чувствую тоже, и небо у меня не синее, а с водяным блеском, и боль у меня притупленная, и сны бесцветные… Скажет: ты же всегда наперекор… И снова — бросай все, да? Да пошел же ты, оставь меня в покое, не трогай меня, не говори мне правду никогда, иначе я тебе поверю — и чем тогда жить? Скажет: у меня столько дел, столько забот, меня на части, я запутался, я устал от людей и уже не знаю, кого хочу видеть, а кого нет, и не знаю, хочу ли вообще кого-то видеть, у меня болит голова, я не могу больше… Но я все сделаю так, как нужно делать и поступать буду так, как сложнее, как тяжелее, иначе сдамся и сдохну. Скажет: я обещал. И я поставил себе новую высоту. И все равно я так люблю… Саске тоже молчал. Его немигающие глаза смотрели в темноту, вместив в себя искры загорающихся фонарей, и стали отражением незнакомой Наруто южной ночи. — Работаю, — повторил он. — Может, мне пора отдохнуть, я еще не решил. Тебя нашел, чтобы разобраться с этим вопросом. Я бы… остановился. У меня по-прежнему квартира, деньги и… может, стоило бы завести новую крысу. — Все у тебя будет нормально, — выдавил Наруто стандартную фразу. — Мне тебя не хватает. В дикции Саске появился какой-то незнакомый оттенок, полустертый акцент чужого языка. И смотрел он теперь иначе — вдаль, словно видя в огоньках противоположного берега что-то опасное, жизненно важное. — Я вечерами теперь не курю, — вдруг сказал он. — Ни вечером, ни ночью… — Я говорил тебе: воспринимай меня всерьез. Говорил — если я уйду, то никогда не вернусь. Я на этом жизнь построил! Наруто не выдержал, вцепился пальцами в рукав Саске, потянул и, заставляя себя дышать ровно, смотреть прямо, говорить тихо, произнес: — А ты меня не любил. Поэтому не понял. Не поверил. Саске молча смотрел в его глаза: уверенные, утомленные затянувшимся разговором, глаза человека, у которого все хорошо — друзья, сбывшаяся мечта, любимый, внимание, тепло, самооценка, жизнь. Не он один умел контролировать себя. Наруто, научившийся вымерять свои движения и мысли до микронов, до терции секунды, давно умел успокаивать и нервную дрожь, и сжавшие горло спазмы, и отчаянное биение сердца, а иначе — не выжил бы. Все навыки, вся приобретенная воля были брошены на борьбу с короткой фразой Саске, так же как бросались на борьбу со смертью. Выдержал. Саске еще раз пытливо заглянул в глаза и медленно отвернулся. — Я бы тебя прикончил, — сказал он. — За твою тупость и образ жизни. — Закончим на этом, — отозвался Наруто. — Мне плевать на твое мнение и твои фантазии. Запомни: я ребенок. Мне всего двадцать два, я не готов к серьезным отношениям, а на такие заявки могу развернуться и в морду дать. Саске согласно наклонил голову: — Детей убивать некрасиво, — сказал он. — Считай, что отмазался… — Наруто… — позвал вынырнувший из желтеющих сумерек Омои. — Какого хуя ты тут делаешь… Я еле нашел, где припарковаться. Как назад поедем? Шоссе стоит, меня от одного вида этих пробок воротит… — он умолк, заметив Саске. — Как-нибудь… — вяло ответил Наруто. — Как-нибудь проедем. Омои понял, что навязывать общение ему не собираются, и расслабился: — Посмотри. Кинул на скамейку сумку, резким движением расстегнул широкую молнию и вытащил сначала фотоаппарат. — Подержи. Наруто покорно уложил тяжелый фотоаппарат на колени. — Распечатки. Толстая папка со свежеотпечатанными фотографиями. — Глянь низ тропы. Наруто, заинтересовавшись, вытащил плотные матовые листы и всмотрелся. — Метров двести… — Монолитной скалы. Там и надо разгоняться. Главное — по инерции проскочить перемычку. Вот она. — Я помню. — Еще раз посмотри. Мы пропустили в прошлый раз, а под ней трещина — вот, где кусты. Ты думаешь, как они там растут? Излом, забитый землей. Самое опасное место, и вот если она не выдержит веса… — Да секунды же, — возразил Наруто, оценив длину перемычки. — Хреновый аргумент. Наруто, у меня есть