Склад

В потерявшей сон квартире в углах лежали тени полурассудка. Живые мелочи притаились: забытая на столе пачка сигарет, рассыпанная на столике мелочь, уголок диванной подушки. Все замерло. Время ломалось в цифры на радиоактивном зеленом циферблате. Складки штор лежали нелепо, не кругло и не плавно, окаменев. Приоткрытая форточка. На кухне сидел Киба, упершись сложенными щепотью пальцами в скулу. Беленькие костяшки, проступающие через туго натянутую кожу рабочих крупных рук. Киба дышал преувеличенно ровно. Он поднялся, зацепив краем глаза смятую в рваное крыло фигуру Саске, медленно, старательно вымыл два пузатых глубоких стакана, достал из холодильника бутылку водки с резными березовыми листочками на этикетке. Поставил стаканы рядом и разлил водку поровну так, чтобы не разделяя тонких стеклянных стенок, не пролить на стол. Он прятал глаза, но скрывать было нечего. Люди всегда прячут глаза, когда их настигает неловкость смерти. Саске опустился на стул, расстегивая одной рукой влажную куртку. Водку выпил долгими свинцовыми глотками. По горлу и ниже, распаляясь, потек жар. В сухие до блеска глаза ударила серая муть. Он был привычен к такой необходимости, как смерть, поэтому потом сидел молча, глядя на всхлипывающего Кибу, уткнувшегося лбом в руку. У того слезы текли по щекам, хватал губами воздух. Опущенными плечами, неподвижным изгибом позвоночника он походил на парализованного. Саске крошил пальцами кусочки хлеба, то сминая его в плотные шарики, то снова разламывая. Думал о чем-то отвлеченном, фантастическом: ему казалось, что сейчас раздастся звонок в дверь, придет Омои и нужно будет помочь ему втащить в комнату обугленный труп. Тяжелый, вываливающийся из рук, весь в черной шелухе. Спасти после мог уход в пески, где шпарило кипяченое солнце, от пирамид падала мандрагоровая тень, а Анубис склонял пуделиную голову и скалился. Саске мысли не контролировал. Так было нужно. Текли они и текли, как слезы Кибы, такие же бестолковые. Потом ему пришло в голову проявить внимание к состоянию Кибы. — Что случилось? — спросил он. Киба поднял на него дикие влажные глаза. — Наруто, — сказал он. — Ты же… — А, — согласился Саске. — Да. Мы все виноваты. Если бы я, и если бы ты, и если бы еще кто-нибудь. Все было бы хорошо. И как же так. Как могло случиться. Мы не можем поверить. Ах, почему же. Я все за тебя сказал? Киба опустил лицо в чашечкой сложенные ладони. — Куртку сними, — глухо сказал он. — Выпей и ложись спать. — Нет у меня шока, — ответил Саске, но водки себе в стакан все-таки долил. — У меня ничего нет. — А мне больно. — Да, — Саске покачал стакан в руке, наблюдая за прозрачным движением. — Мне тоже себя жаль. С интересом посмотрел за окно. Темнело ласково и непреодолимо. Небо, наживленное на невидимую нить, лежало складками. — Я давно обратил внимание, — медленно сказал он, — стоит кому-то перестать нести чушь в жизни и перебраться этажом выше, как оставшиеся принимаются начинять всю его чушь смыслом. Мертвецы — самые важные персоны в этом мире. Если бы кто-нибудь решил собрать непобедимую команду, ему пришлось бы набирать в нее трупы. И сидели бы они за столом, как мы сейчас. Соус жрали. Авторитеты, мать их так. Решали бы судьбу планеты, безошибочно, без демократических выборов и оппозиции. Им ведь ни слова поперек… — О чем ты? — поднял голову Киба. Отёр тыльной стороной ладони влажные щеки, вздохнул, успокаиваясь. — В этом есть логика, — продолжил Саске, не обращая на него внимания. — Мертвый должен быть прав, иначе смерть потеряет смысл. — Да блядь… — сказал Киба. — Тихо, животное. О чем ты думаешь? — Не хочу, — коротко ответил Киба. — Потому что глупость. И тебе за свои мысли стыдно. Открыть секрет? Я не могу сопротивляться. Я тоже верю в то, что Наруто был прав. Во всем… И нельзя из прихоти убивать — а ведь это я понял до него, но потом меня сорвало от ревности. Причины придумывал — разные, но сорвало меня от ревности. Что смотришь? Да, это вечер откровений, кукольный театр, пиздец декорациям. Я не хочу больше убивать, потому что так сказал Наруто, который стал авторитетом, потому что умер. Саске со стуком поставил опустевший стакан, вызывающим движением поднял голову. Обвини, оспорь, только попробуй… Сентиментализм пришей, скажи, что