Склад

Матчасть: Корабль Тесея — парадокс, также известный как парадокс Тесея. Звучит парадокс так: «Если все составные части исходного объекта были заменены, остаётся ли объект тем же?» Согласно греческому мифу, пересказанному Плутархом, корабль, на котором Тесей вернулся с Крита в Афины, хранился афинянами до эпохи Деметрия Фалерского, и ежегодно отправлялся со священным посольством на Делос. При починке в нём постепенно заменяли доски, до тех пор, пока среди философов не возник спор, тот ли это ещё корабль, или уже другой, новый? Кроме того, возникает вопрос: в случае постройки из старых досок второго корабля, какой из них будет настоящим? ** * Она сидела на корточках спиной к Омои. Белый короткий пиджак туго обтягивал прямую спину и узкие плечи — ни единой складочки. Короткая белоснежная юбка — бедра. Каблучки бархатных туфелек впивались в рыхлый тропический перегной. Кольца жестких волос улеглись на затылке в обдуманно небрежном узле. Между ее ног собралась лужица вязкой крови, и капало еще и еще. Омои отвел рукой хрусткий глянцевый лист-опахало и осторожно обошел женщину, уже узнав ее и поняв, что происходит. Женщина, полосатая от ярких лучей солнца, проникающих под полог южного леса, вдумчиво и уверенно кусала бесформенный мясной ком, пачкая тонкие пальцы в густой крови. Губы ее, накрашенные той же кровью, кривились. Женщина перевернула недоеденный кусок, подхватила свисающий клок то ли вены, то ли жилы и принялась за него с другого бока. — Мам, — позвал Омои и вышел из-под укрытия древесных нагромождений. Она подняла глаза и, узнав Омои, гневно и скоро выпрямилась — безупречная, красивая. Недоеденный кусок мяса прижала к груди. — Все хорошо, — успокоил Омои. — Я тебя не подведу. Доедай. Она стрельнула подведенными глазами и покачала головой. — Мам, — просительно повторил Омои. — Я ошибки правилом не делаю. Ее пальцы вновь утонули в мясной сочащейся мякоти… — Спасибо, — с облегчением сказал Омои и отвернулся, зная, что в этом сне последует дальше. Она доест этот свой кусок и отправится к озерцу отмывать руки и лицо. Тонкая свистнувшая в воздухе проволока развалит ее тело пополам, и вниз по течению поплывут окровавленные бедра, в ставшей алой юбке, и ком внутренностей, волочащий за собой голову. Омои давно смирился — в прошлое не вернуться и ничего не изменить, и только сны… Сны о женщине, которая поразила врачей — в родильном зале выхватила из рук акушерки послед и, не раздумывая, вцепилась в него зубами. Никто не смог ей воспрепятствовать, и она доела послед до конца, облизывая пальцы и давясь. Явившемуся психиатру она, уже чистенькая и умытая, указала на дверь с брезгливой гримаской на лице: шляются тут всякие. А мужу сказала шепотом: это обязательно. Послед нельзя бросать где попало, иначе хищники учуют кровь и мясо, и придут по запаху — придут сожрать младенца. Она оказалась права — за Омои ни разу в жизни не увязывался ни один хищник. Он всегда вовремя уходил с их троп. То, что он понял во сне, утром оформилось в слова. — Это не мое, — решительно сказал Омои Наруто. — Физически — да, интересно, но если у меня в башке дискомфорт, значит — не мое. Избавился от предрассудков и хватит… Наруто поднял на него глаза, с утонувшей в синей глубине странной льдинкой, но ничего не ответил. Сакура сидела внизу, закинув ногу на ногу, в глянцевом шелке халатика, ехидно-собранная. Омои кинул на нее короткий взгляд и понял — она знает. — Мармеладку будешь? — спросила Сакура, пристраивая за ухо выпавшую прядку волос. — Или тебе леденцов отсыпать пососать? — Спрячь когти, домохозяйка, — отозвался Омои. — Если у тебя и имеется конкуренция, то точно не в моем лице. — Мне не до конкуренции, — огрызнулась Сакура, подавая ему маленькую синюю чашку кофе. — Меня интересует, когда мои услуги начнут оплачиваться. — Тебе чего-то не хватает? — удивился Омои. — Омои, — ласково сказала Сакура. — Не строй из себя дурака. У меня есть все, пока я тут сижу, кормлю вас и стираю ваши обкончанные простынки. Если я вдруг решу заняться собственной жизнью, мне придется уйти и все начинать с нуля. А кто мне оплатит эти три года? — Ух ты. — Омои откинулся на спинку стула, с интересом посмотрел на Сакуру. — Да, мать… По какому тарифу брать собралась? — Минимум — по тарифу горничных. За три года там неплохо набежало. А есть еще и максимум — дизайн, к примеру… — Я думал, ты его любишь, — равнодушно сказал Омои. Сакура вскочила, зацепившись пояском халатика об угол стола — тот дрогнул, и кофе выплеснулось на кремовую чистенькую скатерть. — Я — его? Да хрен! Деньги я его люблю, Омои, и… — Себя, — закончил Наруто, вдруг оказавшийся у нее за спиной. — Наконец-то. Позвони Конан, пусть она подготовит документы. Подпишем договор о найме. Посчитай заодно, сколько я тебе должен… И работай хорошо, Сакура. Сакура ответить не успела — закончил фразу и вышел. — Со стола вытри, — заметил Омои. — Ты чего бардак развела, горничная хренова? Повезло еще, что Наруто не заметил, а то уволил бы нах, за что тебе только деньги платят… Он допил остывший кофе, поднялся и тоже вышел. Дни шли простенько, мелкими шажками. Омои маялся бездельем, возил демонстративно послушную Сакуру за продуктами, разглядывал карты, вновь и вновь обдумывал свои идеи, но к Наруто не подходил, а тот не звал. Между ними образовалась невидимая упругая полоса отторжения, похожая на воздушную подушку. В чем была проблема, никто из них не знал. Омои казалось, что Наруто должен понять и принять в расчет его мнение, Наруто же