Истина

Брезентовый рюкзак за плечами был легок, почти невесом по сравнению с армейским снаряжением, от которого Джон не успел отвыкнуть даже за месяцы пребывания в личном услужении генерала Баратеона. И на душе было возмутительно легко. Словно и не было тряски в поезде, словно и не было войны, словно и не было необходимости скрывать свой приезд от Кейтилин. Был только родной Нордленд, родной Винтерфелл, а где-то рядом — родные… ну ладно, не родные, но все же братья и сестры. Джон шел быстрыми шагами, лавируя в привокзальной толпе, еще не зная толком, куда лучше всего направиться в дневное время суток — имеет ли смысл заходить к Ридам, есть ли кто-нибудь дома? Или же, никуда не заходя, подойти к школе, где учились в разных классах дети Кейтилин, и ждать? — Джон! — немного запыхавшийся женский голос. — Куда так торопишься? Джон обернулся и немного растерянно улыбнулся, узнав дочь Хоуленда. — Мира. Не стоило, правда… — Не умничай. У меня все равно сданы экзамены. Пойдем, — она кивнула в направлении ближайшей трамвайной остановки, — тебе надо поесть и отдохнуть после долгой дороги. «Отдохнуть после долгой дороги». Эти слова звучали для Джона как музыка — безумно давно последний раз кто-то заботился о его отдыхе. — Мне бы успеть повидать своих, — «до возвращения Кейтилин с работы», подумал, но не стал добавлять Джон. — После школы, желательно. — Успеешь, — Мира только махнула рукой. — Что, соскучился по родному городу? — Еще бы, — улыбнулся Джон. — Вроде давно в Штормленде, а ведь все равно скучаешь. Не нравится тебе там? — Там неплохо. Если бы не война и не правительственная риторика объединения, я был бы доволен, что живу в Пределе. — Мы все очень рады, что ты вернулся с войны живым, — тепло улыбнулась Мира. — Мы волновались за тебя, Джон. «А Кейтилин, должно быть, молилась, чтобы я поймал пулю-другую. Робб умер, Эддард умер… а я все еще жив». — Надолго к нам? — продолжила Мира. — Уезжаю через неделю. Хочу продолжить учебу. — Так нравится психиатрия? Джон дернул плечом. — Знания, которые мне нужны, я могу получить и сам. Но чтобы получить возможность практиковать — нужен диплом академии. Психология была Джону определенно ближе, чем психиатрия, но единственным способом профессионально изучать психологию было поступление на философский факультет, а туда могли взять лишь благодаря влиятельным родственникам — выпускники философского не писали трактаты о смысле жизни, но зачастую шли на госслужбу, в политику, занимались государственной идеологией и пропагандой. Пришлось учиться на врача, несмотря на то, что медицина как таковая была от Джона довольно-таки далека. В начале обучения Джон проходил общие медицинские предметы, учился не кривить нос в моргах, не отворачиваться на вскрытиях, а летом проходил практику, состоявшую в основном в заполнении медицинской документации — к больным студентов не подпускали. Джон терпеливо ждал специализации. И незадолго до войны дождался. Его учили совершенно не тому, что он хотел знать. Он хотел знать, как помогать людям, как лечить их. Его учили тому, как их обезвреживать, изолировать от общества. Ему рассказывали про больных на голову маньяков, которых вместо тюрем отправляли в психбольницы, и о городских сумасшедших, появлявшихся в общественных заведениях в исподнем и нарушавших размеренное течение жизни посетителей. Ему ни разу за весь период обучения не упомянули ни одного примера клинического случая, где человек обратился бы к психиатру за помощью добровольно. Джон чувствовал, что из него делают не доктора, но хладнокровного палача, который будет не задумываясь ставить пациентам перечеркивающие их дальнейшую жизнь диагнозы и назначать уколы и капельницы с тяжелыми препаратами, лишающими способности думать, до предела замедляющими движения и речь, медленно, но верно уничтожающими личность. Стиснув зубы, Джон продолжал обучение. Джон слушал преподавателей, со многим не соглашался, но записывал лекции, чтобы получить хорошую оценку на экзамене. Джон часто просиживал вечера напролет в библиотеке, пытаясь получить альтернативное мнение о том, о чем ему рассказывали преподаватели. Изредка, но все же ему удавалось. Однажды преподаватель, усталая немолодая женщина, рассказывала о подлежащих лечению в закрытых отделениях сексуальных девиациях — садизму, педофилии, некрофилии, зоофилии, инцесту, эксгибиционизму и гомосексуализму. Она говорила о гомосексуальных мужчинах (почему-то не о женщинах, отметил тогда Джон), как о больных, опасных для общества людях. И Джон, прежде вообще не размышлявший на эту тему, впервые задумался — почему? Раньше он думал, что все дело в гомосексуальных изнасилованиях — но признанные невменяемыми маньяки-насильники представляли собой отдельный случай во всех учебниках. Но что может