Катализатор

Я лежала и смотрела в потолок. Потолок смотрел на меня огромным черным глазом, кажется, нарисованным углем. Особых художественных изысков он не впитал. Просто черный контур схематичного ока с треугольным зрачком, смазанный с левого края. Потолок когда-то был белым, сейчас, в темноте, все еще казался таким, но на самом деле давно посерел и бугрился от влаги. Но бугорки, местами полопавшиеся, я видела и без погружения в историю. Глазу, должно быть, было больно смотреть на мою скрюченную фигуру, и он моргнул. Я слышала, в далекие-далекие времена, когда трава была радостно-зеленой, а магнолии цвели и источали превосходные ароматы, а не взрывались ядовитыми парами при каждом удобном случае, существовали электронные проекторы, направляющие свет на ровные поверхности, обычно белые, и показывающие кадры и двухмерные изображения, которые им говорил человек за управлением. Изобретение, как по мне, откровенно дурацкое, а привиделось оно мне за счет все того же двухмерного, но живого глаза на потолке. Он был не менее убогим. И странным. — Скажи, а он живой? — спросил Борька, беспокойно копошащийся на одном месте в попытках уложиться поудобнее. Наконец он бросил эту затею и живо сел, поджав одну ногу под себя. Я надеялась притвориться спящей или на всякий случай мертвой и избежать ответа — так лень мне было открывать рот и потом отвечать на неиссякаемые поток вопросов от мальчишки, который обязательно бы последовал — но это оказалось не так просто. — Эй, я знаю, ты не спишь, — настаивал он. Тишина в ответ. Зрачок на потолке медленно перетек к уголку глазного разреза, все с таким же отрешением схематичного рисунка углем уставившись на темную короткостриженую голову Борьки. Глаз тоже не спал. Потому что не мог, очевидно. — Почему он как живой? — продолжал мальчик. Помолчал. Мне стало интересно, что из этого выйдет: мое терпение уже кончилось, а где граница его терпения я еще не знала. Как оказалось, довольно близко. Он еще несколько раз звал меня и повторял вопрос, под конец почти не делая паузы между репликами. Я лежала и смотрела в потолок. Глаз смотрел на Борьку и даже не дернулся, когда он догадался меня пнуть. Вообще-то больно, но я постаралась этого не показать. — Я тебя еще раз пну! — оповестил мальчишка, поджимая нижнюю губу и сдвигая брови. Сначала я решила промолчать, но что-то за язык меня все же дернуло: — Пни. Этот мальчишка оказался невовремя послушным и пнул меня с двух ног, упираясь руками в пол для пущей устойчивости. А вот сейчас я издала совсем уж странный звук, не поддающийся описанию, и хватилась за бок. Села, зло смотря на Борьку. — Он живой? — в который раз спросил он. Совершенно невозмутимо, надо отметить. — Спроси у него сам, — недовольно и медленно ответила я и сама удивилась, почему мой голос звучал так тягуче. Что-то было не так. — У него нет рта, — с неподдельным сожалением ответил мальчик, напротив, очень быстро, так, что я едва у спела понять. — Он ничего мне не ответит. А был бы — точно бы рассказал много всего, уж я бы его расспросил как следует!.. Но пока что рот есть у тебя. Так что, скажи, он живой? — Не думаю, — честно ответила я. — Это просто рисунок. — Но он двигается! А если я тоже что-нибудь нарисую, это оживет? Я снова молчала, видимо, ожидая, когда чаша терпения моего маленького спутника снова переполнится. За окном послышался сухой треск, я лениво повернула голову. Мимо пробоины в стене вверх что-то пронеслось, попутно набирая скорость. Это что-то было похоже на маленькую сосну и медузу одновременно: по форме нечто и правда очень напоминало это вечнозеленое дерево, надо полагать, изначально это оно и было, а замещавшие некоторые ветки и трепыхающиеся в полете бесчисленные тонкие щупальца-хвостики, беловатые и полупрозрачные, наводили меня на мысль о медузах. Наверное, сверху на сосенке была полупрозрачная «шапочка» в разводах и красным или синим шариком, которые привыкли по ошибке называть глазами, я не рассмотрела. Медузы давно перебрались на сушу, покрупнели, и в какой-то момент открыли для себя, что носиться под облаками для них куда приятнее, чем пытаться переваливаться с места на места в пыли на земле. На контакт они не шли, предпочитая молча подворовывать у людей имущество, которое могли переварить. Неприятны были и ожоги, остающиеся после прикосновения к некоторым из щупалец. Но различить их было легко: они отличались по