вовсе об этом не задумывался. Рана остыла, и он вновь ушел в себя. Бродил по навесным тропинкам над ледяной рекой, всматривался в фигурные навершия елей, искал признаки отцветшего лета. Ходил по улицам поселка, наблюдая за людьми, прислушиваясь к чужому смеху. Останавливался поболтать с соседями, улыбался, шутил, но походил на фотографический слайд самого себя. Время, когда внешняя апатия являлась для него отголоском апатии внутренней, прошло. Наруто просто экономил силы на внешних проявлениях, мозг же его работал деятельно и непрерывно — отказавшись от сна и лишней информации, сотни раз прокручивал встречу с Саске в голове, находя новые оттенки собственных реакций и притягательно-новое — в Саске. Пришлось понять — те люди, которые встретились на городских прудах, были люди прошлого. Тот Саске — Саске-три—года-назад и тот Наруто-три-года-назад. И договориться они не смогли потому, что никогда не могли договориться. Но эти три года, думал Наруто, останавливаясь на глинистом пустынном берегу реки, не могли пройти зря. Оба тщательно упаковали новоприобретенное умение думать и понимать глубоко внутри, заранее приготовившись к обороне. Но — Саске не тронул Омои. А что сделал ты, Наруто? Показал ли ты ему хоть жестом, что эти годы не прошли для тебя зря? Пока Наруто шлялся по окрестностям, Сакура ревностно исполняла обязанности оплачиваемой хозяйки дома, намеренно и напоказ выставляя свои действия. Утром вытащила сонного Омои из постели. — Поедем платить за услуги, — помахала извещениями, — купим чай, кофе, сахар, стиральный порошок… Потом закинешь меня на курсы и заберешь через пару часов, потом заедем к Шизунэ, потом… — Да это же на весь день, — скорбно сказал Омои, застегивая молнию джинсов. — Тебе платят? — сладко поинтересовалась Сакура. — Ну все! — качнул головой Омои. — Уперлась… Сакура торопила, но сама одевалась и собиралась медленно и со вкусом. Омои пришлось полчаса стоять внизу у заведенной машины и размышлять, стоило браться с нервов за сигарету или нет. Вроде, бросил же…, но курить теперь хотелось нестерпимо. Мелкая серая морось реяла в воздухе. Небо наклонилось, тоже серое, разваленное пополам тучным грязным облаком, похожим на отслужившую свое подушку, которую бог решил выпихнуть на землю. — Сегодня обещают снег, — сказала Сакура, спускаясь по ступенькам крыльца. Внимательно осмотрела свои высокие малиновые сапожки. — Подержи сумку, пожалуйста. Сунула в руки Омои малиновую же сумочку и убежала назад в дом. Вернулась через пять минут, завязывая на шее маленький шарфик, в бордовых тонах на пепельном узорчатом поле. — Цвета не хватало, — объяснила она, закидывая распущенные волосы за плечи. Белая слабая шея светилась. — Теперь можно ехать. Омои открыл перед ней дверцу «Хонды». Первые полчаса езды Сакура молчала, пристально рассматривая выученные наизусть знаки и указатели. Мягкие ресницы подрагивали. Омои не стал заводить разговоров, сосредоточился на дороге, думая — под тропу эту влить укрепитель. Раствор. Нигде не сказано, что аварийную трассу нельзя приводить в божеский вид. Если тропу укрепить, то она выдержит перегруз болида, и проект будет завершен. — Омои, — тихонько позвала Сакура. — Я ведь тебе нравилась? Почему получилось так… Омои кинул на нее быстрый взгляд. Красивая. Очень. Нежное лицо от выражения задумчивости приобрело скорбный оттенок, присущий мадоннам. Губы влажно и розово блестят. Эта женщина никогда бы не защитила своих детей от хищников, уничтожив запах крови и сырого мяса. Таких женщин вообще больше нет. — Не хотелось тебя обманывать, — подумав, сказал он. — Сама же знаешь, как я живу. Меня либо нет, либо я говорю, что нет, а на самом деле есть. Ты не та девушка, которой мне хотелось бы нервы мотать. — Понятно, — сказала Сакура. — Но почему с… Наруто? Это-то зачем? — Дурь, — нехотя ответил Омои. — Я не хочу на эту тему разговаривать… Сакура пожала плечами, поправила кончики шарфика, добавила спокойно: — Саске вернулся. — Да. — Омои насторожился. — Ты не заметил, что конверт пропал? — так же равнодушно спросила Сакура, расстегивая сумочку. — Ты его от Наруто прятал, да? Я подумала — ревнуешь… Но раз не в ревности дело, то почему ты не показал ему конверт? Он теперь проект ваш забросил совсем, с тобой не разговаривает… Омои помолчал, глядя вперед остановившимся взглядом. История с конвертом совершенно забылась за всем остальным. Сакура была права — проект под угрозой срыва. Наруто потерял к нему интерес, а впихивать его в таком состоянии в болид — преднамеренное убийство. — Я боялся, что он все бросит, — выдохнул Омои. — Бросит все ради него. — Красивый он, да? — спросила Сакура, вытаскивая из пачки тонкую сигаретку. — Могу тебя утешить — нет такого человека, который смог бы с Саске жить, и Наруто не исключение. Они друг друга не понимают и не поймут. Но Наруто имел право знать, что он отдает ему лично в руки, как ты думаешь? — Что было в конверте? — спросил Омои после недолгого раздумия. — Это может повлиять на Наруто? Мы и так уже все сроки пропустили, проект под угрозой, денег туда ушло немерено, анонсирование спустили на тормозах, Конан злится. Пиздец, в общем. — Саске послезавтра в городе уже не будет, — меланхолично сказала Сакура, затягиваясь. — Он вложил в конверт копию авиа-билета. — И все? — И копию контракта… — она напрягла память, вспоминая слова. — Как это объяснить… не знаю. — А куда ты его дела? — Выкинула. — Дура. Что за контракт? — Наемные войска, — подобрала нужное определение Сакура. — Продление