Истина

В сером мундире с широкими погонами, тяжелой походкой, ранним утром десятого месяца с начала войны на крыльцо штаб-квартиры вышел генерал Станнис Баратеон. Более всего на свете генерал ненавидел запах жасминовых духов, которыми пользовалась его оставшаяся в Пределе нелюбимая женушка, и все теперь предвещало нехороший день, так как запах этот начал преследовать генерала с рассвета. Станнису с утра показалось, что запах жасмина источает засыхающая фиалка на подоконнике, что даже к бензиновому запаху примешивается проклятый жасмин. Генерал едва слышно скрипнул зубами и достал из кармана помятую пачку тех самых дешевых сигарет, которые курили почти все рядовые и ни один более генерал армии Штормленда. Он надеялся, что резкий табачный запах перебьет жасминовый, но не тут-то было. Станнис поморщился, но курить не перестал. Он оглядел лагерь, разбитый два месяца назад на окраине приграничного городка Миллтаун на территории больницы. Небольшую площадь ограждал черный больничный забор, поверх которого наспех натянули колючую проволоку. Периметр патрулировали часовые, в куцем больничном садике в грязи утопал армейский внедорожник. Еще один автомобиль защитного окраса въезжал на территорию лагеря, преодолевая колдобины. Наблюдая за ходом его движения, Станнис надеялся, что дела новоприбывших не имеют ничего общего с ним. Когда из машины вышел полковник Моран, Станнис понял, что его надежды, скорее всего, не оправдаются. — Разрешите обратиться, товарищ генерал. Станнис равнодушно взглянул на подошедшего полковника, затем коротко кивнул, не утруждая себя ответом. — Тут на одного рядового поступил донос, — полковник понизил голос, как это случалось всегда, если ему предстояло завести речь о деликатных, неоднозначных ситуациях, выходящих за границы его компетенции. — Пишут, что ведет разговоры, понижающие боевой дух солдат. Ну, решили с ним поговорить. Ночью. А его не оказалось на месте. Прочесали все неподалеку, нашли. Пекло его разберет, зачем он отошел от лагеря, но состава преступления нет. А потом выяснилось, что он из Нордленда. — Какой идиот взял его в армию? — Станнис скривился, как это случалось всегда, когда он видел хаос и разброд в войсках. — По закону о воинской службе его не должны были призвать. — Он гражданин Штормленда, товарищ генерал. Получил гражданство два года назад. — Ясно. Допрашивали? — Нет. То есть… — Я понял. Он сейчас в машине? — Так точно. — Приведите. Двое солдат выволокли из машины и поставили перед генералом человека лет двадцати. Он выглядел довольно худым, руки были связаны за спиной, под правым глазом красовался синяк, в углу рта — ссадина с запекшейся кровью. — Свободны, — кивнул Станнис. — Товарищ генерал, это может быть небезопасно… — Вы считаете, я не в состоянии справиться с обезоруженным связанным молокососом, полковник? — холодно поинтересовался Станнис. — Никак нет, — растерялся полковник, протянул Станнису пару исписанных грязно-желтых листов, затем все же отошел. Станнис удовлетворенно проводил его взглядом. Он не любил, когда ему мешали вести какие бы то ни было дела. Затем открыл, пробежался взглядом по строчкам и, наконец, обратился к рядовому: — Известно ли тебе, рядовой Сноу, что на тебя поступил донос? — Так точно, ваше превосходительство. — Ты подрывал боевой дух солдат? — Ваше превосходительство, мне незачем заниматься столь бессмысленными вещами. — Стало быть, кто-то лжет — либо ты, либо доносчик. Станнис ожидал ответа, но его не последовало. Станнис продолжал. — Как давно в Штормленде? — Пять лет. — Известно ли тебе, что ты не должен был подлежать призыву, как человек, имеющий двойное гражданство? — Я не был уверен, ваше превосходительство, и не имел возможности спросить. Нас всех просто собрали и отвезли в часть, переписали имена и отправили на фронт. Станнис скрипнул зубами и пообещал себе узнать, какой идиот так халатно подошел к вопросу призыва. — Тебя пытались найти ночью, рядовой Сноу, чтобы выяснить ряд вопросов, связанных с доносом. Тебя не оказалось на месте. Как ты можешь это объяснить? — Я пытался самовольно покинуть армию Штормленда, ваше превосходительство. Брови Станниса поползли вверх. Он уставился на подчиненного, пытаясь понять, что это — неудачная шутка, признак слабоумия или тяга к изощренному самоубийству… Взгляд рядового был прямым, ясным и серьезным. Сказать, что Станнис был удивлен — ничего не сказать. — Собирался дезертировать? — уточнил Станнис, желая убедиться, что не ослышался и все правильно понял. — Так точно. — И ты так спокойно говоришь мне об этом? — Правду говорить легко и приятно, — отозвался рядовой. Станнис вгрызался в него пристальным взглядом, пытаясь понять, что же кроется за этими словами — издевка? Вероятнее всего, так оно и было. — Ты смеешься надо мной, рядовой? — Никак нет. — Известно ли тебе, что дезертирство есть нарушение священного долга солдата, которое карается смертью? — Так точно, — равнодушно произнес Сноу. — И почему же ты собрался покинуть армию, рядовой? — Потому что правительство Штормленда совершило большую ошибку, ваше превосходительство. Станнису показалось, что он ослышался. Не то чтобы на его глазах провинившиеся никогда не хорохорились, но редко делали это столь спокойно, как нечто само собой разумеющееся. — Ты, судя по всему, считаешь себя умным малым, рядовой Сноу? — лицо Станниса исказилось в усмешке. — Ты считаешь, что твоя юношеская спесь наделяет тебя правом осуждать старших по чину? — Никак нет, ваше превосходительство. Однако я имею право на собственное мнение. И оно вполне может оказаться истиной. — Хочешь узнать ИСТИНУ, рядовой Сноу? Поскольку твое мнение безразлично всем, кроме тебя, нет никакой разницы, существует оно или нет. Чье мнение действительно важно — так это мое по поводу твоей дальнейшей судьбы. Неужели ты настолько глуп, чтобы раздражать меня? — Неужели вы предпочли бы, чтобы я отвечал вам ложью? Станнис нахмурился. — Дезертир и поборник лжи, ну надо же. Что ж, рядовой Сноу, пусть тебе откроется ИСТИНА о том, что тебя ожидает после моего решающего слова. Чтобы тебе было легче, подскажу — открывшаяся тебе ИСТИНА, вполне вероятно, окажется последней в твоей недолгой жизни. — Ваша воля, генерал, — сощурился Сноу. — Ибо ИСТИНА состоит в том, что вам нравится видеть, как хоть где-то ваше мнение играет решающую роль. Станнис почувствовал, как привычно опущенные по швам руки сжимаются в кулаки, и понадеялся, что ничем более не выдал своих эмоций. — Ты не единственный любитель последних дерзостей, рядовой Сноу. Вопрос в том, стоит ли учить тебя уважению к старшим по званию, если уже сегодня твое тело закопают в ближайшем подлеске? — К вам ведь не слишком прислушиваются на военных советах, не дают установить свои порядки, — задумчиво продолжал Сноу, впиваясь в генерала пристальным взглядом. — Вас раздражает, что вы не являетесь главнокомандующим и не можете положить конец царящему в военных силах Штормленда хаосу. А может, и вовсе изменить политический курс страны, хотя не думаю, чтобы вы возражали против политики объединения… — Сноу дернулся, когда в его щеку вжался горящий окурок, но Станнис не дал наглецу отстраниться. Сноу крепко зажмурился и зашипел от боли. Станнис внимательно смотрел на дезертира вблизи, стараясь не выдать своего потрясения и гнева. Часто обреченные на казнь выкрикивали ему в лицо «Провались в пекло!», сыпали оскорблениями, поливали грязью. Станнис привык не обращать на это ни малейшего внимания, лишь с еле заметным удовлетворением смотреть, как впоследствии