все оттого, что любил — а хрен тебе… Психика у людей такая. Мозги. Религии на этом построены. И никаких сантиментов. Но Киба смотрел с жалостью. — Ты плачешь, — сказал он. — Слезы. — Водка, — ответил Саске и выбрался из-за стола. Он выражался несвязно, но не покривил душой. Все, что было в нем истинно человеческого, не привитого, а исконного, собранного прошлыми поколениями тех, кто занавешивал темные окна и отходил от них, крестясь, а еще ранее — укладывал в могилы умерших их жен, воинов и оружие, набралось силы и заявило о себе. Это была неистребимая память прошлого, неозвученный закон сотен тысяч лет, который Саске озвучил и сформулировал: мертвый всегда прав. И так же, как мать перебирает сохранившуюся прядку волос своего ребенка, как друг останавливается под козырьком подъезда, на котором сохранилась еще несмытая дождями кровь друга, так и Саске моментально приобрел привязку, которую должен был сохранить во что бы то ни стало. Он выбрал одну-единственную запавшую ему в память фразу, набравшуюся сейчас мистического смысла: Наруто не простил бы убийства из прихоти. И Саске не мог не расшифровать эту фразу иначе как: освободись от своего демона. Под внезапно посеревшим снегом он забрался в первый попавшийся трамвай и тот, раскидывая грязные хлопья, вынес его под гудящий колесами автомобилей мост. Саске вышел и пересел на троллейбус, полупустой, с ободранными сидениями. Провода натянулись и повлекли. Электричество потекло по венам. Плохо не было, больно не было, страшно не было. В душе что-то крутилось, улаживало, распределяло, искало малейшую зацепку. Зацепившись за слова Наруто, Саске понял, что не может больше сидеть и смотреть на кирпичные дома и цветные вывески — зажегся огонь. Троллейбус он оставил напротив вычищенной и обновленной статуи, снова водруженной на свой пьедестал, и это тоже показалось великим символом возрождения и еще черт знает чего, что было, по сути, бессильно перед случившимся, но умело маскировало подступающую боль. Его слегка пошатывало, но не от водки, опьянение так и не пришло. Дрожали руки, позвоночник превратился в сахарный столб, и Саске боялся резких движений — казалось, лопнет, развалится на куски. Ныли виски, особой хрустящей и морозной болью, словно вмерзли в мозг кристально-чистые сосульки. Ему хотелось звать Наруто по имени, поэтому шел и повторял его про себя, то безрезультатно, то вдруг нащупывая страшную кармическую нить, по которой вот-вот готов был прийти отклик. Поток машин нес свет тусклых фар. Светофоры мигали без видимой системы. Кто-то вываливался из дверей магазинов и желтых салонов сотовой связи, где-то слышался смех. Саске изнемогал, но тоже шел вперед. Пересекая дороги, кольца, тропы, выбрался под массивную арку и поднял голову — очертания фигур на ее вершине боролись с кружащимся снегом, который таял, не достигая земли. Наруто часто сюда таскался. Покататься на монорельсе, как он пояснял. Саске этого стремления не понимал. По его мнению, из пункта А в пункт Б следовало переться исключительно с какой-нибудь целью. Наруто же тратил деньги на бесполезную поездку в городском транспорте. Монорельс невидалью для Саске не был — обычный понт, да еще и коряво выполненный. Наруто же жил по принципу — чем выше, тем лучше, и даже на складе любил лазить по верхним полкам стеллажей, куда кроме него, никто забираться не хотел. Ему нравились и фонтаны, окруженные людьми летом и молчащие зимой, многочисленные торговые площади, и разнообразие миров, сомкнутое на небольшом пространстве: от охряной Грузии, обточенной серыми каменными плитами до резной бордово-черной Карелии. И было же — после ночной смены вышли из пустого еще метро, а автобус стоял закрытый, блестя на солнце синими боками. Наруто потянул за руку — погуляем? Потащил под эту самую арку, усыпанную утренними искрами, повлек вглубь, к золотым фигурам, над которыми днем вилась водяная пыль и стояла игрушечная радуга. Саске хотелось спать, хотелось взять Наруто за затылок, прижать к какой-нибудь стене и поцеловать, мысли катились устало, но было отчего-то хорошо… Воспоминание вспыхнуло и погасло. Искры прошлого потускнели и превратились в медленный скучный снег, арка потяжелела, словно никогда и не была летней. Саске опустил