предыдущего договора на два года, с повышением оплаты за опыт и безупречное исполнение… — Подписанный? — Я не обратила внимания… — Сакура, ты… меня выносишь просто! Разницу чувствуешь? — Омои от огорчения оторвал руки от руля и сделал короткий негодующий жест. — Подписанный контракт — сообщение. Неподписанный — шантаж. Блядь, да что у вас всех с мозгами… Эта информация для меня теперь нулевая, соображаешь? Никак не использовать. — Используй, — коротко сказала Сакура, — иначе я расскажу сама… Саске не сунул бы в конверт подписанный контракт. И не ори на меня! — Да я даже голос не повысил. Куда мы первым делом? — В банк. — Так…, а на курсах — два часа. — Да. — Отлично, — глаза Омои загорелись, аналитический ум вывел план действий. — А я кое-кого навещу… Остановив машину у банка и высадив Сакуру, он набрал номер Наруто и сказал: — Я нашел последнего. Недзи, да? Он в хосписе. Хосписе. Это медицинское заведение для смертельно больных людей. Поедем? Вечером. У меня сейчас на шее Сакура со своими порошками… Здание хосписа, приземистое, длинное, белело, опутанное сплошной паутиной черных облетевших деревьев. Аккуратно выметенные аллеи отличались строгой планировкой. Кучки золотистой пожухшей листвы громоздились на задворках. Видно было, что хосписом управляет рачительная и хозяйственная рука. В окнах казенного здания неожиданно и странно смотрелись разноцветные подвязанные занавески и горшки с домашними цветами. Детская площадка, спрятанная в глубине сада, тихая и безлюдная, тоже была в полном порядке. Выкрашенные в зеленый и желтый деревянные лошадки, низенькие качели. За площадкой виднелись столики, обитые железом, узкие лавочки. Там, где штукатурка стен осела и отвалилась, наружу выступили старые красные кирпичи, похожие на прессованное мясо. Луковица небольшой церквушки бросала вызов насупленным серым небесам — весенне-синяя, яркая глубиной цвета. Наруто остановился возле крыльца, положил руку на перила. Тишина на территории хосписа стояла невероятная — туманная, застывшая, словно и не было за его воротами живого деятельного пригорода. Даже оставленная за пределами машина казалась теперь несуществующей, как несуществующими были мысли и страхи. Его встретили. Маленького роста девушка, черноволосая, с серыми глазами, напомнившими Наруто цвет меха серебристой рыси. Пришлось напрячь память, чтобы вспомнить — такого же цвета глаза у Недзи, но только не было в них этого живого блеска. Рядом с девушкой стояла высокая женщина, так напряженно выпрямленная, что казалось — ее растянули на дыбе. Красивая, с пышной фигурой, тугими правильными кольцами темных волос. — Ты без сопровождения, — сказала она. — Отлично. Я боялась камер и позерства. Наруто оглянулся на пожавшего плечами Омои. — Да, о камерах я не позаботился, — сдержанно сказал он и встретил любопытный взгляд девушки. — Замечательно, — сказала женщина тоном учительницы, отчитывающей нашкодившего первоклассника. — Сначала я покажу тебе наши палаты, игровые комнаты, общий зал. Потом столовую, комнату отдыха… — Я друга хотел увидеть, — оборвал ее Наруто. Девушка сделала ему малопонятный знак, потом извинилась: — Куренай считает, что ты должен сначала понять, как устроен быт наших больных. — Быт? — Да, — сказала девушка. — Они же здесь живут… Жизнь. Возможно, она и присутствовала в этих стенах, но Наруто обостренным восприятием видел лишь пародию. Он видел жалкие осколки обыденности — те самые домашние занавесочки, посуду в синий горох, китайские чайнички с розами. Видел старательно раскрашенную стенгазету на первом этаже — один ее уголок чуть завернулся, и Куренай походя поправила, вжав погнувшуюся кнопку в полотно стенда. Полосатые диванчики, пустую в этот час игровую комнату, где на полу лежали разноцветные кубики, а по шкафам — мягкие игрушки, неловко нарисованные открытки, желтые гербарии, маленькие абажуры с шелковой бахромой, немаркие клетчатые скатерти, забытый в коридоре мячик. Сквозь весь этот уют, как скелет сквозь подгнивающее мясо, проступали люди. Бредущие куда-то тени, тени с алюминиевыми кружками в руках и теплых халатиках, тени, увлеченно переставляющие шахматы на потрескавшейся доске, тени, собравшиеся возле широкоэкранного телевизора. — Мы не лечим, — говорила Куренай, выбивая уверенный шаг по приглушенным коврами коридорам. — Мы уже опоздали или бессильны. Мы обезболиваем, предоставляем психологическую помощь, уход высокого качества, поддержку. Выполняем желания наших пациентов, стремимся приблизить их образ жизни к привычному. Их окружают любимые вещи, и в любой момент, если потребуется что-то еще — ищем, привозим. Люди очень привязчивы к мелочам. Чашки, шкатулки, рисунки, книги. — Недавно мы искали живого кролика, — подала голос Хината с другой стороны. В ее голосе проскользнула веселая нотка, легкая, детская. — Кролика? — спросил Омои, разглядывающий красочно оформленный стенд с надписью «Помним» и сотней фотографий, обведенных фломастерами в желтые, розовые и голубые рамки. Под фотографиями разными почерками громоздились пожелания и последние нежные слова. Наруто молчал, полностью подавленный. — Белого кролика. Теперь он живет в комнате отдыха. Может, так у нас со временем наберется живой уголок. Не все тени проскальзывали мимо. Наруто вывели в комнату, напоминающую школьный класс с той лишь разницей, что не было обязательной доски и парты расставлены полукругом. И там он пропал. Тени — тени в обличие детских тел и глаз, завладели им полностью. Машинально отвечал на вопросы, собирая