стекленеют только что горевшие ненавистью глаза. Но еще никто не говорил ему того, что действительно бы задело за живое, проехалось по самому больному… ИСТИНА, вспомнил Станнис. Глупо было не признавать, что так больно ранить могла только она. «Провались ты в пекло, ИСТИНА». Дезертир помолчал недолго. Морщась от боли, он продолжал: — Скажите, какую выгоду даст вам участие в этой войне? Генеральскую пенсию? Одобрение старшего брата? Рука Станниса нащупала нож на поясе, крепко сжала. Нет, нельзя. Отрезать ему язык равносильно тому, чтобы показать свою слабость тем, кто поведет ублюдка на казнь. Самым страшным было то, что сказанное рядовым Сноу действительно потрясло генерала. Станнис предпочитал не думать о том, что его ждет по окончании войны, потому что противный внутренний голос тут же начинал нашептывать — ничего. Ничего хорошего. О тебе забудут так же, как в свое время это сделал Роберт. Удастся ли Штормленду отстоять захваченный ранее так удачно Риверленд или даже после этой долгой утомительной кампании присоединить гордый Вестленд… Даже если Штормленд объединит под своим началом в конце концов все семь республик, для него, для Станниса, это не изменит ничего. Власть ускользает из его рук, слава и любовь народа достаются другим генералам. — Разумеется, вы уже не раз думали о том, чтобы воспользоваться хаосом войны и осуществить переворот. Но знаете, чего вам не хватает для воплощения этого замысла в жизнь? Верных людей. Не тех, которые сейчас хвастают направо и налево знакомством с генералом, а, стоит вам впасть в немилость, тут же отвернутся. А тех, кто последует за вами всюду… Станнис поймал себя на том, что слушает дезертира с неким извращенным, болезненным удовольствием. Слушает будто бы собственные мысли, от которых отрекался, от которых абстрагировался… и которые вернулись к нему — чужими словами. Чувствует, как его настигает ИСТИНА, дышит в спину, стоит обернуться — и он окажется с ней лицом к лицу. С ИСТИНОЙ и с растерянностью. Приятно ощущать собственную правоту, уверенность в завтрашнем дне. Мерзко ощущать собственное бессилие, ощущать, как то, к чему вполне серьезно и осознанно стремился с самого первого дня в армии, не приблизилось ни на шаг за последние десять лет и, кажется, не собирается. Станнис поймал себя на том, что стоит и молчит, никак не реагируя на дерзость. Он чувствовал, что должен что-то сказать чересчур проницательному рядовому. Что-то такое, что бы не выдало, как сильно солдату удалось выбить своего генерала из колеи. Как назло, на ум совсем не шли слова. Станнис сглотнул. — Пройдемте в штаб, рядовой. Советую не делать резких движений. Сноу кивнул и медленными шагами прошел к двери штаба, которую Станнис не закрыл, выйдя на крыльцо покурить. Втолкнув Сноу в подсобку, которая нередко использовалась для допросов, Станнис закрыл за собой дверь. — Твой язык не доведет тебя до добра, рядовой. Ты вроде не слишком глуп, так почему ты не понимаешь таких простых вещей? Вместо ответа Сноу спросил: — Вы отдавали вашу рубашку прачке, генерал? — Потрудись обращаться по уставу, пока жив. Допустим. Какое тебе дело? — Ей, по-видимому, недавно подарили жасминовые духи. Станнис стоял, как громом пораженный. Наплевав на то, как это будет выглядеть для рядового, он расстегнул верхнюю пуговицу мундира, подтянул к носу ворот рубашки и скривился. Возникло невыносимое желание немедленно ее снять, а прачке устроить веселую жизнь… Но нужно было решить, что делать с проклятым дезертиром. — Я заставлю ее выпить эти духи, — пробормотал Станнис. — Ее комната наверняка плохо проветривается, запах жасмина сохранится надолго. К тому же, если прачки не станет, другие военнослужащие будут вами недовольны, и дело не только в стирке. Станнис скривился. — И кто будет стирать мои вещи? Уж не ты ли, рядовой? — Вряд ли мне это удастся, если меня сегодня отведут на казнь, — пожал плечами Сноу. — Отойди ближе к стене. Да, к этой. И не делай резких движений. Сноу подчинился. Станнис вышел и запер дверь, порадовавшись, что в подсобке нет окон, а значит, рядовой точно не сможет сбежать. И не будет болтать кому не следует о чем не следует. Теперь Станнис осознавал, что небезопасно доверять кому-то этого проницательного дезертира… Откуда у ублюдка может быть столько информации? В магию Станнис не верил, но поверить в исключительную наблюдательность и проницательность было еще сложнее. Станнис переоделся и вернулся, чувствуя себя уже лучше. Рядовой Сноу по-прежнему стоял у дальней стены в довольно расслабленной позе. — Если ты такой умник, Сноу… Может, ты сможешь избавиться от запаха, так, чтобы моя одежда была в порядке? — Если дать мне доступ к аптечке, я что-нибудь придумаю. Станнис понимал, что просить об этой услуге дезертира, которого еще недавно хотел казнить, крайне странно, но признаваться другим в своих слабостях не хотелось, а этот… а этому даже не нужно было ничего говорить, чтобы он все понял. — Мундир тоже пропах? — поинтересовался Сноу, в его голосе Станнису почудилось сочувствие. — Да. А духи у мерзавки я все-таки конфискую. Не сам, разумеется… *** — Не думал, что заведу когда-нибудь денщика, — покачал головой Станнис, остановившись у двери, возле которой каких-нибудь полгода назад толпились паценты, а теперь к ней была прибита табличка с его именем. Незнакомый военный прошел мимо по коридору и отдал честь. — Надеюсь, это сделает вашу жизнь удобнее, — пожал плечами Сноу. Станнис достал ключ. В этой штаб-квартире генерала Баратеона разместили в бывшем процедурном кабинете, и жесткая короткая кушетка была приятнее Станнису, чем прогибающиеся едва ли не до пола под весом сидящего пружинные кровати бывших палат. Да и наличие стола было довольно важным, с учетом того, сколько было бумаг, в которых порой приходилось копаться. Теперь, решил Станнис, пригодится и дальняя дверь, ведущая в маленькое помещение с одной кушеткой — его как раз можно будет приспособить под комнатку денщика. — В твоих интересах доказать мне, что я не ошибся, сохранив тебе жизнь. Кстати… напомни, как твое имя, Сноу. Во взгляде серых глаз промелькнуло удивление. — Джон. — Джон Сноу… хм. Странное имя для человека, который постоянно претендует на знание ИСТИНЫ. — ИСТИНА в том, что ваша язвительная зацикленность на этом слове выдает, как сильно я задел ваши чувства. Простите, генерал. Я не рассчитал. — Мне интересно, Сноу… Ты вообще осознаешь, что твоя жизнь висела на волоске и я мог этот волосок перерезать? Ты осознаешь, что я спас тебя и в любой момент могу передумать? — Станнис сел за стол, Джон остался стоять перед ним. — Простите, генерал, но… Меня спасла моя проницательность, и только она. — Ты не боишься смерти, Сноу? Мучительной смерти, позорной смерти? — Каждый боится мучений. А позор… Что есть позор? — Достойная смерть в бою может подарить тебе посмертное уважение, позорная смерть дезертира — лишь презрение. — Как странно считать достойной смерть от рук тех, на кого сам же нападаешь, желая отобрать то, что принадлежит им по праву. Как странно считать достойной смерть в бою, пойти в который было не решением солдата, но подчинением приказу, не оставляющему выбора. Как странно считать, что может вызвать уважение подобная смерть, когда бесчисленное количество таких же смертей во время войны случается каждый день. И некому, да и незачем их увековечивать, да и уважать — некогда, на войне не до того. — И как же нужно умереть, чтобы ты признал эту смерть достойной, Сноу? — Умереть, сражаясь за то, чтобы хоть немного, но изменить этот