голову. Вдалеке за аркой громоздилось что-то оранжевое, объемное, как воздушный шар, но явно живое, потому что двигалось, освещенное мелькающими теплыми огоньками. Оказалось — люди. Десятки людей в ярких оранжево-серебристых куртках, с оранжевыми рюкзаками, с надвинутыми на лоб оранжевыми козырьками. Множество лиц и глаз, сосредоточенных и намеренно-спокойных. Мало кому из собравшихся было лет больше, чем Саске, и он с любопытством уловил на некоторых лицах отпечаток первого серьезного столкновения со смертью. В центре образованного людьми круга, хорошо освещенного, демонстрировали свои умения скейтеры, роллеры, мастера стрит-триала. В полной тишине их фигуры, поражающие точными геометрическими движениями, походили на взлетающих подраненных оранжевых птиц, умелых настолько, что и раны им не помеха, и кажется — еще немного, и в небо… Стемнело окончательно. То там, то тут поднимались вверх руки с зажатыми в них огоньками. Зажигалки. Огненное безмолвное прощание. Снимались шлемы, перчатки, вечер утихал. Завороженный зрелищем Саске, оказавшийся причастным к Наруто больше всех них, вместе взятых и одновременно совершенно чужой, вынул из кармана телефон, щелкнул крышкой и минуты три снимал на видео плывущее в темноте море прощальных огоньков, поднявшихся над головами, над яркими куртками, над землей… А потом, убирая телефон в карман, вдруг подумал: надо показать ролик Наруто… И снова подкатил трамвай, коробочек с крутыми ступеньками, ярко освещенный изнутри, пустой. Болтались только петли-удавки на вытертых сотнями рук поручнях, и сидел в самом конце бесцветный человек в сером пиджаке и шляпе с мягкими полями. Лица человека разглядеть было невозможно — он читал газету, и виднелся только подвижный лоб с кожей, словно мягкий пластик. Трамвай дернулся и покатил. Из сидений сыпались желтоватые кусочки поролона. Город за окнами отдалялся, становясь все темнее, глубже. Чтобы убить время, Саске вытащил телефон и еще раз посмотрел ролик. Огоньки теплели, колыхаясь. Потом щелкнул на список контактов и остановился на подсвеченном экраном мертвом имени. Функции-удалить. — Твоя остановка, — вдруг мягко напомнили сзади. Саске развернулся, положив руку на спинку сидения, и вгляделся. На него поверх края газеты смотрели немигающие круглые глаза. Где-то он такие уже видел — глаза-дула, металлическое кольцо, зрачок-прицел. Неживая материя. Пришлось подняться, спрятав в карман телефон, подойти ближе, контролируя вкрадчивое покачивание вагона под ногами, и вырвать из гладких серых рук газету. — Молодой человек, — укоризненно сказал оказавшийся за ней благообразный гражданин с седой бородкой клинышком. Саске отшатнулся, вовремя схватившись за ременную петлю, и посмотрел за окно. Черный провал переулка, ведущего к «Лонгину», уже скрывался за поворотом. Остановку он пропустил. Пришлось потом возвращаться назад, идти сквозь дворы-нагромождения закованных в решетки коробок, домов с вытянутыми ребрами балконов и наростами мансард, мимо мусорных баков, ночных магазинчиков и смутных теней на каких-то лавках. Расположение «Лонгина» Саске помнил отлично, но нашел его не сразу. Накатывало чувство дезориентации и казалось, что его растянуло по времени, множественными слоями, и каждый слой жил своей жизнью — одновременно и смотрел в глаза пришедшего работать на склад мальчишки, неуверенного, но держащего марку изо всех сил, и лежал рядом с ним, закутанным в плед, сонным и теплым, и сидел напротив в баре, разглядывая его руки на стакане с зеленым бамбуковым пивом… И все же шел по ночным дворам, ища «Лонгин». Собраться воедино не получалось, слоев становилось все больше, и каждый стремился перебить картинку своей, поэтому то застегивал молнию на куртке Наруто, то отворачивался от него, кидая резкое «люби, если хочешь», то проводил пальцами по влажной от крови выщерблинке на поверхности стола… И шел по дворам. Все было потеряно. Нестерпимо хотелось курить, но Саске не мог курить в темноте. И плакать он тоже не мог — над кем угодно, но не над Наруто… Наруто требовал большего — разобраться и понять, никого не убивая. Дверь «Лонгина» была заперта. Мигал неутомимый огонек видеокамеры. Саске отступил на шаг, раздумывая. Мутное городское небо над ним чертил свет далеких прожекторов. Шагнув