глубоко внутри себя нервную дрожь и контролируя ее усилием воли. Собирал слова в предложения, улыбался, стараясь не смотреть на куски пластыря, прикрепленные к тонким шеям, на прозрачную кожу, под которой пеклась отравленная кровь, на трогательные хохолки на макушках мальчиков и стеснительность девочек. — Мы смотрим каждую программу. — А машины вы сами делаете? — Мама говорит, что вы тоже умрете — это правда? — А вам тоже операции делали? — Мне из-за вас разрешили кататься на велосипеде! Их было немного — пять или шесть человек, но Наруто не успевал реагировать, все чаще улыбался, все меньше говорил и, в конце концов, растерянно прижался к стене. Омои, заметив его бледность, потянул за рукав Куренай. — Хватит уже… — Пусть, — нежно сказала она, наблюдая за детьми. — Им это нужно. Девочкам — принцессы, мальчикам — герои. Но все же она хлопнула в ладоши и объявила хорошо поставленным голосом: — Наруто приедет к нам еще. Прощайтесь. В руку Наруто легла прохладная маленькая ладошка. — Прощай. — До встречи, — ответил Наруто, глядя в недетские большие глаза. Выходя из комнаты, зацепился плечом за хрупкое плечо Хинаты, повернул голову и рассмотрел ее внимательнее — тонкие застенчивые черты. Хината взгляд не выдержала, вспыхнула и отвернулась. — Хорошенькая, — сказал Омои чуть позже. — На наших баб не похожа. Наруто молчал, кусая губы. — Эти все шторки-кружки… — выдавил он. — Это же обман? Иллюзия жизни. — Если у тебя есть предложения получше, я выслушаю, — согласилась Куренай. — Не забывай — ты по сравнению с ними можешь считаться полностью здоровым. Им лучше знать, что требуется для уюта, не так ли? — Так. — Жаль, что ты болен не смертельно, — добавила Куренай. — Твое воздействие на наших пациентов усилилось бы. — Я тебя ненавижу, — сказал Недзи. В его комнате не было домашних растений, пледов и украшений. Казалось, этот человек не хотел себя связывать ничем при жизни и не желал себя утешать при смерти. Он, стройный, в белой водолазке и черных джинсах, выглядел статуэткой из мела и антрацита. Серые глаза выцвели окончательно, черные волосы сильно отросли. На тумбочке у его кровати лежал раскрытый блокнот, чистый, без единой записи, будто все мысли и ощущения, которые Недзи держал в себе, требовали выхода, но не могли оформиться. Наруто остановился перед блокнотом, онемевшими пальцами провел по гладким страницам. — Я тебя ненавижу еще со склада, — сказал Недзи. — С того момента, как ты полез под подъемник за куском картона, я понял, что тебе безразличны все правила, и ты полезешь дальше и наглее. Не ошибся же. Что у тебя? Эпилепсия? Добавь насморк, будет трагичнее. Деньги? Купи очередную тачку, дорогую блядь, какой-нибудь наркоты и веди себя прилично. Ты… есть предопределение, Наруто. И тебе, видимо, суждено сдохнуть в канаве, а не на твоих шоу. Так и случится, и это будет тебе лучшим наказанием за проебанные больным людям мозги. Ты не имеешь права ставить себя в пример, несчастный педик с неожиданным папашиным кредитованием. — Недзи, — позвал Наруто, закрывая блокнот. — Ты лучше знаешь — чем я могу помочь всем этим людям? Посоветуй. Недзи перевел дыхание, сел и несколько минут молчал, глядя куда-то сквозь Наруто. — Деньгами в первую очередь, — ответил он. — У нас всего два хосписа на город, если я все правильно помню… система не налажена, все держится на добровольных начинаниях. Детского хосписа нет вообще, держат по два маленьких отделения. Нужно здание, персонал… Для Куренай непосильная задача. Хочешь откупиться? — А что это — предопределение? — спросил Наруто, игнорируя его вопрос. — Возможность рассчитать свои силы на отпущенный срок. — Понял, — сказал Наруто. — Чем больше борешься, тем сильнее мучаешься? — Да, — ответил Недзи. — Поверь мне. Я знаю точно. Я пробовал. Он пробовал, рассказывала потом Хината, водя Наруто по потемневшим уже аллеям, безмолвным, пустым. На территории загорелись фонари — не желтые, как в городе, а круглые, сине-зеленые, словно гигантские светляки. После нелепости, приведшей его к страшному диагнозу — он пробовал. Целительные силы оптимизма оказались преувеличением, дружелюбность общества отражалась лишь на рекламных плакатах-социалках. В реальности же у него не осталось ничего — ни работы, ни надежды закончить учебу, ни смысла ее заканчивать. Мир вокруг Недзи стал слишком красив и желанен — пришлось научиться его ненавидеть. Дружба и любовь испытания не выдержали, потому что Недзи научился заодно подменять зависть той же ненавистью. Благополучная семья потеряла его еще четыре года назад — он окончательно ушел, не оставив координат, и никому не сказав ни слова. Позвонил только недавно — ей, сестре, взял слово молчать и позвал к себе. Четыре года он ждал. В его квартире нет ни одной лишней вещи, ни одной безделушки, в холодильнике всегда ровно столько еды, сколько требуется на один день. Предопределение сыграло с ним злую шутку, засветив все свои карты заранее, и он, зная, что проиграет, все никак не мог сбросить с рук свои карты-пустышки, прирос к ним, одинаковым дням-картам, сплошь трефовых мастей, исчерченных маленькими тусклыми мыслями. Одно время он ходил в какую-то группу психологической поддержки, где люди делились между собой историями о чудесных выздоровлениях, пели хором песни и хором же клялись прожить остаток жизни достойно, весело, ярко. Недзи тогда еще хватался за любой проблеск надежды, поэтому воодушевился было, но потом увидел то, что не мог увидеть ни один нормальный человек — кривляющиеся под