мир к лучшему. — Разве на войне умирают не для этого? — Войны не меняют мир к лучшему. На это способно лишь мирное время, налаживание экономики, повышение благосостояния… Война же есть уничтожение всего того, чего мало и так. — Если ты о людях, то их, по-моему, предостаточно, — мрачно усмехнулся Станнис. — Я об ограниченных ресурсах. Если вы не верите в ценность человеческой жизни, вспомните, что война несет разрушение. Поезда пускаются под откос, дома взрываются, на месте лесов появляются выжженные пустыни. Никакой контрибуции не хватит, чтобы покрыть весь тот ущерб, который война нанесет экономике страны. — Я посмотрю, у тебя хорошо подвешен язык, Сноу. Твое мнение о войне достойно последнего труса, но какая риторика! Скажи-ка мне тогда вот что, рядовой — изменил бы ты мир к лучшему, умерев из-за того, что наговорил своему генералу? — Пусть немного, но изменил, — без тени сомнения ответил Джон. — Вот как. Позволь спросить, и что изменилось? — Один не любящий лжи генерал встретил человека, который говорит ему правду в лицо. Станнис вдруг почувствовал, что его тянет улыбнуться. Сдержать этот мимолетный порыв было несложно — сложно было не удивиться, что он вообще возник. Проклятый дезертир Сноу был прав. Слушать искренние суждения не всегда приятно, тем не менее, они похожи на глоток свежего воздуха среди засилья лжи. И ему, Станнису, этого определенно не хватало. — Что ж, Сноу. Теперь у тебя две работы — быть моим денщиком и говорить мне правду. Первая тяжелая, поскольку мне сложно угодить, а вторая… Вторая весьма рискованная. — Правду говорить легко и приятно, — с улыбкой заметил Джон. Станнис поднял брови, вспоминая, как первый раз услышал от Сноу эту присказку, но ничего не сказал. — Правда есть субъективное представление об ИСТИНЕ. — И что же ты любишь больше, правду или ИСТИНУ? — Я люблю и ту, и другую. Если вы скажете, что война — это хорошо, вы не солжете, вы действительно так считаете. Это будет правда. ИСТИНА же будет в том, что война есть относительно результативный способ разрешения внешнеполитических несогласий. Если я скажу, что война — это плохо, я не солгу, это тоже будет правда. ИСТИНА же будет в том, что война есть уничтожение ограниченных ресурсов. — Неужели для тебя нет ничего более важного, чем ресурсы, Сноу? Например, справедливость, которой можно добиться порой только с помощью войны? — Вот представьте, генерал. Ваши родители дают вам и вашему брату пирог, но делят его не поровну — брату достается больший кусок. Это несправедливость. Вы можете затеять драку с братом, но в процессе уроните один из кусков пирога на пол и наступите на него. Оставшийся кусок вы поделите справедливо, поровну. Но достанется вам в итоге меньше, а в следующий раз брат все равно возьмет более крупный кусок. Это было подобно удару под дых. Брат, родители, несправедливость. Что еще скажет этот ублюдок?! — Знаешь, бывает очень сложно сдержаться и не ударить тебя, Сноу, — ровным голосом произнес Станнис. — Знаю, — кивнул Джон. — И я благодарен вам за то, что вы сдерживаетесь. — Почисти мои сапоги, Сноу, — холодно произнес Станнис. *** Станнис задумчиво вертел в руках письмо. — Я ведь не хотел доверять тебе составлять письмо маршалу, Сноу. Джон молчал. — Но я доверил. Почему? Джон пожал плечами. — Знаешь, чем это обернулось? Джон покачал головой. — Он прислушался к моей просьбе. Он учел мое мнение. Настало время открыть мне ИСТИНУ, Сноу. Как ты это делаешь? — ИСТИНА в том, что вы провели этот день в напряжении и у вас болят плечи, — ответил Джон. — Не буду отрицать. Только объясни мне — как ты это узнал? — Вы время от времени совершаете ими малозаметные движения и слегка морщитесь. Это не привлекает внимания, но я замечаю. — Хорошо. Допустим, с этим все ясно. Но что с маршалом? Ты ведь даже не видел его, Сноу. — Сложно объяснить. Я видел его фото. Черты лица, выражение… Положение бровей, губ. Вы рассказывали мне о нем — как он обычно себя ведет. Показывали его письма, я видел его почерк, знаю манеру высказываться. — И что? — Говорю же, сложно привести здесь полную логическую цепочку. Главное — я помог вам. Отблагодарил, хоть немного, за то, что могу не участвовать в войне, которую еще с риверлендского блиц-крига считаю жестокой ошибкой. — Рад, что ты счел нужным меня отблагодарить, Джон, — задумчиво кивнул Станнис. — И вдвойне рад, что не словом «спасибо». — Почту за честь помочь вам с чем-нибудь еще. — Может быть, ты знаешь, как снять боль в плечах? — немного поколебавшись, спросил Станнис. — Знаю. — Есть хоть что-то, чего ты не знаешь, Сноу? — язвительно поинтересовался Станнис. — Безусловно. Я совершаю порой глупости, недальновидные, неосмотрительные поступки. Такие, как… дезертирство. Ведь у меня не было шансов. Но я был ослеплен желанием находиться в Нордленде рядом со своими братьями и сестрами, я чувствовал, что не могу больше воевать, каждый день перебарывая отвращение к бессмысленности, неправильности происходящего. Мне было бы намного легче, считай я себя воином-защитником, думай я, что сражаюсь за правое дело… — Джон вдруг замолк, словно поймал себя на внезапной излишней откровенности. А Станнис понял, что не знает, как реагировать, когда ему изливают душу — такого не случалось ранее. — Кажется, мы отвлеклись. Как все-таки снять боль в плечах, Сноу? — Такая боль, как у вас сейчас, возникает из-за зажатости мышц. Нужно искусственно размять их, и станет легче. — И все? — недоверчиво спросил Станнис. Потянулся к своему плечу, неуверенно сжал. — Позвольте мне, — предложил Джон. Станнис сощурился. Он не позволял кому-либо к себе прикасаться уже очень давно. Прикосновения ограничивались сухими и короткими рукопожатиями, которых требовала вежливость. — Вам нечего бояться. Я не собираюсь пережимать вам сонную артерию, это не принесет мне ни выгоды, ни морального удовлетворения. — Я не боюсь тебя, Сноу. Попробуй. Но если что-то пойдет не так… — Будет лучше, если вы снимете мундир и рубашку. Сквозь ткань довольно неудобно разминать мышцы. Станнис замер, не зная, что делать. Он понимал, что Сноу уже не раз за эти недели видел, как переодевается его генерал. И все-таки сложившаяся ситуация определенно заставляла Станниса чувствовать себя неловко. Он еще раз повел плечами, поморщился… Неторопливо расстегнул мундир, снял рубашку, сел на стул, напрягаясь от того, что кто-то находится за его спиной. И… почувствовал, как на его плечи легли теплые руки. Прикосновение оказалось до странного приятным. Станнис начал прислушиваться к собственному телу, что было совершенно непривычно. Легкие болевые ощущения от массажа были неотъемлемой частью удовольствия, поскольку странным образом приносили облегчение. Станнис отметил, что Джон хорошо знает свое дело. Его руки разминали плечи Станниса, то приближаясь к шее, то, наоборот, отдаляясь от нее. От прикосновений к плечам Станниса отвлекли другие, давно забытые ощущения — пульсация крови, приливающей к паху. Станнис мысленно выругался. — Думаю, хватит, Сноу, — Станнис сам не узнал свой голос, казалось, в нем появились незнакомые интонации. — Но у вас еще есть остаточная зажатость. Если я делаю вам неприятно или больно… — Будешь спорить со мной, Сноу? Выйди из комнаты и… — Станнис поймал себя на том, что не может придумать поручение, да и ситуация становилась только более неловкой. — Что-то срочное? — поинтересовался Джон. Станнису вдруг пришло в голову, что наблюдательный и проницательный Джон наверняка догадался, в чем дело, но пытается вести себя естественно, чтобы не