в сторону, Саске застыл под зарешеченным окном и замер. Оставалось только ждать, а ждать Саске мог часами, не шевелясь и не высказывая своего присутствия. На этот раз его выдержка не понадобилась. Автоматический замок тяжелой двери щелкнул, приглашая войти. Коридор за дверью тоже был пуст, но Саске, памятуя об охране, шел медленно, перестроившись на режим защиты, вслушиваясь в тишину, всматриваясь в полумрак. Проверил свои ощущения и понял: «Лонгин» уже не тот. Нет здесь больше неслучайных личностей, отдыхающих по комнаткам бойцов, девок, барыг и охраны. Боковые двери были заперты наглухо, посторонние запахи выветрились — остался только густой запах лака и тонких духов. Камеры провожали Саске немигающими взглядами до единственной приоткрытой двери, из-за которой сочился красноватый, искаженный бархатными портьерами свет. В комнате был знакомый Саске столик и кресло, донельзя гнутое в спинке, потускневший турецкий кальян, мутноватое зеркало, единственная вестибюльная вычурная лампа. На мелочи Саске внимания не обратил — вспомнилось и легло. А вот фигуру Пейна, тяжелую и сильную, выхватил глазами и взгляд уже не отводил. — Что делать и кто виноват? — спросил Пейн, выпрямляясь в своем кресле, цепляясь белыми пальцами за исцарапанные подлокотники. Его глаза смотрели утомленно и жестко. — Подходи, помянем. Полупустая бутылка коньяка на низком столике, облитые серебряной резьбой рюмки. — Поговорим… — продолжил он, видя, что Саске не двигается с места. Саске откинул капюшон. — Так кто виноват? — спросил он, игнорируя все остальное. Пейн задумался. Широкой ладонью обхватил бутылку, наклонил ее и вылил янтарный коньяк в одну из рюмок. — Присядь, — кивнул он. — В ногах, сам знаешь… Сказки любишь? Набросаю тебе схемку, для твоего мозга персонально, а то ведь не поймешь, не умеешь… Спровоцировать Саске не удалось. Он лишь согласно наклонил голову и даже сел напротив, молчаливый и идеально-внимательный, словно ствол винтовки, идущий вслед за траекторией цели. Ему не мешал даже наполнивший комнату сладковатый дым. В старом мире жил Дракон. В давние времена мощь его была непреодолима, и город, лежащий в ущелье под его пещерами, давно устал бороться и преклонился перед Драконом, превознося его качества и силу. Дракон был падок на лесть и хотел похвал — больше, подношений — чаще. Со временем другие города пали перед его мощью, и Дракону стало скучно. Он увидел, что лесть всегда равна лести, страх равен страху, а сила — силе — и нет в этом мире ни одной загадки. В глубине своих пещер он нашел кривые зеркала и погрузился в созерцание лжи, распустив многочисленных своих пленниц. Города больше не слышали его рева и со временем забыли его глаза. Жизнь в них текла по-прежнему, и имя Дракона уходило в лету. Кривые зеркала крепко держали Дракона, и он не заметил, что одна из пленниц отказалась уйти из его пещер. Она жила рядом долгие годы, не мешая Дракону и ничем не напоминая о себе, и потихоньку приобрела его черты, научившись быть сильной незаметно. Столетия спустя в пещеру заявился молодой боец, не обкатанный в битвах, но дерзкий. Он был единственным, кто вспомнил о Драконе впервые за столько лет, поэтому Дракон оторвался на миг от своих зеркал, научил его использовать людей и разрешил пользоваться своим именем. Боец оправдал ожидания. Он подчинил силе своего убеждения города и толпу, и имя Дракона возродилось. Все чаще единственная верная Дракону пленница выскальзывала из пещеры, чтобы побыть с бойцом, помочь ему, перевязать его раны, направить на нужный путь — советы были ему нужны, он был молод. Она начала жить полной жизнью, ощущая себя важной, нужной, заботливой, и когда Дракон увидел живой блеск в ее глазах, то понял, что потерял. Пришло время, когда боец, облеченный славой, пришел к Дракону и сказал: отдай мне свое имя. Оно тебе не нужно, а я с его помощью могу помогать людям, потому что они мне верят. Тогда Дракон подвел его к кривому зеркалу и заставил посмотреть на отражение. — Угадай, что увидел там боец? — спросил Пейн. — Ближе к делу. В том, что ты никчемный старый мудак виноватых нет. Пейн поднял руку с оказавшимся в ней пультом управления, и позади Саске тихонько зашуршал огромный экран, почти невидимый ранее. — Посмотри. Саске