вариант… Сделаешь по-моему — пройдем и эту трассу. Но это уже обсуждение тет-а-тет. Омои выпрямился и, наклонив голову, рассмотрел Саске внимательнее — сверху вниз, со скрытой неприязнью — он ненавидел любые напоминания о том, что отношения Наруто с мужчинами порой принимают извращенные формы. Благо, Наруто таким не злоупотреблял, но Омои и Пейна хватало по горло, а тут что-то новенькое — и смахивает на… Пока Омои думал, на что Саске похож, Наруто тоже поднялся и извинился вполголоса: — У нас работа, Саске. Так что… — Саске, — невольно повторил Омои, обвиняющим неприязненным тоном, и этот тон сказал Саске больше, чем весь разговор с Наруто. — Что, Наруто достаточно для тебя поднялся? — Не твое дело, Омои, — напомнил Наруто, укладывая в сумку фотоаппарат и фотографии. — Забудь. — Ты смотри не забудь, — бросил ему Омои. — Не забудь, что обещал. Ты откуда взялся? — повернулся он к Саске. — Суки, как же вы меня бесите, паразиты хреновы… Тебе надо чего? Денег? Поебаться? — Омои, — сказал Наруто с пробившимся в голосе приказным холодком. — Считай, что я уволен и могу говорить, что угодно, — огрызнулся Омои. — Я все это зря терпел, что ли? Если я тебе нужен, дай этому ублюдку автограф и пошли отсюда. Саске, слушавший его с выражением легкой заинтересованности, вдруг оперся пальцами на край скамейки и поднялся коротким, смертельно быстрым движением. Наруто увидел его глаза и кинулся между — защищая Омои раскинутыми руками и своим телом, чувствуя спиной его тепло, а перед собой — холод опасного взгляда. — Не надо, — выдавил он, собрав в эти короткие слова всю свою силу убеждения. — Потом посмотришь, — неожиданно спокойно сказал Саске, словно не замечая его движения и не слыша просьбы. Протянул плотно запечатанный конверт, накинул на голову капюшон и развернулся. — Замени ему меня, — добавил через плечо. — Что это было? — спросил Омои, непонимающе провожая его взглядом. — Совет? Шутка? По интонации ни хрена не ясно. — Вызов, — сказал Наруто, умеющий разбираться в побуждениях Саске. Посмотрел на оказавшийся в руках конверт. Без подписи. — Блядь, я бы вас не растащил… — выдохнул он. Пальцы стыли на оставленном Саске конверте. Навязчивая мысль — разомкнуть их, уронить конверт в грязь, слабенький белый бумажный комочек с налипшими на него кусками розоватого мяса — намерзшее… — Не кидайся на него, — вдруг повысил он голос и толкнул Омои. — Я бы не смог разнять! Я бы не удержал его, понимаешь ты это своей башкой или тебе новую купить?! — Ты о нем слишком высокого мнения, — фыркнул Омои, закидывая на плечо сумку с фотоаппаратом. — А он просто сбежал. — Ты псих, — сказал Наруто и поник. Плечи опустились, бессильно упала рука с зажатым в ней конвертом, глаза потухли. — Пойдем, а… — сказал он, вздрагивая. — Я замерз… Крадутся черные поля. Деревья вбиты в землю плотным частоколом, как карандаши в пенале. И растекаются, смазываются, волокутся… В салоне машины тепло. Огоньки приборной панели, брусочек молчащего мобильного телефона… Мерный гул двигателя под капотом — убаюкивающий. Родная вибрация, расслабляющая тело. Наруто, полусонный, смотрел за стекло, разглаживая лежащий на коленях конверт. — Вернешься к нему? — Омои не отводил глаз от дороги, собранный и жесткий, будто не «хонду» ему доверили, а БТР. — Я сплю, — сообщил Наруто, заворачиваясь в сброшенную куртку. Если что и могло успокоить его нервы, так это маленькое пространство салона, обшитого синим, особый запах — запах деревянных панелей и пластика, бензина и озона. Вспомнилась Конан и ее слова — ага, в машине словно в сердце, уютном, замшевом бескровном сердце, где безопасно, спокойно… Снаружи забился, застонал дождь, кидаясь на лобовое стекло всем телом и рассыпаясь в волнистые дорожки. — Омои… представь: сидит кто-то и читает книгу. Лампа включена, сухие страницы. Ему хорошо, он дышит. В нем каждую