смущать. От этой мысли Станнису стало совсем неловко. Он вдруг представил, как приказывает Джону раздеться. Ведь он может, как генерал, позволить себе такое? Придется быть осторожным, чтобы никто не догадался, зато… Станнис обернулся. Лицо Джона было спокойным, ожидающим. Ни удивления, ни усмешки. — В чем на этот раз ИСТИНА, Сноу? — Станнис произнес первое, что пришло ему в голову — в надежде, что это поможет ему что-либо прояснить. — Истина в том, что ваше тело изголодалось по ласке, — помедлив, ответил Джон. Станнис сжал челюсти до зубовного скрежета. — Это вполне естественно. — Умница, Сноу, — выплюнул Станнис. — Тебя не подводит твоя проницательность. Тогда объясни мне, какого пекла ты все еще здесь, если тебе ясно было сказано пойти погулять? — Вы хотите устранять последствия, а не причину, — мягко пояснил Джон. — Но если вам так будет комфортнее… Он направился к двери. — Как ты предлагаешь мне устранять причину, Сноу? Искать ласки у прачки, воняющей жасмином? Джон обернулся. — Непохоже, чтобы она привлекала вас, как женщина. В воздухе повисло молчание. Станнис пристально смотрел, как пальцы Джона обхватывают ручку двери, тянут, и дверь постепенно поддается. — Вернись и запри дверь на ключ, — бросает Станнис. Джон повинуется, ищет ключ, запирает дверь и подходит ближе. Станнис медленно поднимается со стула. Джон смотрит в глаза Станнису, не отворачиваясь. По участившемуся дыханию Джона Станнис понимает, что тот утратил львиную долю спокойствия, которое казалось его постоянным атрибутом. Это возбуждает еще сильнее, хотя только что казалось, что дальше уже некуда. Станнис чувствует растерянность, осознавая, что совсем не имеет опыта секса с другим мужчиной, да и с женщиной последний раз был слишком давно. Станнис задумывается о том, чего ему сейчас больше всего хочется, немного досадуя, что Джон, если и знает, что нужно Станнису именно сейчас, не решается это сделать. — Встань на колени, — приказывает он. Джон повинуется и, кажется, дальше ему можно не подсказывать — он расстегивает штаны Станниса, обнажая затвердевший член. Станнис резко выдыхает, когда Джон сжимает его член в руке, поглаживая головку большим пальцем. Станнису кажется, что такого удовольствия он не испытывал еще никогда, по телу бегут мурашки. Джон осторожно сдвигает крайнюю плоть, затем касается языком головки, облизывает ее круговым движением, поглаживает кончиком языка уздечку. С губ Станниса срывается стон, за смеженными веками будто бы взрываются ракеты. Джон обхватывает член Станниса губами и неторопливо насаживается, сначала неглубоко, скользит по члену вверх-вниз плавными движениями, затем глубже и наконец почти до горла. Станнису кажется, что его тела больше не существует, на его месте есть лишь концентрированное удовольствие, яркое, почти электрическое, искрящее. Джон наращивает темп, порой замирая, чтобы снова облизать головку, Станнис чувствует, что достигает пика, хочет длить это наслаждение и вместе с тем хочет его оборвать… Следующие несколько секунд Станнис был будто оглушен. Наконец он медленно открыл глаза, с некоторым удивлением обнаруживая, что мир вокруг все еще существует: все те же потемневшие от времени белые стены, все та же смесь больничного быта с аскетично-армейской реальностью. И Джон, поднимающийся с колен, обводящий кабинет ищущим взглядом. Станнис делает глубокий вдох, затем медленно, медленно выдыхает. Джон берет флягу с водой, делает несколько больших глотков. Станнис застегивается, затем, не разуваясь, ложится на кушетку. — Ты уже делал это раньше, Джон? — Нет, — Джон больше не смотрит Станнису в глаза, теперь он отводит взгляд. — Тогда почему мне было так хорошо? — Не знаю, — Джон нервно пожимает плечами, видно, что ему неловко. — Я просто… экспериментировал, пробовал разное, обращал внимание, что вызывает ту или иную реакцию. Станнис молчит. Осознание того, что только что произошло, накатывает, захлестывает. Станнис знал, что в армии мужчины нередко используют друг друга для сексуального удовлетворения за отсутствием женщин… но совершенно не задумывался о том, что это может понадобиться ему. Его мысли почти постоянно были заняты другим — стратегическими операциями, военными советами, повседневными армейскими делами. И вдруг — несколько ласковых прикосновений, и тело вспомнило о своих потребностях. И тут Станнис осознал, что перестал понимать, как он раньше обходился без Джона. Не было рядом кого-то понимающего, кого-то честного, кого-то, с кем можно поговорить. Кого-то, кто совершенно не мешает — а Станнис привык, что присутствие людей мешает, заставляет напрячься. — Вам завтра рано вставать, генерал. — Я не уверен, что мне будет легко заснуть. Джон пожимает плечами. — Спокойной ночи, — и выходит из комнаты. *** — Мне настолько трудно сегодня сосредотачиваться, что пришлось сослаться на болезнь, — бросил Станнис, когда Джон принес ему ужин. — Может, ты и насчет этого что-нибудь посоветуешь? — Боюсь, что нет. — Жаль, — произнес Станнис, затем подозрительно добавил: — А может, в этом и был твой хитрый план, Сноу? Деморализация армии Штормленда? — Я не собирался никого деморализовывать. И я не собираюсь разминать плечи никому, кроме вас. — Я тебе и не позволю, — хмыкнул Станнис. Ужин прошел в тишине, Джон задумчиво листал какую-то потрепанную книгу, отдыхая от поручений, затем собрал за Станнисом посуду и отнес ее на кухню. Станнис проводил Джона взглядом, понимая, что уже начал ждать, когда он вернется. Джон вернулся быстро. — Запри дверь, — приказал Станнис. — Никто не должен пытаться зайти. Если попытаются… будем считать, что у меня мигрень. Джон молча кивнул, ключ повернулся в замке. — Теперь раздевайся. Джон повиновался. Станнис смотрел, как руки Джона скользят от одной пуговицы к другой, затем к следующей… Джон не торопился, он аккуратно складывал свою одежду в углу. Когда он остался обнаженным, то замер в ожидании. Станнис видел много обнаженных мужчин за свою жизнь, но в совершенно иной обстановке — возможно, именно поэтому еще ни на ком не было желания надолго задерживать взгляд, изучать, любоваться. Тело Джона пробуждало желание смотреть, желание касаться. — Ложись, — потребовал Станнис, кивнув на кушетку. Джон лег на спину. Он ничем не выдавал своих эмоций, но, если прислушаться, можно было услышать, как стучит его сердце. Станнис сел возле лежащего Джона, пытливо вглядываясь в его лицо. Джон отвернулся, коснувшись правой щекой обивки, и Станнису в глаза бросилось пятнышко незажившего ожога — того самого ожога от сигареты. Станнис взял Джона за подбородок, повернул его голову, заставляя смотреть в глаза. Джон больше не отводил взгляда, не избегал зрительного контакта. Станнис непроизвольно залюбовался холодным серым цветом радужки, затем склонился над Джоном, опираясь на локти. Немного помедлил, затем коснулся губами губ Джона, требовательно раздвинул их языком. Язык Джона расслабленно и мягко заскользил по языку Станниса ласкающими движениями. Станнис отстранился, затем коснулся еще только начинающего твердеть члена Джона, сжал. Станнис понял, что ему безумно нравится двигать рукой и ощущать пальцами, как Сноу постепенно возбуждается, смотреть в это время на лицо Джона, ловить в нем каждую перемену, слушать ставшее шумным дыхание, участившееся сердцебиение. Станнис понял, что в данный момент ему не хочется, чтобы его ласкал Джон — ему хочется, чтобы Джон оставался таким же, как сейчас, беззащитным, уязвимым и от этого еще более соблазнительным. Чтобы все оставалось под его, Станниса, контролем. Чтобы