отрицательно покачал головой, не оборачиваясь. Он точно знал, что может увидеть на экране. Пейн не стал настаивать. Теперь он рассказывал чуть отрешенно, рассматривая движущуюся картинку за спиной Саске. — Наруто знал, что такое хорошо, но не знал, что такое плохо. Он поступал сообразно своей совести, а она никогда не мешала ему получать физические удовольствия. Мало того — он понимал симбиоз разума и тела, как симбиоз двух разных существ, и не отказывал телу, зная, как много от него зависит. Ему в голову не приходило дать своим поступкам объективную оценку. Почему ты не научил его знать, что он не человек, а падкий на еблю гомик? Саске вспомнил давний разговор на Дамбах. Пытался. Доказывал. Просил, вдалбливал и морду бил. Наруто не понимал. Не мог он въехать, почему одни люди хуже других только по причине сексуальных предпочтений. Пейн был прав — падкий на еблю гомик и человек — понятия объективно прямопротивоположные. — Ты не только его не предупредил, ты втащил его в свой мир насильно. Другого мира он не знал — а твой, с тщательно подобранными лицами, масками и декорациями, — либо имелся в жопу сам, либо относился к этому спокойно. Первые вылазки домашнего мальчика были по гей-клубам, первые друзья — пидары или толерасты, первые сильные ощущения он получил от члена, первую защиту — от педика. Ты исказил его мир. Ты виноват. Он не мог понять, что все должно происходить иначе — других примеров у него не было. Сбежавшим от ответственности был ты, ты бросил ринг и спорт, боясь огласки. А ему позволил на этом погореть. Саске вздрогнул. Слово было страшное: по-го-реть. Похоже на просьбу. — Я предложил ему хороший вариант, — продолжил Пейн. — Активы «Лонгина» перешли бы ко мне и не тратились попусту, торговой маркой и лейблом он мог пользоваться сколько угодно и приходить сюда сосать, когда ему заблагорассудится. Я не ограничил его ни в чем: за пределами моего мира ходил бы и сверкал, чистенький… герой-звездочка. — Он отказался. — Испугался, — поправил Пейн. — Его бы разорвали. Саске не выдержал этого бесцельного диалога, поднялся и решительно развернулся. На экране он увидел ту же комнату, только сверху и под углом, раскинутое на кресле тело Пейна, его полузакрытые глаза, и между его ног — склоненную светловолосую голову. Наруто, словно отреагировав на его взгляд, показательно наклонился, обнимая губами толстый напряженный член, а потом выпустил его, слизнув тонкую нитку смазки. В памяти Саске вспыхнули плывущие в темноте огоньки, зажженные людьми, которые в него верили. И он понял. — Наруто не ушел от проблемы, он решил ее, — сказал Саске вполголоса, уже начиная чувствовать в груди приближающийся холодок. — Смотри, — шепнул сзади Пейн. — Он наслаждается… Саске прикрыл глаза. Ничего не получится, Наруто. Оружие никогда не станет человеком, а прихоти ведут в персональный ад. Так что — прости. Больше думать он не захотел. Поэтому шагнул вперед навстречу поднявшемуся Пейну и начал убивать. Его не могла остановить ни сила, ни навык, его невозможно было оттолкнуть или избежать: он впивался в тело, как впивается хорошо наточенный клинок, безошибочно находил хрупкие точки, сминал их нервные узлы, держался бесстрастно — исполнял. Под тяжестью двух сцепившихся тел ломался хрупкий столик, билось стекло, лопалась эмаль кальяна, рвалась старинная обивка кресла. Мир «Лонгина» рушился и умирал вместе с владельцем, которого Саске вскоре уложил спиной на пол, зажав руку стандартным болевым и которому медленно, в течение трех минут вбивал в глотку пульт управления от широкоформатного экрана, демонстрирующего игрища трупов. Пейн хрипел, из-за расколотых зубов выбивалась кровавая пена и текла по подбородку и губам вперемешку с обломками серого пластика. В горле у него что-то поскрипывало и пищало, а потом, когда шея раздулась, словно у диковинного ящера, он забился в предсмертной панике, поражающей даже лучших и сильнейших. Дергался, кривлялся, выгибал спину, рубашка на груди разошлась, растеряв мелкие пуговки, и до нее уже дотянулись кровавые мерзкие слюни, но Саске не был еще уверен, что выиграл, поэтому вслед за пультом, разжав сведенные челюсти Пейна, втолкнул в сжимающийся красно-черный провал попавшееся под руку отколотое горлышко бутылки. Нажал в