секунду умирают миллионы клеток и миллионы же возрождаются. Печень, легкие, сердце. Он читает и думает о своем, он не считает этих смертей и рождений, ему хорошо… До старости еще долго, в смерть он пока не верит. — Представил без особого труда. Про миллионы ты только загнул. — Не в этом дело, — отмахнулся Наруто. — Дело в том, что он самый умный, потому что ему не видно своих внутренностей, а мы, его клетки, глупые, потому что надеемся на его поддержку — а он просто сидит и читает книгу. — Перефразируй, — сказал Омои. — И дай мне сигареты, а… Где-то же валялась пачка, я точно помню. Поищи. Наруто выпрямился и, вывернувшись, нащупал пачку позади себя. — Ты меня не слушай, — посоветовал он. — Я так… Вариации на тему. Мне вчера приснился сон — одна серая тварь, хорошо мне знакомая… перекусила меня пополам. Короткое описание, но Омои передернуло, а волнистые следы воды на стеклах показались отпечатками чьих-то разложившихся уже пальцев, утопленнических, губчатых. — Ты вернешься к нему? — Не-а, — меланхолично ответил Наруто, снова укутываясь в куртку и сползая по сидению ниже, словно уходя под воду. — Давай лучше поговорим о кошмарах. — Я только в одну тварь верю, — помолчав, признался Омои и зубами вытащил из пачки сигарету. — Про нее ни сказок, ни мифов особо нет. Редко где услышишь… Если не ошибаюсь, индейцы на нее наткнулись. Сидит себе парень, ловит рыбку на бережке. Рыбка на берег — человека нет. И молчит, как зараза. Они его убивали раз пять, но каждое утро он возвращался. Люди пытались от него уйти, но он упрямо плелся следом и рано или поздно приходил в каждое новое поселение, а потом, говорят, перешел в города. Где улов побольше… Ему пытались поклоняться и жертвы приносить, пока кто-то не объяснил — бесполезно. Это ловец, охотник, ему даром ничего не нужно. Сейчас бы сказали — спортивный интерес. — И почему ты веришь только в него? — поинтересовался Наруто, что-то припоминая. — Неважно. Наруто, пока не добрались… При Сакуре неохота об этом говорить. Я… — Омои запнулся, — многое в тебя вложил. Я хочу быть уверен, что ты не сорвешься — не как напарник, а как друг даже. Я видел таких, как Саске — все думал, кого он мне напоминает… Как-то нам не повезло и мы со съемочной группой оказались в стране, где нежданно-негаданно грохнул переворот. Пришлось спешно выметаться и бросать все, даже отснятый материал, иначе живыми бы не выбрались. Такой каши, как там, я никогда больше не видел. Был там домик правительственный, на который лезла толпа, и были по ту сторону баррикад выписанные на личные денежки наемники, потому что собственная армия тоже вышла из-под контроля, и если бы не техника образца позапрошлого века, эта армия страну проутюжила бы, и ни одной складки не оставила. А те ребята, которым заплатили… Их выгрузили с вертолетов, и всю эту революцию они принялись отстреливать, как бекасов. — При чем здесь Саске? — У него глаза такие же. Вечный прицел. — Саске не убийца, — хмуро сказал Наруто. — У него хреновый характер и бьет он без предупреждения, но он не убийца — я его знаю. Не наговаривай зря — мы в цивилизованном мире живем, а не в боевике или детективе… Не переживай, Омои, я не собираюсь с ним больше встречаться. — Тогда выбрасывай конверт. Наруто опустил глаза и посмотрел на ровный прямоугольничек, все еще лежащий на его коленях. — Вряд ли там любовные письма, — сказал он. — Выбрасывай. — Я… — Блядь, Наруто, давай у тебя слова с делом расходиться не будут, а? Дай сюда. Не дожидаясь разрешения, Омои выдернул конверт из рук Наруто, сунул в карман куртки, смяв в комок, и снова уложил ладонь на руль. Дождь все шел, начинаясь где-то неестественно-высоко, там, куда не заглянуть, запрокинув голову, но если попробовать — закружатся перед глазами долгие, тонкие серые нити… Устроить обычные вечерние посиделки не удалось. Наруто и Омои быстро побросали