наконец-то, может быть впервые за все время их знакомства, все было под его контролем. Чтобы если Джону придет в голову высказать очередную ИСТИНУ, бьющую точно в цель, Джон просто не смог бы ничего выговорить за собственными стонами. Станнис сжимал член Джона, такой гладкий, приятный на ощупь, двигал рукой то быстрее, то медленнее, а то и вовсе замирал, чтобы поймать умоляющий взгляд Джона и удовлетворенно усмехнуться. Реакция Джона становилась все интенсивнее… но Станнис осознал, что не хочет, чтобы все кончилось, не сейчас, еще рано. Он немного замедлился, параллельно чувствуя, что в состоянии такого возбуждения хочется прикоснуться к себе, довести себя, кончить на Джона… Но Станнис понимал, что есть перспектива, привлекающая его больше, хотя и пугающая неизвестностью. Секс с женщинами доставлял Станнису мало удовольствия, но уже было предостаточно поводов считать, что с Джоном все будет иначе. От мысли, что можно засадить Джону, Станнису становилось невыносимо сладко. Немного пугало, что раньше он даже не задумывался о подробностях секса с другим мужчиной, а значит — не слишком хорошо представлял, насколько велика разница с тем, что он когда-либо пробовал. Почему-то пришло в голову, что идет война, пусть уже ставшая такой привычной, что о ней не думаешь, и все же несущая риск. Что, если завтра на штаб упадет вражеская бомба, а он, Станнис, упустит сейчас шанс… — Перевернись на живот, Джон. Во взгляде Джона промелькнула растерянность или, может, даже испуг — Станнис не так хорошо умел считывать выражения лица. Тем не менее, Джон перевернулся, не сказав ни слова, хотя ощутимо напрягся. Станнис скользнул взглядом по чуть выступающим лопаткам, легкому изгибу в пояснице и остановился на ягодицах, коснулся их руками, раздвинул и некоторое время завороженно смотрел на открывшийся его взгляду вход. Станнис осторожно прикоснулся, ощупывая, исследуя, чувствуя, как Джон напрягается, сжимается, вжимается в кушетку. Станнис понял, что Джону неприятно или просто страшно, но почему-то это осознание сейчас совершенно не волновало. Станнис попытался проникнуть пальцем внутрь, Джон дернулся… Станнис понял, чего он не учел — было слишком сухо, и смазать, как назло, было нечем. Досадуя, что не подумал об этом сразу, Станнис пытался срочно сообразить, где можно достать подходящее вещество. — Джон, аптечка все еще у тебя? — Да. — А там есть… — Вазелин, — тихо отозвался Джон. Станнис мысленно возблагодарил того, кто комплектовал аптечку, и отправился в комнатку денщика. Вытряхнул все содержимое аптечки на кушетку Джона и судорожно всматривался в надписи на баночках. Наконец, нужная баночка нашлась и, сжимая ее в руке, Станнис вернулся. Джон стоял посреди комнаты, обхватив себя руками, приподняв плечи и наклонив голову набок. Возможно, не стоит принуждать его к тому, к чему он действительно не готов, подумалось вдруг Станнису. И тут же стало ясно — он, Станнис, уже не остановится. Он воспользуется тем, что Джон не высказывает протеста вслух, не пытается открыто воспротивиться, взбунтоваться. — Ляг обратно, — Станнис и сам не понял, высказал он просьбу или отдал очередной приказ. Джон подошел к кушетке, забрался на нее, но, вместо того, чтобы лечь, опустился на колени и локти, прижался щекой к обивке. Станнис резко выдохнул. Такого он не ожидал. Судя по всему, Сноу решил, что так для него будет комфортнее, и Станнис не стал его переубеждать. Вместо этого он взял немного вазелина… Стоило надавить посильнее, и, несмотря на то, что Джон еще не до конца расслабился, палец Станниса проскользнул внутрь. Сгорая от нетерпения, Станнис попробовал ввести два пальца, затем три, под шипение Джона. Вазелин сильно облегчал введение, и Станнис понадеялся, что все пройдет гладко. Сейчас он был слишком сосредоточен, чтобы отдаваться ощущениям, но возбуждение не спадало, эрекция все еще была сильной. Он встал коленями на кушетку, приспустил штаны вместе с бельем, нанес вазелин на свой член. Вжался головкой в анус Джона, начал вводить член, стараясь, чтобы он не соскальзывал в сторону от избытка смазки. Джон снова еле слышно зашипел, и Станнис опять проигнорировал это, отдаваясь своим ощущениям — внутри было так возбуждающе тесно… Станнис потянул Джона на себя за тазовые косточки, начал вколачиваться, что оказалось потрясающе легко за счет скольжения — куда сложнее было удержаться внутри, не выскользнуть. Каждое движение приносило с собой удовольствие, накатывающее, как волна, захлестывающее, потопляющее сознание. Станнис продержался недолго — он кончил глубоко в теле Джона, на некоторое время потеряв ощущение реальности. Станнис понял, что ему совершенно не хочется извлекать член, но они с Джоном не могли находиться вечно в этой позе. Станнис поднялся и понял, что сильно вспотел, скинул с себя рубашку, затем штаны, оставаясь в белье. Хотелось освежиться, но не хотелось выходить из комнаты. — Джон, как оденешься, принеси тазик и полотенце. Джон молча поднялся с кушетки и стал натягивать одежду. Станнис вдруг почувствовал, что в этом молчании есть что-то неправильное. Захотелось что-то спросить… — Все в порядке, Джон? Джон замер и пристально посмотрел на Станниса. От этого взгляда, что бы он ни выражал, Станнису стало не по себе. — Да, генерал, — Джон позволил себе усмехнуться. Станнис почувствовал фальшь. Еще ни разу в разговоре с Джоном он не чувствовал фальши. А может, это не фальшь, а та странная штука, которую иногда называют иронией? — Я хочу услышать ИСТИНУ, Сноу. — ИСТИНА в том, что вам в детстве не хватило родительской любви — родители больше любили вашего брата. ИСТИНА в том, что ваше отношение к брату противоречиво. Вы ненавидите алкоголь потому, что ваш брат много пьет, но в молодости решили стать военным именно подражая ему. ИСТИНА в том, что однажды вы оказали вашему брату неоценимую услугу, возможно, спасли его, рискуя собственной жизнью или, может, служебным положением, не знаю точно… А он даже не поблагодарил вас. — Вот тут ты ошибаешься, Сноу. Он поблагодарил меня. Он сказал мне спасибо. «Спасибо, Станнис». И, улыбаясь своей глупой улыбкой, пошел, как ни в чем не бывало, пить с друзьями за то, что остался жив. — С тех пор вы ненавидите слово «спасибо», верно? — Да, — Станнис немного помолчал. — Прости, если сделал тебе больно, Джон. Джон ничего не ответил, лишь коснулся пальцем ожога на щеке. *** Станнис курил, и курил, и курил. Он столько курил последний раз несколько месяцев назад перед тяжелым боем, сомневаясь, правильные ли отдал распоряжения, ничего ли не упустил. С тех пор на смену решающим битвам пришла позиционная война, и возросший интерес Станниса к сигаретам никак не был связан с ходом боевых действий. «Вашу мать, я даже на Селисе так не срывался». Станнис никогда не привязывался к людям. Станнис не знал, как вести себя в близких отношениях. Да и можно ли было считать их отношения с Джоном — близкими? Да, он доверял Джону, как никому более, да, он хотел его, как еще никогда никого не хотел — и получал, почти каждый вечер, когда не сразу отключался от накопившейся за день усталости. И… он выплескивал на Джона свой гнев, раздражение, срывался каждый раз после тяжелого, напряженного дня. Нет, не кричал, но ругал за все, по поводу и без, говорил что-то неприятное, гадкое. И иногда трахал — грубо, резко, без намека на нежность. Джон в такие моменты неизменно молчал. Молчал и еще больше замыкался в себе. В такие вечера Станнис подолгу не мог уснуть. Он вроде бы знал, что Сноу будет должен ему всю жизнь за