последний раз — челюсть хрустнула и повисла. Стекло затрещало. Кровь поднялась из глубины лопнувшей глотки и заалела свежими пятнами повсюду. — Посмотри… — прохрипел Саске, наклоняясь над искаженным распухшим в синеву лицом, — как я наслаждаюсь… Уловив пахнувший от тела Пейна легкий холодок, отвалился от него, отбросил в сторону куртку и замер у стены, зажав голову руками. По темному ковролину плыли, подбираясь к его ногам, густые бордовые пятна. Повисшая лохмотьями ткань лопнувшей обивки обмакнулась туда же и начала чернеть. Мелкие стекла теряли блеск. Изображение на экране застыло, застав тот момент, когда за Наруто захлопывается дверь… Саске сидел, отдыхая, и думал: все ты правильно сделал, Наруто… Таковы люди: они найдут достойное применение мертвецу, и будут помнить, и зажигать огни, но не простят обмана живому… Ушел вовремя, сгорел красиво, остался сильным, и никому не показал своих ошибок, и не заставил людей жрать и поливать дерьмом того, кем восхищались ранее. Ты снова спас их хрупкий мир, основанный на непреложных неозвученных законах, и не дал им превратиться в стаю шакалов, забывших о совести и понимании. Глупый, глупый, наивный ребенок, я же тебя предупреждал… Неизвестно, сколько Саске просидел, скорчившись, у стены. Мысли привести в порядок удалось не сразу. Очнувшись от выматывающих раздумий, он поднялся, брезгливо перешагнул через труп Пейна и вытащил из узкой пластинки дорогого DVD-плеера злополучный диск. Обыскал комнату и нашел еще несколько таких же. Все диски разломал на куски, прижимая к колену, обломки сунул в карман куртки. Тщательно вытер руки, вылив на ладони и пальцы остатки коньяка, оказавшиеся в уцелевшей рюмке. Нужно было найти записи с видеокамер, сторожащих вход, и уничтожить и их тоже, но сделать этого Саске не успел. В дверном проеме появилась высокая женская фигура, выточенная гладко, словно египетская кошка. Видно было, что Конан только что проснулась. Ее бледное лицо, лишенное косметики, оказалось страшным. Ведьминский полусумасшедший взгляд глаз остановил Саске на пороге. На обнаженных плечах Конан по-девичьи наивно лежали завязочки хлопковой ночной рубашки. Пахло от нее сном, духами, шелком; растрепанные волосы прикрывали маленькие красивые уши, угловатые нежные колени розовели из-под подола. В руках она вертела какую-то блестящую маленькую безделушку, как показалось Саске — заколку. — Мой муж, — тихонько сказала она, раскрыв бледные широкие губы. — Иди к нему, — приказал Саске, помня о первых женских реакциях — кинуться, обнять, оплакать, потормошить, поорать… За это время можно было бы успеть найти мониторную… Он посторонился, собираясь ее пропустить, но она потянула руки к лицу, хватаясь за свои щеки, ощупывая скулы и рот, непонимающе посмотрела на Саске. — Умер, — жалобно сказала она. Опустила ладони, огладила ночную рубашку и вдруг суетливо дернулась. Саске показалось — Конан теряет сознание, но почему-то плохо стало ему, а не ей, она выпрямилась, задышала часто, вглядываясь в его лицо, а у Саске вдруг посерел мир, стал нечетким, отплывающим… Затихающие звуки и цвета отдалялись, словно перроны вокзалов, отползали, сменяясь на умиротворяющий беспрестанный гул. В животе разгоралось пламя. Саске автоматически провел рукой и нашел резную рукоятку, еще теплую от чужих пальцев. Лезвие же ушло глубоко внутрь, пробив куртку и свитер, ушло наискось куда-то в бок, впилось с упорством пули. А Конан уронила руки, раскрыла рот и закричала страшным страдальческим криком, местами срывавшимся в визг, доходящим до ультразвука. Это визг неожиданно привел Саске в себя. Оттолкнув податливое женское тело, он выбрался в коридор, одной рукой цепляясь за стену, а другой придерживая рукоятку ножа, из-под которой уже зачастили теплые тяжелые капли, впитывающиеся в ткань куртки. Ему удалось раскрыть тяжелую дверь и вывалиться в морозную бездыханную ночь, найти на телефоне нужный номер и немеющими губами выговорить: — У меня времени полчаса. Транспорта нет. Ножевое. Хаяте, вначале сонный и медлительный, сообразил быстро. — Адрес давай. Держись там. Саске назвал адрес и замер, держась ладонями за окаменевший живот. Слабость заставила колени дрожать, пальцы мерзли. Это был конец. Не смерть так суд. Саске понимал это