цвету от общей белой копны. Наступали сумерки, а я все не могла побороть соблазн лежать здесь и дальше. Здесь — это в том, что осталось от небольшого бетонного здания с огромными дырами в стенах и местами отсутствующим потолком. Кроме глаза надо мной где-то на стенах обитал еще нарисованный человек, но ни я, ни Борька ему не нравились. Если бы он мог, то наверняка бы попытался как-то нас прогнать, но, к счастью, такой роскошью судьба его не одарила. Зато мы могли попытаться стереть его, если бы захотели. В мире многое поменялось после Взрыва, но у трехмерных существ все еще было куда больше власти, чем у двухмерных. Такие простые истины было трудно воспринимать на слух, но зато очень легко наблюдать в нашей настоящей жизни. Больше всего повезло и одновременно не повезло некоторым животным, к примеру, крысам, котам, совам, белкам. Список был не так уж велик, но перечислять их всех я бы не решилась в страхе кого-нибудь упустить. Сомнительное везение животных заключалось в приобретении ими сознания. Человеку пришлось смириться и с этим. — Я хочу есть, — отвлек меня от мыслей Борька. — Ягод хочу. Помнишь, ты обещала мне? Давай сегодня попробуем выторговать хоть горсточку клубники? — Посчитай, сколько у нас есть при себе, — велела я. От ягод я бы тоже не отказалась. Заняв ненадолго несносного мальчишку, я вернулась к тому, что начала вспоминать и снова раскладывать все на места в своей голове. Мне следовало делать это почаще, чтобы ничего не забыть. Цель очевидная, да, но в моем случае она была еще и жизненно необходима: я уже забыла многое о себе и немного о мире, благо, только то, каким он был. Не все, но все чаще ловила себя на том, что все труднее и труднее вспоминать свое прошлое, которое некоторые отчаявшиеся зовут «нормальным». Как по мне, нормального нет, есть то, что происходит. А насколько оно вписывается в рамке нормальности и адекватности, хм… Да какая может идти речь о чем-то пресловуто нормальном после Грандиозного Взрыва, наделавшего пробоин в реальности и «набрызгавшего по углам первосортным безумием», как говорил мой предыдущий спутник. Я забыла его имя, за что себя корить уже устала, честно говоря, но в целом еще помнила. Он был очень высоким даже по человеческим меркам, широкий, как говорили. И мрачный чрезмерно. Дуэт у нас был откровенно не очень: на фоне моей лени и его пессимизма я удивлялась, как мы не покрылись плесенью, как какой-то его друг. Я видела его и могу точно сказать, что белый дурно пахнущий пушок плесени его не красил. Впрочем, тому парню было глубоко безразлично. Я не помню, что случилось с моим другом великаном, эту часть воспоминаний я продала, но теперь у меня был Борька. Не особо-то я была этим довольна, но даже такая компания была лучше, чем полное одиночество. Я бы совсем сошла с ума. — У нас есть дюжина молочных зубиков, — радостно объявил Борька, закончив поиски и подсчет. — Это все? — И челюсть. Маленькая. — Откуда у нас челюсть? Чья? — Не припоминала, чтобы мы находили такое сокровище. Разве что… — Я стащил! — гордо объявил мальчик, ткнув себя большим пальцем в грудь. Я чуть приподняла бровь, смотря на него. Иногда, например, сейчас, мне казалось, что он прекрасно жил бы и один, подворовывая у всех и подторговывая со всеми. Хотя о чем я, помниться, он однажды сказал, что основная моя ценность кроется в возрасте, цитирую: «Ты старше, значит, больше всего повидала, даже Взрыв, поэтому, твои воспоминания и мысли можно будет продать подороже. И хватит их на подольше». А зубы были детские. Лисицы, которые соглашались торговаться с нами, почему-то их очень любили. И вот, когда ночь, наконец, наступила, мы решили, что можно попробовать поторговаться. Лес, в котором жили лисы, совы и изредка забредали полевки с суицидальными наклонностями, был далеко от нашего пристанища. Чаще всего далеко, но иногда подкрадывался ближе. После Взрыва пространство тоже местами поломалось, но особых неудобств это не приносило. Бреши, наверное, были слишком мелкими. В этот раз нам пришлось идти долго, я начала уставать, когда на горизонте замаячили темные кроны деревьев. Ориентировалась я скорее по наитию, чем по каким-то четким географическим объектам, но с пути удивительным образом не сбивалась. Или сбивалась и поэтому шла обычно очень долго, пока лес не проявлял чудеса милосердия и не показывался на глаза, не знаю. Борька бодро шагал по правую руку, периодически