спасение своей шкуры, а значит, стерпит и не такое обращение. Вроде бы понимал, что он, Станнис, как генерал имеет право вести себя с подчиненным как сочтет нужным. Вроде бы чувствовал, что накопившемуся раздражению нужен выплеск. И все-таки не покидало мерзкое, неприятное ощущение собственной неправоты. Станнис терпеть не мог быть неправым. Это злило его еще больше. Конечно, иногда Станнис бывал по вечерам в хорошем настроении или, по крайней мере, чувствовал потребность дать выход не гневу и раздражению, а собственным мыслям, касающимся в основном войны и политики. Тогда он мог подолгу разговаривать с Джоном, Джон слушал его и порой улыбался — искренне. От этой улыбки, как бы глупо это ни звучало, Станнису становилось чуточку теплей, что несказанно его удивляло — обычно к человеческим улыбкам он относился немногим лучше, чем к жасмину или слову «спасибо». После разговоров был секс, настоящий, чувственный, и Станнису нравилось замечать, как он может доставить Джону удовольствие. Сегодняшний вечер был не из таких. То ли Станнис был более зол на этот мир, чем обычно, то ли для Джона это стало последней каплей… Но Джон не стал молча ждать, пока это закончится. Он посредине реплики Станниса встал и быстрыми шагами ушел к себе. Станнис так опешил, что даже не окликнул его. С тех самых пор, как Джон стал денщиком, он не позволял себе открыто выражать свой протест, и Станнис привык, что с Джоном может позволить себе все, что угодно. Видимо, даже у терпения Джона был предел, и Станнису было неприятно осознавать, что он до этого предела дошел. Станнис с отвращением посмотрел на очередную сигарету в своей руке, чувствуя, что определенно перекурил. А потом плюнул на все, быстрыми шагами дошел до своего кабинета, чуть помедлил у двери в комнатку денщика и вошел внутрь. Джон не спал, он сидел в темноте на кушетке, спрятав лицо в ладонях. Когда Станнис вошел, Джон вздрогнул. Станнис не знал, что сказать. — Вы что-то хотели, ваше превосходительство? — Ты давно не называл меня так наедине, Джон. Джон нервно дернул плечом. Воцарилось молчание. — Почему ты молчишь, Джон? У тебя закончились ИСТИНЫ? — Станнис не любил спрашивать у Джона очередную ИСТИНУ, но по крайней мере порой это могло его разговорить. — Родительская любовь бывает безгранична, и вместе с ней — их терпение. Вам нужно, чтобы кто-то дал вам ту самую любовь, которую в детстве недодали родители. «Я даже знаю, кто» — подумалось вдруг Станнису, и он тряхнул головой, словно пытаясь стряхнуть эту неправильную мысль. — Не неси бред, Сноу. Мне это не нужно. Да и потом — откуда тебе знать, что такое родительская любовь? Ты сам как-то говорил, что ты сирота, — за прошедший месяц Станнис научился реагировать на ИСТИНЫ куда спокойнее. Привык, что ли. — Я долгое время не знал, что я сирота… А потом стал дважды сиротой. Станнис молчал. Он почувствовал, что, если сейчас не перебивать Джона, тот продолжит говорить, и может быть, может быть, это поможет что-то исправить. — Я думал, что я — старший сын в многодетной семье. У меня были младшие сестры — Санса и Арья, младшие братья — Бран и Рикон. У меня был любящий заботливый отец и была мать, которая избегала меня, а когда не избегала, то постоянно в чем-то обвиняла. Однажды отцу предложили хорошую работу в Штормленде, мать одобрила — она и сама давно хотела туда перебраться. Я попробовал поступить в международный лицей в Пределе — и поступил. Мы уехали вместе с отцом. Я очень скучал по своим младшим, особенно по Арье. Зато со мной был отец. Он всегда поддерживал меня, мы очень хорошо ладили. Шел год, потом другой, мать не могла получить право на въезд, не знала, куда устроиться на работу и как быть с обучением детей. Но она знала, что через год отец получит гражданство и их обязаны будут пустить в Штормленд как его семью. Я постепенно приспособился, язык стал мне вторым родным — он не слишком отличается от нашего. Я закончил лицей, поступил в медицинскую академию, учился на отлично. А потом… Потом отец умер. Это стало для меня ударом. Он умер вскоре после того, как получил гражданство, его избили до смерти в подворотне. Я до сих пор не знаю, было ли это случайностью или у него появились недоброжелатели, отец мало рассказывал мне о своей работе, могло случиться всякое. Началось расследование, но оно ни к чему не привело. Я думал, что сойду с ума, но я продолжал учиться, я ушел в учебу с головой, чтобы только не чувствовать этого ужаса потери, этой пустоты. Я приехал на каникулы в Нордленд, хотел поддержать свою семью. Мама попросила меня пожить у друзей нашей семьи, Ридов. Мне было очевидно, что она не хочет меня видеть. Отец умер, мать меня, кажется, ненавидела… Только у Арьи всегда — кто знает, откуда — находились силы мне улыбаться и поддерживать меня, хотя ей было не легче, чем мне. Она скрывала от матери, сколько времени на самом деле проводит со мной. Однажды я разговорился с главой той семьи, в которой я жил, Хоулендом Ридом. Я не знаю, почему, но он расположил меня к себе, я смог быть с ним откровенным. Кажется, он хорошо относился ко мне. Я рассказал ему, как мать ко мне относится, спрашивал, вроде бы риторически — почему так? Что я ей сделал, в чем провинился, я же ее сын! Хоуленд вздохнул и сказал, что я имею право знать, как все было на самом деле. У моего отца была сестра, ее звали Лианна. Она однажды взяла отпуск и уехала, ничего никому не сказав. Отец искал ее и в конце концов нашел — ему помог Хоуленд, поехал с ним… она была беременна, на последнем месяце. Когда у нее начались схватки, отец увез ее в роддом, но она умерла при родах, ее не смогли спасти. Отец забрал ребенка к себе. И… словом, я… Тот, кого я все это время считал своим отцом, на самом деле был моим дядей. У него как раз в то время родился свой ребенок, Робб, мой брат. Через несколько месяцев Робб тяжело заболел, через полгода умер — еще совсем в младенчестве. А я остался жить. И Кейтилин, которую я все это время считал своей матерью, с тех пор меня ненавидела. Потому что ее сын умер, а я — нет. Немного отойдя от шока, я спросил у Хоуленда про своего настоящего отца. Кто он? Хоуленд отказался говорить мне… После этого, уехав в Штормленд, я решил сменить фамилию. Я где-то читал, что есть теория происхождения часто встречающейся в наших краях фамилии Сноу: будто бы так в средневековье называли всех родившихся в Северном Королевстве бастардов, которые не имели права наследовать фамилию родителей. — Твоего настоящего отца звали Рейегар Таргариен, — произнес Станнис, во время рассказа Джона все больше начинавший понимать, что к чему. — Что? — потрясенно спросил Джон. — Рейегар Таргариен. — Вы… знали его? — Нет. Зато мой брат Роберт его знал. И… лучше бы он его не знал. — Но… — Ты сын… племянник Эддарда Старка, верно? И работу в Штормленде, судя по всему, ему предложил некто Роберт Баратеон? — Верно. Я сразу вспомнил про Роберта, когда узнал фамилию своего генерала. А что… вы знали Эддарда? — Видел несколько раз. Он когда-то был больше брат Роберту, чем я, — Станнис невесело усмехнулся. — Я видел Роберта лишь раз, и то мельком. — Потому, что этот идиот так ничего и не понял. А Эддард, судя по всему, не счел нужным говорить ему правду. — Что? — Джон взглянул непонимающе. — Роберт был влюблен в Лианну, как последний дурак. Имел всех девок в округе, но влюблен был в Лианну Старк. Видишь ли, Роберт и Эддард много общались до того, как Эддард женился, ездили друг к другу в гости, переписывались. А после смерти Лианны — почти перестали. — Вы когда-нибудь