куртки в прихожей, поздоровались, и сразу — наверх. Наверху Сакуре делать было нечего — скучно. Она любила большую гостиную, свои безделушки и уют, а из второго этажа Наруто умудрился сделать спартанское убежище, потихоньку перетаскав все уютные вещицы вниз и забив полки и стеллажи документами, бумагами, а от ваз и изящных светильников избавиться помог Омои, который вечно за все цеплялся и вечно все ронял. Там царствовал синий цвет, запах одеколона, кожи и еще чего-то неуловимо-мужского. — Выпить есть что-нибудь? — крикнул Наруто с лестницы. — Ликер, — мстительно ответила Сакура. — И тебе его нельзя. — А что будет? — заинтересовался Наруто. — Клизма. — Это я как-нибудь сам. Где ликер этот? — Там, — Сакура ограничилась исчерпывающим женским ответом и наклонилась, поднимая с пола смятый бумажный комок. Опять чертежи какие-нибудь… Развернула комок и поняла, что держит в руках неподписанный плотный конверт. Запечатанный. — Наруто! — позвала она. Тишина. Можно было пойти наверх и вручить Наруто потерянное, но Сакуре не хотелось впадать в роль служанки — и так все настроение испортили, что один — привет, что второй — привет… А ведь было время, когда Омои живо ей интересовался, и казалось — все будет по-настоящему, с влюбленностью, нежностью… Но потом как отрезало. Сакура пошла на кухню, сварила крепкий черный кофе — пристрастилась, — и уселась за стол с развернутым глянцевым журналом. Полюбовалась на последние фото с интервью Наруто в родном городе, пробежала глазами пару статей и вдруг поняла, что дышит знакомым до странности запахом — легким, полустертым дождями, но… Скомканный конверт лежал рядом, у локтя, и прежде чем его вскрыть, Сакура медленно и со вкусом вытянула тонкую ментоловую сигаретку. Она не заметила, но за три года превратилась в подобие Цунадэ — та же одинокая жесткая красота. Похорошела, раскрылась и легко могла составить конкуренцию любой порхнувшей к Наруто модельке, со своей ухоженной кожей и прекрасно вылепленными руками, умелому макияжу, дорогой одежде и манере держаться. Ожесточилась и внутренне. Все реже всплывали в голове романтические мечты, все проще становилась жизнь. Короткие связи помогали поддерживать женское здоровье и цвет кожи, свободное время — появляться там, где хотелось появиться и учиться тому, чему хотелось научиться. Последнее увлечение Сакуры — икебана. Плетеная ваза с кольцевым плетением золотистых стеблей и лилового одинокого ириса… Сакура курила и поглядывала на конверт. Пахло от него бедой и обреченностью. Пахло от него — Саске. Его одеколон — только в соединении с запахом его кожи получается такой ледяной альпийский оттенок аромата. За ножиком для резки бумаги пришлось идти в гостиную. Изящной тенью Сакура проскользнула в полутемную залу и безошибочно нашла нужный ей предмет. Аккуратно взрезала конверт, наслаждаясь хрустом уставшей бумаги, и вынула несколько листов. Первый она просмотрела лишь мельком, увидев знакомое имя и убедившись в правильности своих предположений. Над остальными просидела дольше, и выражение внимательности проступило на кукольно-свежем от масок и скрабов личике. Потом потерла тонкими пальцами виски, с тоской обернулась, боясь увидеть за своей спиной того, чужого… Сгребла листы и метнулась в гостиную. Выбрала книгу, до которой Наруто не вздумал бы коснуться, и вложила листы между ее страниц. Вернулась на кухню и выглотала вторую чашку уже остывшего кофе. Сердце бешено билось. Через пять минут тайник показался ей ненадежным. Надежнее собственной постели не было ничего, поэтому Сакура вытащила листы из книги и перепрятала — под свой матрац. И успокоилась только накрыв его простыней, одеялом и покрывалом, разгладив все складки тщательнейшим образом. Прислушалась — тишина. И опустилась на кровать, сжимая лицо ладонями. Саске, зачем ты так?.. — Какая же мерзкая штука эти ликеры. Омои