музыку трупы в обрывках костюмов и юбок, шипящие о яркой жизни, раздутые, изъеденные, прогнившие, рассыпающиеся… Он ушел из группы, и еще два года жил со своим страхом в одиночку. Ходил в магазины, покупал диски с фильмами, чтобы скоротать ночи, читал книги, но после лишился и этой радости — каждая строчка в книге и каждое движение на экране раздражало его безмерно. Он умрет, его не будет, его не останется, а эти движения, страницы, буквы — останутся. Такие же, точно такие же, другим людям в руки, другим мыслям в радость… Они переживут его. — Как тот кролик, — сказал Наруто. — Как кролик, — кивнула Хината. Виной всему была татуировка. Давно сведенный нехитрый рисунок, выбитый приспособлением, сделанным из моторчика для электрической бритвы, струны и иглы. Такие машинки часто делались дворовыми бойщиками, и татуировки они били не хуже салонных, за втрое меньшую плату. — Тебе не холодно? — спросил Наруто, заметив, что Хината кутается в беленький меховой воротник своей куртки. — Нет, — ответила она, тихонько вздрогнув. — Я привыкла здесь гулять. Не обвиняй его… Конечно, он скажет о ненависти. Его мыслей никому теперь не узнать, а, узнав, — не понять. Сказав, что понимаешь умирающего — солжешь подло, мерзко. Поэтому просто прости его. Не уходи со своего пути. Недзи может, и прав, но не проверишь — не узнаешь, ведь так? Каждому свое, и даже предопределения нет общего для всех. — Не уйду, — сказал Наруто, останавливаясь под светом фонаря. Хината тоже остановилась. Маленькая, хрупкая, она застыла напротив, похожая на первый мягкий снежок. Из-под ровно обрезанной челки виднелись светлые задумчивые глаза, мягкие губы, неплотно сомкнутые, оказались изогнуты нежно, по-детски. — Ты ничего не сказала родителям? — Нет. — Хината вздохнула. — Не сказала и не скажу. Мое «правильно» здесь не работает, самое главное — чего хочет он. Она помолчала, потом постучала носком ботинка о бордюр, размышляя. — Ты сюда еще приедешь? — Да, — ответил Наруто, — закончим с проектом, и я обязательно вернусь. Хочешь — звони мне. Давай свой номер, я наберу. — Нет, — махнула рукой Хината и улыбнулась. — Я не умею разговаривать по телефону. Так что… лучше приезжай. — Ну что? — спросил поджидавший в машине Омои. — Работаем? — Работаем, — твердо ответил Наруто, захлопывая за собой дверцу и устраиваясь на сидении. — Ты тропу собирался укрепить, правильно я понял? — Да, только боялся, что ты примешься орать. — Укрепим. Завтра же начинай над этим работать. Сколько и чего нам нужно, как это дело все оформить, чтобы газетчики не вопили о халтуре. — Сбить их с толку скандалом каким-нибудь… Вытащи отсюда девчонку, погуляй с ней по ресторанчикам, саунам… хватит ей с мумиями сидеть. Пропадает. — Ну нет, — поморщился Наруто. — Не хочу я так… ничего не хочу. — Точно работаем? — Да что с тобой? — рассердился Наруто. — Когда я свои слова назад брал? Омои вздохнул, высматривая просвет между текущих по шоссе освещенных фарами машин. — Конверт, — сказал он. — Наверное, тебе стоит знать. Сердце гудело в напряжении, словно обмотанное высоковольтными проводами. Секунды, которые Наруто ждал после разлившегося в невидимой квартире звонка, наполнились вязкой предобморочной зеленью. Справился — с силой закусил губу, и еле успел слизнуть выступившую капельку крови: перед взглядом Саске. Отколовшаяся от косяка дверь вернула его так просто, как не могли вернуть самые жаркие просьбы, обращенные черт знает кому и черт знает сколько раз. Он, белеющий сильным и ставшим жестким в линиях телом, вопросительно наклонил голову. В сумерках, наполнивших лестничную клетку, в черном коробе прихожей, его кожа слегка светилась — оптический обман, ведь за узкими окошками первый светлый снег, негаснущие фонари, особая синева молодой зимы. — Я хочу тебя… проводить, — сказал Наруто, неловко пряча руки в карманы яркой куртки. — Ладно, — без удивления ответил Саске. — Света нет, — сказал Наруто. — Нет. — Я не хочу без света. — Я тоже задолбался. Подожди. Саске прикрыл дверь и через несколько минут вышел из квартиры уже одетый. В полутьме звякнула тяжелая связка ключей. Саске прижал дверь коленом и защелкнул замок. — Пешком, — сказал он. Наруто шел за ним вниз по лестнице, привычно пытался найти взглядом ту самую белую полосочку кожи между воротником и линией волос и думал: это как-то волнует… Не силой взрослой укоренившейся любви, не тянущей болью расставания, а беззаботным, почти детским… Как если бы зашел за другом, еще школьник, вполне здоровый, без гибельных идей в башке, без уймы связей за плечами, без вытертой чужими руками кожи, без кончившихся слез… Зашел так, как мечтал в детстве — зайти за тем другом, которого никогда не было. Пригласить погулять. Пойти в морозный свежий вечер, поиграть в снежки, в комкий, тугой снег. Называть его по имени, не давясь его сухой отравой, не видеть в нем заманчивого, желанного. Другом быть — как и планировал, как и хотел… но, черт, не так все повернулось. Терпи, Наруто. Ты слишком многого хотел, чтобы получить все точно по расчету. Все было не так, как когда-то мечталось, но другого Наруто вряд ли пожелал бы. Дали бы ему шанс вернуться назад и изменить свою жизнь от начала до конца — пожал бы плечами. Слишком долго и уверенно вело его именно к этому моменту — к узкому лестничному пролету, со смутно видневшимися на стенах надписями, к человеку, чьи шаги отдавались не только эхом ледяных ступеней, но и эхом пульса. К его плечам, черно-белой куртке, сгибу локтя, пальцам, скользящим по