видели Лианну? — Только на фото, Роберт показывал. Неплохо выглядит, и, да, теперь я понимаю, что чем-то похожа на тебя. — И что было дальше? — Станнису нравилось наконец-то видеть в глазах Джона не тоску, а жадное внимание. — Лианна связалась с этим парнем, Таргариеном. Тоже вроде как красавчик, музыкант, выступал в филармонии со своей арфой. Роберту это очень не понравилось. Потом… Рейегар загадочно умер. — Как? Станнис молчал. — Его убили? «Я не скажу тебе этого, Сноу. Не вынуждай меня». Джон прищурился. — Это сделал Роберт, верно? Из ревности? — Я ничего не говорил тебе, Сноу. — Но как он это сделал? — Джон был взволнован, даже говорил громче, чем обычно. — Сноу. Не знаю, что ты себе нафантазировал, но никто действительно не знает, как умер Таргариен. — В пекло все это! Станнис сочувственно взглянул на Джона, который явно был не в себе. Он продолжил: — После умерла Лианна, во время родов. Роберту никто не сказал, что ее ребенок выжил. А он, конечно, не сопоставил факты и даты и впоследствии считал тебя сыном Эддарда… — Мне нужно обдумать все это, — тихо сказал Джон. Станнис поднялся и направился к двери. — Если захочешь еще что-нибудь спросить или… я, возможно, еще какое-то время не буду спать. — Хорошо. *** Станнис знал, что война скоро кончится. Дело шло к заключению мира, пусть и не на тех условиях, на которых изначально планировала руководящая партия Штормленда — о захвате самого Вестленда не шло и речи, и даже часть Риверленда пришлось уступить. Станнис знал, что Джон не любит войну — как почти любой солдат, которого призвали, грубо вырвав из нормальной жизни. Для Станниса война была работой. На войне он чувствовал себя нужным, важным, значимым. Когда война кончится, ему придется вернуться домой. Станнис скривился. Он не хотел снова видеть Селису. Он хотел, чтобы рядом, как и все последние месяцы, был Джон. — Что ты будешь делать, когда кончится война, Джон? — спросил Станнис, когда Джон вернулся, выполнив очередное поручение. — Попробую добиться разрешения на выезд в Нордленд. — Насовсем? — Я хочу доучиться, мне это действительно важно. Как только академия возобновит работу, я вернусь в Предел. Внутри Станниса что-то возликовало. Рано радоваться, напомнил себе Станнис. Всего лишь в одном городе, притом довольно большом. Они немного помолчали. — Зачем вы женились, генерал? Вы же не любите свою жену, верно? — От тебя ничего не скроешь, Сноу. Не люблю. Хотел, чтобы у меня был наследник. — Но… почему именно эта женщина? Неужели не было той, к которой вы относились бы лучше? — Я не слишком-то люблю женщин. С ними со всеми что-то не так, что с красавицами, что с уродинами. Поэтому мне было без разницы, Сноу. А Селиса тоже хотела ребенка. Вроде бы она поначалу пыталась сделать наши отношения более… — Теплыми? — подсказал Джон. — Возможно. Но я был к ней равнодушен, она зачастую мешала мне, раздражала меня. — И вы возненавидели запах жасминовых духов? — Думаешь, дело в этом? — удивился Станнис. — Ну хотя да, Сноу, кому как не тебе знать ИСТИНУ. — А… наследник? — У нас родилась дочь, мы назвали ее Ширен. Сейчас ей пятнадцать. В детстве она очень болела, серая хворь, мы еле спасли ее. Но следы от серой хвори остаются на всю жизнь. — Вам не хотелось бы снова увидеть ее? — Мне бы хотелось забрать ее у жены, та, кажется, не знает, что с ней делать. Всегда хотела сына, притом здорового и жизнерадостного. Но… я боюсь, я бы и сам не справился с воспитанием девчонки-подростка. Слишком много дел, да и что я могу ей дать? — Мне хотелось бы помочь вам наладить контакт с дочерью, — тихо произнес Джон. Станнис покачал головой. — Бесполезно, Сноу. Пока с ней рядом Селиса… К тому же, я почти постоянно занят. Я даже не смогу поговорить с Ширен с глазу на глаз. Да и о чем мне с ней говорить? — Сходите с ней куда-нибудь вдвоем. Спросите, как у нее дела, что ее волнует. Неужели вам не хочется, чтобы она питала к вам теплые чувства, как к отцу? Станнис невесело усмехнулся. — Что б ты понимал в этом, Сноу. Джон пожал плечами. Станнис заговорил снова: — Она почти не общается со сверстниками, все время в своих книжках… — Разве вы не были таким же в детстве? И… разве вам не хотелось родительского внимания? — Сноу. Хватит лезть в мою семейную жизнь. Я и без того позволяю тебе слишком много… — Прошу прощения, генерал. — Неужели ты думаешь, что ты здесь для того, чтобы докапываться до очередной ИСТИНЫ? Джону не нужно было намекать дважды. Он начал раздеваться. Станнис смотрел на него и не понимал, почему ему кажется, что все идет не так, как надо. Ведь так было почти каждую ночь, один и тот же сюжет с различными вариациями, Джон подчинялся прямым приказам Станниса или же намекам, раздевался и позволял Станнису взять его сзади, с предварительными ласками или без них, чувственно или грубо, порой даже до унижения. Станниса все устраивало, Станнису не надоедало это стройное податливое тело, эта соблазнительная беззащитность и молчаливая покорность. Станнису не хотелось разнообразия. И вдруг Станнис начал понимать. Джон, как оказалось, за эти месяцы научил Станниса гораздо лучше разбираться в себе самом. Станнис понял, что ему важно что-то исправить, пока война еще не кончилась. «Извини» и «спасибо» — бесполезные слова. Благодарить можно, принося удовольствие или пользу. Просить прощения можно, показав, что умеешь иначе. Без грубости и резкости, без приказов и требовательности. Когда хочешь, чтобы тебя ценили, нужно, чтобы было, за что. И это касается не только стратегических талантов, но и человеческих отношений. Уже бесполезно убеждать себя, что Джона всего лишь удобно иметь под рукой и использовать для удовлетворения своих потребностей. Уже ясно, что есть что-то другое, неясно лишь что. Впрочем, бесполезные слова — это не только «извини» и «спасибо». ИСТИНА вообще далеко не всегда выразима словами. Эти мысли пришли внезапно, как озарение, как приходило порой Станнису в голову решение давно стоявшей перед ним задачи. Станнис ничего не приказал Джону, ни о чем не попросил. Он подошел к только что закончившему раздеваться Джону, притянул к себе, стиснул в объятиях. Втянул в долгий, долгий поцелуй и вдруг удивился, почему раньше делал это так редко. Отстранился и взглянул в широко распахнутые, удивленные глаза Джона. Заскользил ладонями по приятному на ощупь телу. Джон улыбнулся — открыто, искренне. И начал сам раздевать Станниса, касаясь его кожи под одеждой, поглаживая кончиками пальцев или раскрытой ладонью. Станнис чувствовал, что проваливается в теплое, всепоглощающее блаженство — столько удовольствия, не грубого, а чувственного дарили эти прикосновения. Станнис с упоением целовал Джона, припадал к его губам, припадал к его шее, все было как в полусне, порой Станнис и Джон ласкали друг друга руками, не разрывая зрительного контакта, порой прерывались на поцелуи и какую-то почти отчаянную нежность. Станнис видел в глазах Джона что-то, чего, кажется, еще никогда не видел раньше — вот только что? Впрочем, какая разница, как это назвать. Важнее было то, чего во взгляде Джона не было — страха, обиды. За эти месяцы в те немногочисленные моменты, когда Станнис честно пытался быть нежным и учитывать невысказанное, но порой такое очевидное мнение Джона о происходящем, Джон, казалось, становился другим, словно снова мог почувствовать себя уверенно. Впрочем, Станнису не так уж и часто хотелось давать Джону такую возможность, Станниса слишком заводило бессилие Джона противостоять воле своего генерала и спасителя, даровавшее Станнису