наклонился над низким стаканчиком, попробовал еще раз и снова скривился. — Мороженое со спиртом. — Можно пивом разбавить, — сказал Наруто, — только у нас его нет. — Ты с ума сошел? — подозрительно спросил Омои. — Ликер — пивом? — Портером. Есть такой коктейль. Ладно, что у нас на повестке дня? — Учиха. — Не испытывай мое терпение. — Не испытывай — мое, — ответил Омои, гася верхний свет и ища в полумраке настольную лампу. — Блядь… Темнота отступила, спрятавшись в синеву. Словно осень зажгла свечу в плотно сомкнутых ладонях. — Что тебя так задело? — спросил Наруто, устраиваясь на низеньком диванчике. — Я обещал — я сделал. Что еще выяснять? — Да многое, — нехотя ответил Омои, садясь рядом. Он расстегнул серебристую молнию на толстовке, провел пальцами по смуглой блестящей коже ключиц. — Жарко. — Может, сперва идею по трассе? — Меня и твой Пейн из себя выводит, и твои воспоминания, — продолжил Омои, словно его не слыша. — Я с тобой три года, Наруто. Три! И я все равно ни хрена у тебя никогда не знаю, и все не мое дело. Старые долгие истории, которые ты не рассказываешь, тайны вечные, наркоманы и сектанты… Я твой друг, но во мне пусто — ничего от тебя нет. Только то, что ты считаешь нужным показать — как и всем остальным. Я от тебя не прячусь. Я — за тебя. Сам знаешь. Ты это в расчетный лист вносишь, что ли? То-то я смотрю, зарплата неприлично высокая… Даже этот маньяк обгашенный ближе к тебе, чем я — откуда ты его взял? А теперь этот еще вылез. И ты мне даже не сказал, что он появился. Никто из них не отвечает за твою жизнь, а я отвечаю, но доверия мне меньше, чем остальным. Почему? Омои повернул голову и нашел глазами глаза Наруто — утомленные, но с возрожденными живыми искорками. — Чтобы не нервничал… — тихо сказал Наруто и, нагнувшись, аккуратно поставил стаканчик на пол. — Я тебя ни на кого не обменяю именно по этой причине. Не знаю, сколько мне там ловцом душ форы дано, но Пейн прав — ты мой талисман. Я держался за него, потому что — как-то ближе к Саске, что ли… Сложно объяснить. Через других людей видны остальные люди, как через одну музыку — другая, а через одну дорогу — тысячи. Но приходится смотреть сквозь, додумывать, многое мешает, и вкрадывается уйма ошибок. Я ошибался, видя Саске через Пейна — он стал другим, и смысла продолжать искать его там же уже нет. Саске не хотел от меня денег или выгоды — на то он и Саске, чтобы хотеть того, чего обычным людям не положено. Он хотел, чтобы я остановился. — В чем? — спросил Омои, все еще не понимая. — Бросил все. Может, что-то вернуть… Я не понял его мотивов, потому что сначала я у него мудак вселенский, а потом — хочу тебя, а потом опять мудак. Может, в этом и есть какая-то логика, но она известна только Саске, или он изобрел новую систему мышления — не знаю… Наруто остановился, замалчивая долгими секундами появившуюся в голосе нежность. — Я не верю ему, не полагаюсь больше на его прихоти, и даже не знаю, чем он жил это время. Он потер рукавом рубашки нос, пряча заблестевшие от выступивших слез глаза, снова перевел дыхание: — Мы упустили наше время. Я тоже был не особо прав — хотел все и сразу, и его за собой. Не учел его желаний по неопытности. А теперь не могу учитывать его желания потому, что не ему мне условия ставить. Еще что-нибудь рассказать? — Потом, — сказал Омои, поняв, что полоса непонимания осталась позади. Он успокоился. Грело тепло выпитого ликера, уютно и надежно синели знакомые стены, и Наруто вдруг стал ближе, понятнее, чем когда-либо. А Наруто сидел рядом и думал: одиночество отступило. Просто не мог разглядеть раньше, что рядом есть человек, которому не все равно и которому можно доверять не только жизнь, но и несоизмеримо более ценное — свои мысли. Спасибо, Саске. В очередной раз — спасибо… Ему стало легко, просто, спокойно… Можно не бояться, не скрываться, не прятаться. Обожгло