так же отчетливо, как и то, что смерть Наруто была концом всего. Встречая слепящий свет фар машины Хаяте, Саске уже ничего не чувствовал и не понимал, пытаясь сосредоточиться только на ускользающем, но отчетливом чувстве дежавю. Пока Хаяте запихивал его на заднее сидение, Саске молча свивался в змеиные кольца боли. Первый шок отступил, становилось все хуже. Горел лоб, ладони заледенели, кровь уже не капала, а выплескивалась быстрыми толчками, заливая обивку и резиновые коврики. — Домой… — пробормотал Саске, борясь с оцепенением. — В больницу мне нельзя… Я там… — Заткнись, — посоветовал Хаяте. — Не делай меня соучастником. Он тревожно посмотрел в зеркало заднего вида. — Терпи, родной. Он притормозил только один раз — возле какой-то аптеки, выскочил, хлопнув дверцей, а Саске остался один и привалился к неожиданно теплому, ласковому. Хотелось спать, но мешала боль. Теплое и ласковое под руками вытянулось и начало обволакивать, уводя куда-то в темноту, настойчиво, деликатно. — Не спать! — заорал ему на ухо вернувшийся Хаяте. — Заснешь — не откачаем! Саске не спал, но и в сознании не был. Все скрываемые им эмоции ринулись на поверхность, и покатились необдуманные мысли. — Нужно было сразу мочить и не думать, чего я ждал… три месяца ждал. Почему он мне не сказал? Жив бы остался… Нет: убивать нехорошо, Саске… да пошел ты, теленок, дите, я бы тебя живым увидел… — Поздно ты спохватился, — заметил Хяате, заворачивая машину во двор. — Это бред, — выпрямившись, сказал Саске. — Я сам чувствую, что брежу. И потерял сознание, запрокинув голову назад. Дальнейшее выступало редкими кошмарными кусками. Перекошенное и жалкое лицо Кибы. Сухость впихнутого в зубы полотенца. Кровавый блестящий таз на полу. Нестерпимо яркая лампа над головой. Са-а-а-а-аске. Звуки тянулись медленно, как горячая карамель. Его звали откуда-то издалека, из непонятных щелей, нагроможденных повсюду. — Саске! Саске открыл глаза и увидел бледного Кибу, держащего в руках окровавленный ком салфеток. Потом — глаза Хаяте. — Я не могу остановить кровь. Слышишь? Я не буду это зашивать — там дыра сантиметров десять. Вызвали «скорую». Что еще сделать? Ответа Хаяте не услышал. Саске забрала к себе вкрадчивая умелая тьма. За него ответил Киба, и Хаяте, послушавшись, вышел в прихожую, накинул куртку и исчез в полумраке подъезда, а потом — кажущегося спящим города… Ночи для Итачи были временем, когда работалось лучше всего. Он соблюдал ритуал — полностью освобождал стол, заваривал кофе, выкладывал необходимые ему для работы документы, наточенные карандаши и запасную ручку. Садился в придвинутое к столу кресло — напряженное внимание чередовал с минутами полного отдыха, а на стуле не расслабишься. Иногда оставлял включенной музыку, исключительно фоновую, без слов и смысла. Недавно в его квартире появилась новенькая стереоустановка с раскиданными по всем комнатам колонками, самая большая из которых приходилась ему выше пояса, но музыка была только фоном — никакого удовольствия, лишь бы не слушать тишину. Из молодого многообещающего специалиста он постепенно превратился в гениального адвоката, и получил возможность брать только те дела, которые были интересны лично ему, а таких становилось все меньше и меньше, либо решения для них оказывались настолько простыми, что не стоило и браться. Итачи не волновали решаемые проблемы, его интересовали заведомо проигрышные комбинации, из которых победу выкрутить было действительно приятно. Сейчас на его столе стыли листочки с описанием банальной бытовухи, старой как мир, ревностью и пробитой башкой несчастной жены. Случай, отличавшийся от ежедневных разборок в семьях алкашей только тем, что у этого ревнивца были деньги, связи и репутация, сохранить которую было делом чести. Дело было липким, глуповатым, и приступать к нему не хотелось, поэтому Итачи тянул время, листая сборник любимых хокку, забавляясь различными их трактовками, приходящими ему на ум. Гладкие странички книги приятно касались пальцев, тонкая узорчатая решетка японских орнаментов настраивала на созерцательность и работу мысли. Итачи умел пользоваться мелочами, и брал в расчет даже кратковременное удовольствие от перечитанных стихов. Мелодичный звонок в дверь заставил его поднять голову, заложить