что-то говоря по поводу предстоящих торгов, цветных вспышек в небе или еще о чем-то. Мешочек с зубами болтался у него на бедре, заткнутый за ремень и привязанный к шлевкам веревочками. Не думаю, что у мешочка были хоть малейшие шансы сорваться вниз, но быстро мальчик бы его точно не высвободил. — И почему лисы не берут воспоминаниями, как все остальные? — в очередной раз нарушил тишину он, когда мы уже подходили к поляне, где обычно и сторговывались. Ни одной рыжей шкурки еще не было видно. — Не все. Кто-то берет орехами, блестящими вещами, на севере, знаю, любят меняться на что-то сладкое. Всю эту ментальную шелуху в основном люди и берут. Иногда по-старому: золото, серебро, драгоценности, меха, — ответила я. — Но, знаешь, меха — это особое извращение. — У тебя же воротник меховой, — укоризненно заметил он. — Искусственный, — буркнула я, остановившись на поляне. Никого. — Они где? Лисы что, ушли? — забеспокоился Борька, сжав в руке мешочек с зубами. Я велела ему набраться терпения и села в траве. Он крутился вокруг, пока, наконец, к нам не вышли две лисицы. Я припомнила, что два кустика земляники они давали за один молочный боковой резец. Горсть костяники была за клык. В принципе, не было смысла утруждать себя воспоминаниями — лисицы озвучили цены. — Хорошо, а сколько дашь за целую детскую челюсть? — спросил Борька. И быстро добавил: — За челюсть маленькой восьмилетней девочки? — Арбузик, — прохрипела лисица, та, что выглядела немного больше. Но я могла и ошибаться. — Но есть у тебя челюсть-то? Я настороженно скосилась на мальчишку, полезшего в потайной кармашек за пазухой. Почему именно девочки и конкретно восьми лет? Врет, наверное. Лисицы отдали нам четыре кустика земляники, щедрую горсть костяники, принесли мелкую ежевику, завернутую в невероятных размеров лист лопуха. И прикатили обещанный арбуз, на очень большой и исщербленный мелкими полосками и покрытый светлыми, почти белыми пятнами на темно-зеленом фоне. Я давно не видела арбузы, но, как мне казалось, раньше они выглядели как-то иначе. Уходили мы со всем этим ягодным добром и несколькими зубами в запасе — на сегодня было достаточно. На пути к разрисованным развалинам Борька радостно уплетал костянику, которую он ссыпал в мешочек с остатками зубов и еще немного нес просто в руке — не поместилось. Я волокла арбуз и землянику. И в один момент я почувствовала, как на плечо мне кто-то сел. — Не хочешь купить перстень? — надрывистым шепотом предложила маленькая сова с торчащими перьями. — Покажи. Я остановилась, положила ягоды на землю у ног и вытянула руку. В запястье тут же впилась когтями сова, а примостившись, уронила в открытую ладонь перстень, слабо блеснувший в темноте. Я не могла его толком рассмотреть в темноте, о чем сообщила сове. — Тогда забирай просто так, — клацнула клювом она и свалилась с моей руки. Взлетела и скрылась в темноте. Если так можно проворачивать все сделки со зверьем, то я многое упустила в этой жизни. Хотя, перстень мог принести мне потом немало неприятностей. — Ты чего стоишь? — окрикнул меня Борька, ушедший далеко вперед. Я подобрала арбуз с земляникой и поспешила его нагнать. В здании мы развели костерок, снова пристроившись под глазом. Кажется, когда с пламени сыпанули искры, я заметила у пробоины в стене нарисованного человечка, но даже если он там был, поспешил скрыться от нас подальше. Порезав арбуз, мы обнаружили, что нежно-лимонного цвета мякоть уже начала слегка засахариваться. Меня снова начали терзать неясные подозрения, что природа арбузов, мне неведомая, потерпела изменения. Но он был сладким и сочным, так что эти мысли я откинула. Лучше забыть. Общипывая кустик земляники на предмет ягод, я вспомнила о щедрости маленькой совы и полезла в карман за перстнем. Прозрачный продолговатый камень был оранжевым с темными прожилками и с двух сторон оплетался слегка потертыми серебристыми завитками. Они же оплетали и палец. Камень выглядел знакомо, но название камня я так и не смогла вспомнить. Перстень пришелся впору только на большом пальце. Полюбовавшись, я снова спрятала его в карман. Потом пригодится в городе, может, выручу что-нибудь у лавочника, которому стаскивала драгоценности. Борька заметил, как я возилась с украшением, и попытался выпросить его посмотреть. И обиженно надул губы, когда его попытки окончательно потерпели крах. Под его обиженное сопение я задремала.