откровенностью. Поэтому, когда Омои стянул через голову толстовку, бросил в угол и откинулся на спинку диванчика, Наруто сказал вполголоса: — Иди ко мне. Омои медленно облизнул губы, не открывая глаз, — возразить было нечего. Сам напросился — и предполагал же, на то и аналитик, но все же начал этот разговор… Идиот, ругал он себя, поддаваясь давлению рук Наруто и укладываясь на спину. Блядь, какой же идиот… Интересно, у Наруто всегда такие серьезные глаза? И осторожные движения? — Обними меня. Твердые изломы лопаток, спрятанные под гладкой кожей и мальчишескими упругими мышцами, выступающая цепочка позвонков — непривычно широкие плечи, тяжелое тело — не женское. Впервые — не женское. А как приятно мужчине? Приятно, если по привычке притянуть ближе и тронуть губами сосок? Наруто тихонько выдохнул и сжал руками голову Омои, ероша ребром ладони короткие осветленные волосы на затылке. — Убей меня, — шепотом сказал Наруто, наклоняясь и находя кончиком языка теплую незащищенную ямку шеи, а потом выступающие ключицы, — но я никогда на тебя спокойно смотреть не мог… — Не замечал. — Я скрывал. Можно было бы пожалеть о том, что вызвал друга на откровенность, но за все надо платить. — Шрам только не трогай, — тихо сказал Омои. — Я ниже. Ниже — чуткими прикосновениями, то сухо и горячо, то влажной прохладой языка — сосок слегка потянул зубами, и первая волна напряжения прошлась по телу Омои, еще не выжидательная, но уже опасно-сладкая. Наруто почувствовал легкий отклик, оперся на руки — при свете лампы легко угадывались плавные линии плеч, — потерся щекой о жесткий пояс джинсов. — Нет разницы, — серьезно сказал он. — Это для того, чтобы быть ближе — никаких тайн… Он обманул — у него были тайны, и каждую он отдавал поэтапно, пошагово, заставляя Омои откликаться на ласку умелыми и уверенными движениями. Нашел все секреты, словно знал их уже давно и наизусть — нащупал томительно-раскрытую нить пульса на запястье, согрел губами. Беззащитный затылок, место, где ближе всего к поверхности пронизанное электрическим током желания сознание. Темную шелково-тонкую кожу соска, невероятно чувствительный уголок глаза, висок, затвердевшие в напряжении бока, срывающуюся впадинку за ухом. Омои не понимал — то ли терпит, то ли теряет сознание. Ни на что не похожая связь — крепкая, как виски, равная по силе, неподчиняемая. Поднимались из глубины сознания дикие, неконтролируемые образы: видел со стороны. Видел себя, почти обездвиженного; розовый пытливый кончик языка, ласкающий смуглую кожу, примятые волосы Наруто, его руки, осторожно разминающие сведенные плечи, раскрытую ладонь, скользящую по животу легким движением, словно падающий бумажный самолетик, собравший в небе теплый летний ветер. — Ты меня не чувствуешь, — шепнул Наруто. — Я про самое главное забыл… И прижался губами к губам, жестко, заставляя поддаться, — Омои поддался и нажим исчез, теплая сухая кожа стала влажной, и появилась влажность рта, с еще теплившимся привкусом ликера, непростительная глубина поцелуя, совершенно неправильная, и оттого остро-желанная. Омои вскинул руки и вцепился в волосы Наруто, потом пальцами — по скулам, подбородку, прикрытым векам, вискам, нежной, словно тающей мочке уха. Зрительный образ стал осязаемым, и набирался жизни под прикосновениями, обретал истинность, сбивая привычное, приближая к себе, своим желаниям и своей жизни. Наруто не отрывался от его губ, понимая, что нашел необходимый катализатор, и сам уже не успевал отвечать руками — отдался ладоням Омои, умудряясь поймать их всюду — выгибаясь и прогибаясь, разгоряченным телом, невероятно пластичным, красиво и твердо выточенным. Жался бедрами, сквозь двойную преграду жесткой ткани ловя приглушенное томительное ощущение трения — до боли. — Хочу… — медленно, зажимая зубами ускользающий кончик языка. — Мой талисман, мой… Шептал