пластику перил. К простейшей истине, не требующей богатой обстановки и прочих непременных атрибутов счастья. Шаг в шаг, с запахом краски, пыли, ожидания — за ним, за ним… На улице Саске моментально укрылся под капюшоном, быстрым взглядом оценив белизну свежевыпавшего снега, нежной дымкой искр улегшимся по тропинкам и дорогам. Воздух разливался нежным синим холодком. Деревья стояли черными, в сказочных переплетениях оголенных ветвей. Кое-где еще мельтешил слабенький лоскуток листка, но уже потихоньку крошился в пыль. Дома, окружающие двор, тоже заволокло синим, и яркие желтые квадраты окон не грели. — Самая ненадежная сцепка… — сказал Наруто, скатываясь с лестницы, — снег и лед. Иногда не помогают даже цепи, хотя шипы сантиметра по три… — Антарктида? — осведомился Саске, спускаясь следом. — Шоу для пингвинов? — Да нет, — беззлобно отозвался Наруто, накатывая ботинком маленький ледяной пятачок. Была одна идея, но Омои наложил вето… Саске, мы куда пойдем? В люди или так побродим? — А разница в чем? Наруто запустил пальцы за шиворот, вытащил и раскатал ворот водолазки, обтянув плотной тканью лицо до самых глаз. Накинул сверху широкий капюшон и стал похож на современного ниндзя. — Вот так я сюда добрался, — пояснил он. Саске осмотрел его со всех сторон, коротко вздохнул: — В парке в это время никого нет. — А пруд тут? — Не знаю. Пруд оказался на месте. За кружевом кованных перил, с особой пластичностью ледяной воды, густой, словно полное специй кофе. Утки жались под изогнутым мостиком пестрой кучкой. — Привет, — сказал им Наруто. Саске молча провел пальцами по припорошенной снегом металлической полоске ограды, и оба, не сговариваясь, пошли дальше. Прошли под аккуратными, словно кукольными ветками рябин, по узким тропинкам утоптанной твердой земли, вдоль серого дощатого забора, начинающегося посередине парка и обрывающегося где-то у дороги. Мимо освещенной коробки магазина, сероспинной реки, сбитых бордюров, золотистых вывесок кафе, запертых молчаливых зданий, круглящихся куполов маленькой церквушки, вниз по примятой чернеющей траве влажного от подтаявшего снега склона, к змеистому пути стальных рельс, запаху креозота и масла. Наруто говорил, Саске слушал, изредка закуривая и искоса поглядывая на спутника. Наруто объяснял: трудно сосредоточиться и выдать оформленную мысль, но на этот раз все обдумано до последнего слова. Саске, понимаешь, не в шоу дело… Дело в скорости, движении, силе, достижении, побежденном страхе, занятости, уверенности, умении, навыке, характере. Когда родители впервые задают ребенку вопрос, кем он хочет стать, они ожидают услышать что-нибудь умилительное, над чем приятно одобряюще посмеяться вместе с гостями. Когда ребенок впервые понимает, кем он хочет стать, у него остается два пути — к себе и от себя. Пойти к себе — нелегко. Одного желания мало, ведь нет пути без сомнений, без слабостей, опасений, боязни. Уйти от себя — перечеркнуть все, спрятать свои детские фото, зная, что не посмотреть им больше в глаза. И вот фото уложены в ящик, жизнь налаживается, совесть обожралась и больше не может отхватить ни куска, на смену ей приходит цинизм и крепнет, заменяя собой последние проблески надежды на исполнение мечты. Приходит пора гасить и давить чужие робкие и хрупкие порывы, время, когда не пройти мимо азартного пацана, не потрепав его по голове с извечным «и это пройдет». Постепенно угасают последние волны, и все давно хорошо. Посмеиваясь, спросить у знакомого малыша: «кем ты хочешь стать?». И сердце уже не сердце, а губка, и пора начать ходить на массаж, чтобы размять холестериновую холку, по вечерам прогуливаться с собакой, расписываться на кредитных бланках, кричать на грузчиков, уронивших новый диван в грязь, потом подолгу лежать на спине, разглядывая потолок и строя планы на ближайшее курортное лето. Саске, это все хорошо. Это важно для людей. Другой путь сложнее. Уверенность сменяется периодами тяжелой апатии, потому что век спортсмена короток, а удерживание вечного пика — утомительно. Постоянные попытки разгадать намерения окружающих, укоризненный взгляд матери, переезды, ересь в газетах и журналах, неоконченное и страстно заявляющее о себе детство, одиночество среди людей, сплетни и неискренность женщин, сотни простейших выходов — алкоголь, наркотики, допинг. Но, Саске… Все это перекрывается несколькими секундами полного контроля над машиной и собственным телом. Собираясь с техникой в одно целое, становишься идеален — мышцы, нервы, зрение, слух, чувство равновесия, интуиция, глазомер, разум. Снимая шлем возле дымящейся от напряжения металлической махины — снова смог. Ты слышал это, Саске — с-м-о-г, с-у-м-е-л. Домашний мальчик, слабак и эпилептик хренов — с-у-м-е-л. — Эпилепсия? — переспросил Саске, отбросил окурок, и тот покатился по склону неугасимой искоркой, подпрыгивая на щебне и путаясь в уснувшей траве. Повернулся и посмотрел долгим взглядом. Взглядом, который проникает сквозь кожу похлеше рентгеновского луча, и открывает все — и собранное мешочком мышц сердце, и неровности костей, и совсем потаенное, горячее сплетение внутренностей, непосвященным показавшееся бы беспорядочным комом, затылочные полукружья, височные полуарки, донышки глазных яблок, тоненькие волоски нервов, шнур спинного мозга. Наруто невольно вздрогнул. Это был взгляд человека, твердо знающего, что он увидит, вывернись это тело наизнанку. Уловил и скрытую подоплеку взгляда — Саске искал признаки болезни. — Я влетел сразу же на эпистатус, — сказал