страничку шелковой закладкой и подняться. Оказавшийся за дверью ночной гость, показавшийся прототипом всех авантюристов — прокуренный, пропахший бензином и кровью, зыркнул на него темными глазами и спросил: — Брат у тебя есть? — Есть, — немедленно ответил Итачи. — Как зовут? — Саске. — Кого-то он сегодня прикончил, — без колебания и предысторий заявил гость и представился: — Хаяте. Итачи молча пропустил его в квартиру, смахнул со стола дело ревнивца и приготовил чистый лист. Хаяте уселся куда-то в тень, осмотрелся и продолжил: — Его самого полоснули какой-то адской игрушкой, в жизни такого не видел — дамская безделушка вроде…, а пробила яму в боку. Кровь не остановить, пришлось отправлять его в больницу, иначе до утра отдал бы богу душу. Лилось страшно. Если он и там, на месте убийства, все так залил, то ему светит срок. Парнишка у него дома терся, дал твой адрес. — Где это было? — спросил Итачи, настраивая свет лампы так, чтобы он падал точно на лист. Хаяте подумал и назвал адрес. — Квартира? — На театр больше похоже… Старый дом такой, в землю вросший. Камеры точно были. — Он сказал, кого убил? — Нет, — ответил Хаяте. — Бредил он. — По порядку, — сказал Итачи. — Не знаю, — недружелюбно отозвался Хаяте. — Но я сомневаюсь, что он какого-нибудь веселого молочника завалил… Наши так не делают. — О чем бредил? — Его очень сильно ебало, почему Наруто не заказал ему этого черта раньше, — с противоестественной прямотой ответил Хаяте. — Это не про того парнишку, что на болиде опрокинулся? — Видимо, о нем, — ответил Итачи, делая пометки на листе. — Камеры, кровь, значит. Свидетели? — Не смог бы он никого убить с такой дырой в боку. Его позже ранили. — Потрясающе, — сказал Итачи. — Что? — переспросил Хаяте и поднял голову, вглядываясь в лицо человека, сидящего в кресле напротив. — Ничего, — смягчился Итачи, не желая посвящать постороннего в ход своих мыслей. — Саске отличился. Как я его ни держал — он все-таки показал характер. — Характер там пиздец, — отозвался Хаяте. — Но я ему котом обязан. — Кем? — Котом. Кота он моего помогал искать… Неплохой парень, вот что… Адрес больницы запишешь или сейчас поедем? — Поедем, — согласился Итачи. — Подожди. И исчез в полутьме коридора. Раздался мелодичный перелив китайских колокольцев. Вернулся Итачи со стопкой аккуратно свернутой одежды: тонкая водолазка, черные джинсы. — Отмой машину и переоденься. Хаяте понюхал рукав своей куртки. — Кровь. Запах… и пятна. — Часа хватит? — Определенно. Свою машину Хаяте в порядок привел, но послушался совета Итачи и перебрался в его черный приземистый «бэнтли». — Хороша машина, — сказал он и зевнул, пряча лицо в ворот водолазки. — Поспал, называется… Видимо, его сильно клонило в сон, потому что бормотал, не переставая, всю дорогу: — Если Учиха о парнишке-гонщике, то… вот я что скажу. Не удивлюсь, что тому кто-то дорогу перешел. Это они по телеку все хорошие и улыбаются, а встретишь вживую — с глаз кусками лед спиливать можно. Зубастые, уцепятся за свое и хрен кому… Да мог он кого-нибудь заказать, точно мог. Куда ни плюнь — каждая знаменитость либо пидар, либо сука… Не, я не против… Если ты человек, живешь себе и не выебываешься — то будь хоть пидаром, хоть зоофилом. Но если морду свою в телевизор втиснул — соответствуй, блядь… Итачи с интересом посмотрел на него. — Отвлекись, — попросил он. — Что там у Саске… вообще? — Да было все нормально. Мы его три года назад зацепили… Тензо позвонил — пропадает пацан. Берем? Мне не жалко, тем более он к делу годен. Мы ему в первый раз ствол в руки дали и охренели. Ответственный. Но — нервы. Тоже видно. Психует вечно чего-то, но все в себе… Не разочаровал. Все у него идеально, все с отличием, все под контролем. Такие как раз и зарываются… привыкают к безнаказанности и тупят. Вот и сорвался… — У него причина была, — флегматично ответил Итачи, не замечая, что уже встает на защиту брата, хотя в этом нет острой необходимости. — Не заметил. — Я ее тоже не знаю, — признался Итачи, заводя машину в больничный двор. — Но она есть. Я знаю Саске. В парковочном кармане кроме «бентли» оказалось три сине-белых машины, при виде которых Итачи нахмурился, а Хаяте надвинул на голову бандану, расставаться с которой при переодевании не захотел.