в губы. Накрыл своим телом полностью, теплый, сомкнувшийся по всем фронтам капкан. Омои дернулся, понимая, что на этом дело не кончится, но еще верилось, что все возможно обратить в шутку. Наруто положил ладонь ему на губы и потерся щекой о собственные пальцы. Пальцами другой руки отщелкнул кнопку на джинсах Омои, расстегнул молнию, и сполз вниз, волоча за собой покалывающую ласку. Омои пришлось подниматься за ним следом, хватаясь за ускользающие руки и плечи — все еще в попытке остановить. Наруто, словно послушавшись, замер, согнувшись между его ног. — Не перебирай, — хрипло сказал Омои. «Замени ему меня». Сука хитровыебанная. Вызов… А на вызов-то повелись оба. Оба — по стойке смирно, есть, сэр! И непонятно, где собственные желания, где желание доверия и близости, а где тупое стремление доказать Саске, что все подлежит замене… — Надо же… — тихо сказал Наруто. — Ты обрезан. А зачем? — Спроси что полегче, — прошипел Омои, вздрагивая под легкими касаниями его языка к своей накаленной желанием головке. — Мне нравится. — Наруто сжал в ладони ствол его члена, сомкнул губы на выступивших венах и повел поцелуи по их пульсирующему контуру. — Красивый и кажется жестче, чем необрезанные. Гладкий… — Хватит петь ему оды, — выдохнул Омои, утыкаясь лицом в пахнущие осенней листвой волосы Наруто. — Бери его в рот, любимый, раз схватился. — Да пожалуйста. Омои опрокинулся назад, руками ища опору и не смог понять, во что вцепился — казалось, под ним что-то пластичное, полупрозрачное, как масса плотного облака под крылом самолета. Тело распрощалось с истинным весом и рассыпалось на зерно, крупное, колкое, будто изображение поврежденного монитора. Перед глазами свивались и исчезали туманные густые плети — не удержать взглядом. Единственное, что держало накрепко — концентрированное наслаждение, сковавшее пах и бедра — Наруто облизывал натянутую, скользящую, как промасленный шелк, кожу, вылизывал кончиком языка наполненную смазкой дырочку на головке члена, нежно мял яйца, потягивая каждое или смыкая пальцы в кольцо, обжигал дыханием. Осторожно проводил по налитой до боли плоти зубами, словно вышивая на плотном полотне удовольствия градиентные оранжево-красные нити, обхватывал член крепким и жадным кольцом губ, прижимал нёбом, но не сделал ни одного движения, которое дало бы возможность ощутить остроту приближения оргазма — вот и казалось Омои, что он забирается на зеркальную гору, соскальзывая и подтягиваясь на руках, по запотевшей от тепла поверхности, а его неумолимо влечет вниз, к подножию, где все начиналось заново — ну еще, ну быстрее, ну… И все уже вслух. — Сууука… где ты такого нахватался… Пидарас… — Где нахватался, там уже нет, — хрипло откликнулся Наруто, облизывая губы и обхватывая распростертое тело Омои жадным взглядом. — Бля, какой же ты красивый… Руки убери! Или за мой лучше подержись. Он давно уже расстегнул свои джинсы, и явно терпел, выжидая — его член, крупный, ровный, крепко прижался к животу розовой головкой, блестящей от смазки. От ее влажности узкая дорожка светлых коротких волос, уходящих от пупка к паху, потемнела. Омои отрицательно мотнул головой, из-под спутанных полуопущенных ресниц разглядывая его торс, намеченный невысокими волнами мышц, твердые напряженные выступы вен на члене, подтянувшиеся упругие яички. — Ладно, — с долей разочарования сказал Наруто и наклонился, подводя плечо под колено Омои. — Наруто! — Что? — спросил Наруто. — Мы не в морской бой играем. — Да ты с ума сошел… — Давно. Замолкни, Омои. Пожалуйста. Хорошо? Его член улегся между ягодиц Омои и теперь еле уловимыми движениями бедер Наруто покачивал его, скользя и растирая стволом и головкой взмокшую кожу, приостанавливаясь у сжатой дырочки. — Мне в этом нравится все, даже боль, — проговорил он. — Но… первый раз… Не обращай на меня внимания. Дыши — вот здесь… И положил