Наруто. — Нежданно-негаданно меня почти убило… походя. — Почему? — прямо спросил Саске, и снова Наруто уловил подтекст, ответил поспешно: — Накопилось. Вредная работа… — он улыбнулся. — Ясно, — ответил Саске и отвернулся, как показалось Наруто, разочарованный. Внизу синей лентой поволоклась, гремя и набирая скорость, последняя электричка. Даже такой замечательной штуке, как эгоизм, приходит конец. За желаниями сложно заметить собственную жестокость и бесполезность. Кажется — весь мир обязан только потому, что идешь вперед. Потом приходится расплачиваться — бессонными ночами, ощущением подступающей пустоты и никчемности, охлаждающей душу ленью, страхом перед будущим, неуверенностью в близких. Начинается ад. Болит голова, бьешь лампы и стекла, собираешь бумагу в подобия жертвенных костров и надеешься, что, когда боль доконает окончательно, просто сунешь голову в их пламя. Таблетки не помогают, тело не слушается, воображение гаснет, ночи темнеют, гордость злит и толкает на безумства. Отступать некуда, идти дальше незачем. Кажется — конец. Если в этот момент не узнаешь, что нужен кому-то еще — конец, самоубийство, крах. Но… — Но, — сказал Саске. — Но я нужен, — просто ответил Наруто. — Я сегодня встретил девушку… которая поставила меня на мое место. Я впервые пойду на обман, Саске, потому что не имею права облажаться и погибнуть на глазах тех людей, которые в меня верят. Омои предлагал укрепить тропу перед проходом, я отказывался — эгоист… Теперь я согласен. Мы укрепим эту тропу, даже если придется вылить туда цистерну цемента, ночью перетаскивая его в детском ведерке. Мой эгоизм если ломать, то только так — заставив смириться. — Ну-ка, — сказал Саске, поворачиваясь к нему. — Сделай так еще раз. — Как? — растерялся Наруто. Саске показал, как, и Наруто снова развернул плотное горло водолазки, натянул на лицо. — Ага, — сказал Саске. — Дыши. И крепко обнял Наруто, заставил сделать шаг назад и опереться спиной о ствол ближайшего дерева. Запах мокрой коры распластался в холодном воздухе. Саске так и остался выше ростом — ему пришлось наклонить голову и найти губами очертания губ Наруто, скрытые водолазкой. Уголком рта потерся о согретую дыханием ткань. — Дыши… Его голос упал до ледяной отметки, сковал мышцы, запретил любое движение. Наруто стоял, прижавшись к нему, ощущая себя вписанным в вырисованный синим зимним светом силуэт, а потом и вовсе — влившимся, словно дыханием стер границы, отделяющие одного человека от другого, и впитался в кровь, согрелся ею, потек по венам и артериям Саске. Дышать становилось все труднее, будто и кислород был поделен на двоих, но оба слишком многого от него требовали. Стояли, вцепившись друг в друга, ласкаясь губами через туго натянутую теплую ткань. Делясь последним. Наруто опомнился первым, вдруг осознав, почему Саске заставил его закрыть лицо. — Блядь, брезгливая зараза! — сказал он, выворачиваясь. — Я не обязан после Омои тебя вылизывать, — невозмутимо ответил Саске. — Откуда, а… — только и сказал Наруто. — Ты действительно хочешь это знать? — поинтересовался Саске, смотря куда-то мимо него. — Подумаю над этим вопросом, — отозвался Наруто. — Что там? Саске отстранил его рукой, наклонился и поднял с синеватого лесного ледка раскрывшуюся сосновую шишку. — Их тут полно, — сказал Наруто, осматриваясь. Саске тоже огляделся, потом вытянул руку: — Видишь? — Знак? — Да. Попадешь отсюда? Помятый металлический диск железнодорожного знака виднелся далеко внизу. Наруто даже не смог толком рассмотреть, что там нарисовано. Осторожно, склон?.. — Дай шишку. — Свою найди, — коротко ответил Саске, размахнулся быстрым сильным движением. Внизу отозвалось дребезжащим звуком. — Шишку пожалел… — сказал Наруто, примериваясь к броску. — А в электричку не попадем? — Последняя ушла. Неудачник… — Почти попал. — Раз, — сказал Саске, отправляя следующую шишку вслед за первой. — Два. Три. Три раза ровно звякнул внизу диск плохо укрепленного знака. Наруто откинул капюшон, застегнул куртку плотнее, чтобы не мешала при замахе. — Хватит шишки переводить, — буркнул он. — Мне не достанется… Где они тут валяются… Опомнились только через час, переправив все ближайшие шишки с пригорка вниз, взмокшие, с онемевшими запястьями и пересохшими губами. Опомнились — ночь окончательно залила лес черным, оставив филигрань серебра на подлунных верхушках деревьев и только. — Двадцать два — восемь, — объявил Наруто счет и потянулся, распрямляя уставшую спину. — Ты с какого места считать начал? — спросил Саске. — Со своего первого попадания. Саске, пойдем домой? Саске не ответил. Аккуратно отряхнул руки от приставшей хвои, сразу же снова повзрослевший, сосредоточенный. Наруто вдруг вспомнил — ему же… уже двадцать пять? Назад возвращались молча, не заботясь о тропинках и дорогах — напрямик. Опустевшее шоссе за посадками влажно блестело, словно шкура старого кита, растянутая на многокилометровое полотно. Фонари желтели. Снег прекратился, и лежал на бордюрах обессиленными тающими клочьями. Под ногами ерзало, скользило. Ступени в плохо освещенном переходе покрылись вязким серым крошевом, молчали наглухо закрытые ларьки, свет гнездился за проволочными сетками ламп. В длинном рукаве подземного перехода безмолвно и мерзло стояла припозднившаяся торговка, нелепая, как последняя шахматная фигура на расколотой пополам шахматной доске. У ее ног в высоком картонном коробе вяло шевелилась зеленовато-сизая масса, то сплетаясь в единый агонизирующий ком, то снова распадаясь на