вседозволенность. Он несильно толкнул Джона, заставляя упасть на кушетку, и вдруг понял, что впервые не хочет переворачивать его, брать его сзади — сейчас Станнис предпочел бы видеть, как изменится лицо Джона, когда он, Станнис, окажется внутри. Джон, кажется, не возражал. Станнис взял вазелин, новую баночку которого Джону не так давно удалось раздобыть — тот возмутительно быстро кончался. Джон согнул ноги в коленях, позволяя смазать его внутри, подготовить. Станнис по-армейски быстро скинул мешающую одежду и навис над Джоном, который выглядел потрясающе раскрытым в этой позе — согнутые разведенные колени и ожидающий взгляд… Станнис приставил свой член к все еще слегка напряженной мышце входа — Джон чуть вздрогнул, опустил веки, так что на щеки легла тень от длинных ресниц. «А ведь ему тоже непривычно, когда так» — подумалось вдруг Станнису. Станнис плавно ввел член, наблюдая, как Джон выдыхает, закусывает губу. Станнис качнул бедрами, и еще, хотелось ускориться для яркости ощущений — и в то же время хотелось медлить и упиваться каждым движением. Наблюдая за выражениями лица Джона, его прерывистым дыханием, Станнис мог точно сказать, в какие моменты Джону тоже доставляет удовольствие секс, и хотелось стремиться, чтобы таких моментов было больше, чтобы реакция Джона стала ярче, чтобы он выгибался, кусал губы и вздрагивал, прерывисто дышал и запрокидывал голову… Станнис сам не заметил, как ускорился и начал вколачиваться привычными быстрыми движениями, но Джону, казалось, все еще было хорошо — а может Станнису просто-напросто вскоре стало уже совсем не до ощущений партнера. Несколько сильных, резких движений — и Станнис почувствовал, как его захлестывает оргазм, оставляя лишь желание блаженно лежать на Джоне, закрыв глаза, и не шевелиться. Станнис перекатился на бок, потеснив Джона к краю. — Я спать, — пробормотал он. — Если хочешь, оставайся здесь. Стул только поставь рядом с кроватью, чтобы не упасть. — Но… что если кто-то попробует зайти? — Твоя комната напрямую связана с моей. Наружная дверь заперта. Если постучатся — уйдешь к себе, ты вроде умеешь быть бесшумным, если нужно. И потом… я не так наивен, Сноу, чтобы полагать, что обо мне все еще не пошли слухи. Другое дело, что в этом штабе творится такой бардак, что слухов хватает и без меня… — Вам все равно, что о вас говорят за спиной? Станнис помедлил. — Наверное, нет, Сноу. Я бы предпочел, чтобы мои подчиненные обсуждали мои профессиональные качества, а не постель. Но человек так устроен — ему приятнее копаться в чужом грязном белье. Обо мне всю жизнь говорят всякую дрянь за спиной, Джон, в том числе те, кто подобострастно заглядывает в глаза, когда я оказываюсь поблизости. Так какая разница, обсуждают мою семейную жизнь или сомнительные армейские развлечения в отсутствие женщин? Джон улыбнулся. — Мне кажется, вы не променяли бы привлекательного мужчину и на десяток красивых женщин, генерал. Так что дело не в отсутствии. «Я не променял бы конкретно тебя… пожалуй, ни на кого» — подумалось Станнису. — Ложись спать, Сноу. Завтра рано вставать. *** Станнис помнил, как незадолго до начала войны нехотя согласился составить Селисе и Ширен компанию в кинотеатре. Шел совершенно дурацкий фильм — неправдоподобная война, неправдоподобная любовь — и, да, совершенно неправдоподобные прощания. Жизнь не кинозал со скамейками, экраном и черно-белой выдумкой на нем. В жизни прощания скомканны, и даже сложно вспомнить момент, когда последний раз видел человека, с которым было так жалко расставаться. Послевоенный бардак, сборы частей, проверка и учет, распределение по вагонам, составам… не так уж и много времени на то, чтобы покинуть земли некогда свободного и цельного Риверленда, по последнему соглашению о разделе принадлежащие Вестленду. Не так уж и много времени, следовательно — спешка, суета, которые Станнис терпеть не мог, ибо подобная атмосфера вела к беспорядку. Последняя близость Станниса и Джона была совершенно незапоминающейся — больше для того, чтобы расслабиться и поскорее забыться сном, чем для того, чтобы получить и доставить настоящее чувственное удовольствие. Последние моменты, проведенные вместе, Станнис и Джон были поглощены предотъездными хлопотами, и даже поговорить толком было некогда, да как-то и не хотелось. А теперь… Теперь Станнис отдал бы многое, чтобы снова поговорить с Джоном. Чтобы снова увидеть его. Если раньше было легко смириться со своей не слишком приятной жизнью, с постоянно мешающей женой и ее невыносимым жасминовым запахом, со скучной в отсутствие войны работой и истинным одиночеством — ни одного понимающего человека вокруг, то теперь… Теперь все это вызывало у Станниса отвращение, почти физическое ощущение раздражения, похожее на аллергию. Только что была война, пусть и не слишком успешная — потеряли кусок Риверленда, пусть и не слишком простая — случалось много неприятных инцидентов, перебои с провиантом, одеждой, оружием, а ведь от таких простых вещей порой зависит больше, чем от солдатской отваги. Только что была война, и был штаб, и военные советы, и каждый день требовалось контактировать с людьми — куда больше, чем в мирное время, и каждый день требовалось принимать решения, важные и не очень. Только что всегда рядом был Джон… Станнис теперь подолгу засиживался в воинской части, занимаясь скучной кабинетной работой, только чтобы не идти домой. Когда он приходил, Селиса встречала его неприязненным взглядом, а Ширен уже спала. Станнис вспоминал слова Джона о том, что ему, Станнису, следовало бы наладить контакт с дочерью… Но Станнис не видел способа общаться с Ширен в обход Селисы, не видел, о чем он мог бы поговорить со своей дочерью. Станнис прекрасно помнил, как ему в детстве не хватало родительского внимания, и понимал, что и Ширен, вполне возможно, не хватает материнской любви и отцовской заботы. Но он говорил себе, что не в его силах что-то изменить — и в итоге даже не пытался. Жизнь Станниса стала не просто пустой — она стала отвратительной, порой даже невыносимой. Вечерами Станнис порой уходил в ванную комнату и представлял себе, как Джон обхватывает губами его член или наклоняется, ложится грудью на стол, прогибаясь в пояснице. Станнис представлял, как в его руке постепенно твердеет член Джона, как Джон лежит на спине, раздвинув ноги, и ожидающе смотрит, или вспоминал, как за тазовые косточки Джона удобно дергать на себя, насаживая резкими движениями… Эти воспоминания приводили к качественной мастурбации, но после разрядки неизменно накатывала тоска. Потому что Джона не было рядом, потому что рядом была только Селиса — нежеланная женщина, нелюбимая супруга, неинтересный собеседник. Станнис порой всерьез подумывал о разводе. Да, тогда никто бы не мешал, но и эта гложущая тоска человека, знающего, что бывает ИНАЧЕ, никуда бы не ушла. Станнис порой подумывал разыскать Джона — но знал, что скорее всего Джон сейчас в Нордленде, а даже если нет… что связывает их теперь, когда Джон больше не солдат и не обязан подчиняться приказам генерала? Что связывает их теперь, когда Джон — студент-медик, а Станнис — кабинетный вояка, сидящий безвылазно в воинской части и держащий в руках вместо оружия перьевую ручку для подписи никому не нужных бумаг? Что Станнис теперь может предложить Джону, которого наверняка окружают красивые девушки — «ты будешь тайком время от времени приезжать в дешевую гостиницу и подставлять мне там свою задницу»? — В чем ИСТИНА, Станнис? — спрашивал сам себя генерал и не мог дать себе по-настоящему честного ответа.