руку на живот Омои. — Блядь, — только и смог сказать Омои. Наруто опустил голову, и от его губ вниз потянулась тонкая полоска слюны. — А все из-за тебя, гомофоба, ничего полезного дома не держу, — сказал он, вытирая губы. Теплая тягучая влажность у ануса сменилась давлением — крепким, разрастающимся. Наруто выпрямился, обхватил свободной рукой колено Омои, поглаживая его пальцами, а второй рукой обхватил свой член у основания, контролируя проникновение. Он смотрел вниз, и Омои, представив на секунду, что он видит, ощутил под солнечным сплетением обжигающий ком. Боль расползалась от ануса потрескивающими разрядами — муторно, долго, но терпимо, больше раздражала крупная дрожь, бившая все тело и выступивший на верхней губе и висках пот. Хотелось сделать хоть что-то контролируемое, самому, и Омои схватился рукой за предплечье Наруто, сжав от бессильной злобы на самого себя, превратившегося в комок гладких мышц и нервов — сердце, что ли… — Больно? — тревожно спросил Наруто. — Я тебя приподниму. У него совсем пересохли губы, глаза смотрели отрешенно. Он подвел ладони под спину Омои, и рывком подтянул к себе, широко разведя колени. — Сука же… — Омои вцепился зубами в подставленное плечо — его разрывало изнутри, раздвинуло полностью вошедшим внутрь членом — жгло и ныло нестерпимо. — Ничего… ничего… — зашептал Наруто ему на ухо. — Все так, все хорошо… Голос у него срывался, и Омои понял, что ничего связного он больше не скажет. Слизнув кровь с плеча, Наруто нашел губами губы Омои и прикрыл глаза. Его руки гладили взмокшую смуглую спину, живот, грудь, но это уже было не главное — главное сосредоточилось ниже, на сжатом горячей теснотой члене, а у Омои — на незнакомом и пугающем чувстве наполненности, которому он не мог найти эпитета. — Хороший, красивый, мой… — хрипло шептал Наруто, начиная двигаться — медленно, словно раскачиваясь. Его ласки стали беспорядочными, глаза совсем помутнели, из синих превратившись в туманно-серые. — Ты со мной кончишь… я тебя доведу… гомофоб хренов… Омои чувствовал — доведет. Этим нарастающим чувством оргазмической терпкой сладости, частыми короткими поцелуями, пальцами, потирающими обнаженную головку члена и тяжелыми ударами бедер, после каждого из которых Омои хотелось вывернуться, слезть с него, закрыться, но — не мог. Что-то теплое, волнообразное сжимало внутренности так, что без этого ощущения не протянул бы и секунды, хотя сравнить с обычным удовольствием не мог — что-то другое, совсем другое… Дыхание потеряло тональности — сорвалось в стоны, как срывается шелест ручьев в стоны падающей с камней воды. Показалось — настольная лампа перегорела, а свет идет от обнаженных тел, собравшихся в древнейшую головоломку, припрятанную от чужих глаз рачительной природой. Сил только не хватало. Омои чувствовал — теряет силы, слишком густо и беспощадно ложатся на нервы новые ощущения, и лимит исчерпан. Он устало прижался к Наруто, вынуждая его остановиться и молча, дрожа, переводил дыхание. Наруто понял и это. — Ложись на спину, — сказал он. — Еще не все… Позволил лечь, но придерживал руками под поясницу — заставив остаться чуть выгнутым. Омои откинулся было на диванную низенькую подушку, но тут же взвыл, запрокинув голову. Где-то внутри его тела словно лопнула копилка всех острых ощущений — и по осколкам, проникающим невыносимо приятными спазмами — в легких, в глотке, в крестце, — прошлась, надавливая, тяжелая чужая плоть. — Ага, — сказал Наруто. — Нравится? Омои говорить не мог. Забывшись, кусал руки, не понимая — свои, или Наруто — боли не чувствовал — его смяло, разжало, обнажило… Много времени не потребовалось — несколько быстрых глубоких движений, и обессиленный Наруто опустился, ловя губами подтекающие быстрые струйки спермы, сбегавшие по члену Омои. Его собственный член истекал так же — и так же сжимало, сминало, обнажало…