составные части. Речные раки. Суставчатые, с изломанными усиками, жесткими панцирями и судорожно вытаращенными глазами. Наруто невольно замедлил шаг. Остановился. В отвратительном холодном страшном воздухе погибали, медленно, долго, мучительно — умеющие чувствовать боль существа. — Саске, — позвал Наруто. Саске даже не обернулся. Эгоизм, говорил он, доставая из холодильника скрепленную кольцами связку пивных банок, это необходимость. Без эгоизма ты, дурак, даже очередь за сигаретами не выстоишь. Так и будешь каждую рожу вперед пропускать. Если ты хочешь от эгоизма избавиться — вперед. Помни только, что это должно принести тебе пользу. — О господи, — вырвалось у Наруто. — Замкнутый круг, да? — спросил Саске. — Молодец, хорошо соображаешь. Наруто щелкнул зажигалкой, и, задумавшись, долго держал ее у скрученного фитиля стеариновой свечи — огонь жрал огонь и вопросами не задавался. Саске наглухо задернул шторы, и осталась темнота и рождественский теплый круг света. Тусклые бока банок заалели. На Саске оказался зеленый натовский свитер, тонко обхвативший торс и плечи. Саске сел напротив, обхватил ладонями алюминиевую банку — в свете ровно горящей свечи подушечки его пальцев показали свою глубинную розовую мякоть. Полупрозрачную. — Я плохо тебя знаю, я тебя не понимаю, — признался Наруто, с трудом сглатывая сухой спазм горла. — Я сказал Омои, что ты… — слов подобрать не смог. — Неправда, — спокойно сказал Саске. — Ты меня понимаешь. Просто не разобрался. Чтобы добиться чего-то для себя, приходится пускать в расход жаждущих того же самого, и это закономерно. Если хочешь — назови это эволюцией. Кто-то вышивает крестиком, кто-то идет служить по контракту, кто-то посвящает жизнь экстриму. Удовлетворение человеческих потребностей порой принимает причудливую форму. Что делать, если потребность — быть сильнее, умнее, удачливее, зорче, гибче, приспособленнее, бесшумнее? Идти стрелять в тир и выигрывать плюшевых медведей? А если потребность — скорость, движение, риск, победа? Заменить гонки картингами? Обвини меня. Обвинишь — себя. — Я понимаю, — тихо сказал Наруто, катая по столу колечко-крышку от банки. — Поэтому ты больше не уговариваешь меня все бросить… — А ты пришел меня проводить. — Но ты же хотел меня остановить. — А ты хотел со мной остаться. Люди меняются. Ежедневно, ежеминутно, с током мыслей — значимых или незначительных, с каждым вдохом, во время которых умирают отжившие свое клетки и рождаются новые. Парадокс старинного корабля, в котором с течением времени заменена каждая доска, люверс и деталь — применим и к людям. Останется ли корабль тем же самым или станет совершенно иным? Останется ли кто-нибудь из нас тем же самым ровно через секунду после нового вдоха? А что будет спустя несколько миллионов вдохов и выдохов? Останется прежним цвет глаз и улыбка, не изменится поворот головы и привычка кусать губы, запах кожи и отпечатки пальцев, но все это лишь похожие доски для старого корабля. Неизменным остается то, что не зависит от тела, сознания, характера. Для корабля это — название. Для человека — чувство. — Пойдем, — сказал Саске, убирая со стола опустевшие банки. — Смоем с тебя все лишнее. — Подожди, — остановил его Наруто. — Я действительно хочу знать. — Про Омои? — Саске повернулся, скрестил руки на груди. — Хорошо. Парень боится потерять свою кормушку… — помедлил, рассматривая обращенное к нему лицо Наруто. — До тебя он был генератором смелых идей, которые никому на хуй не нужны. С тобой он номер один. Второго такого придурка он больше не найдет, поэтому пойдет на что угодно, чтобы удержать свои позиции. — Ты о нем хорошо осведомлен, — сухо сказал Наруто. — Кто владеет информацией, тот владеет миром, — невозмутимо процитировал Саске и продолжил: — Остальное чистая логика. Ты воспользовался его слабиной, чтобы доказать себе какую-нибудь очередную чушь. И все это произошло после нашей встречи. Вывод говорить? — Да. — Он блядь, ты мудак. — Я тебя люблю, Саске, — неожиданно сказал Наруто, поднимаясь. — Очень люблю. Таким. Саске покачал головой, а язычок стоявшей на столе свечи дрогнул, словно в комнате, кроме них, находился кто-то третий, кто жадно наблюдал, долго ждал, и теперь беззвучно смеялся, мешая пламени дышать. Стены ванной, зеленые, словно прессованные водоросли, раздвинулись. Тусклый маячок свечи трижды отразился в узком зеркале и положил на них густой атласный блик. Теснота заставила раздеваться вплотную друг к другу, и за снимаемой одеждой тут же тянулись прикосновения, неизбежные, как притяжение металла и магнита. Кожа Саске потеряла белизну, набралась свечения, кожа Наруто стала бы оранжевой, если бы не мягкость оттенка. Торопиться было некуда и незачем — в такие моменты ход времени предусмотрительно отключается. Глубоко переплетенные кольца головоломки снова сошлись, на этот раз — сами, без чужих неловких неосторожных рук, сминающих детали, лишь бы подогнать. Наруто, найдя под натовским свитером Саске свое тело, окончательно доверился. Саске, целуя сомкнутыми губами свои губы, наконец, смирился. — У меня идиотская идея, — шепотом сказал Наруто, прижимаясь обнаженным телом к телу Саске, уже вливаясь в его пульс, ритм, кровь. — Давай… если вдруг что случится, то первый, кто из нас умрет, приснится другому и скажет, как там обитается? — Какой бред… И снова пламя свечи дрогнуло. — Жалко, что ли? — спросил Наруто. — Ну давай, это же интересно… — Хорошо, только умолкни, наконец… Наруто умолк, получив то, что хотел целиком и полностью.