оказаться опасного в том, что два взрослых человека по взаимному согласию вступают в близость? Джон понимал, что в обществе тема секса в принципе табуирована, но ведь это не делает преступниками всех, кто занимается чем-то подобным? Мужчину и женщину, не вступивших в брак, но вступивших в половое сношение, могли осудить, но не отправить в психбольницу или тюрьму. Конечно, Джону казалось странным, что мужчины могли предпочитать женщинам других мужчин, но всего лишь странным — не более того. Будучи призванным, Джон понял следующее — зачастую в закрытых мужских обществах, построенных не столько на законе, сколько на силе, секс между двумя мужчинами считается одним из способов установления иерархии, утверждения физического преимущества — и остается безнаказанным. Тот, из кого «сделали девочку» не сможет никому об этом пожаловаться, а если и попробует — получит в лучшем случае насмешку и презрение. Получалось, что мужчина, имевший добровольный секс с другим мужчиной, наказуем, а тот, кто изнасиловал более слабого в армии или тюрьме, остается безнаказанным. С присущей ему наблюдательностью, Джон замечал, что кроме вполне товарищеских отношений и подразумевающей равенство вражды во взводе существуют отношения власти и подчинения, унижения слабых в угоду сильным. Он замечал это по слухам, обрывкам разговоров и взглядам, самодовольству одних и затравленности других. К счастью, такие ситуации были редкостью — и все же имели место. Джону оставалось только надеяться, что его это не коснется. — Может, ну его, этот трамвай, пешком пойдем? Эй, Джон, ты что, заснул? Джон немного виновато взглянул на Миру — и в то же время был благодарен ей, что она не расспрашивает его о том, что сейчас занимает его мысли. — Прости, задумался. Да, конечно, пойдем. Они шли и молчали, и Джон был рад, что Мира дает ему возможность побыть в своих мыслях. Казалось, позади была не одна неделя для того, чтобы все обдумать, переосмыслить свои воспоминания о прошедшей войне — и все же в организационных хлопотах все забывалось, становилось не до того, и только трясясь в старом вагоне Джон смог будто бы остановиться, задуматься, потратить время на размышления. А поразмыслить было о чем. Впервые Джон осознал, что может стать не только врачом в психиатрической клинике, но и пациентом — ибо добровольно и неоднократно спал со своим генералом и даже мог получать от этого удовольствие. Значит, его, Джона, могли бы счесть гомосексуалистом, то есть психически больным. Раньше Джон и подумать не мог, что его это коснется. Но когда Джон вспоминал генерала… Расплывчатый образ возник в голове Джона: высокий рост, худощавое тело, выступающие скулы, глубоко посаженные глаза, тяжелая челюсть. Даже черты генерала вкупе с выражениями его лица при самой первой встрече сказали Джону о многом, а уж после представилась возможность изучить генерала еще лучше, в том числе в тех аспектах, познание которых ну никак не входило в изначальные планы Джона. Генерал Баратеон был жестким, бескомпромиссным человеком с тяжелым характером. Он был интересен Джону как личность и, как бы цинично это ни звучало, как совокупность психологических проблем, комплексов, защитных механизмов. Детские обиды, тяжелые ситуации, в которые Станнис попадал не раз за свою жизнь, жажда справедливости и порядка, борьба между долгом и собственными интересами — все это накладывало отпечаток на характер генерала, на его поведение. И, конечно, нехватка любви. Патологическая нехватка любви, приводящая к комплексу неполноценности. Джону это было знакомо до боли. Он и сам с раннего детства чувствовал себя ущербным, обделенным материнской любовью и постоянно, за все получающим от Кейтилин упреки и недовольства — но у него был Эддард, которого Джон долгое время считал отцом, были братья и сестры, которые относились к Джону неплохо, была одно время любимая девушка по имени Игритт. У генерала не было никого. Джон знал, что генерала бы разгневало чье-то непрошеное сочувствие — и все же сочувствовал. Если Джон мог ожидать от армии того, что однажды кто-нибудь, кто окажется сильнее, захочет унизить его, заставив взять в рот — то того, что произошло в действительности, Джон и представить себе не мог. Суровый генерал с жесткими, бескомпромиссными, правильными взглядами возбудился от простых прикосновений Джона к его плечам. Это дало Джону повод задуматься — а действительно ли он так хорошо, как ему кажется, знает людей, если не мог предвидеть такого исхода? Он очень отчетливо увидел желание в глазах генерала, отчаянное желание человека, который слишком давно не чувствовал ласковых прикосновений. Он столь же отчетливо увидел растерянность генерала, который не мог и помыслить, что возжелает своего подчиненного. И он сдался. Джону уже доводилось ранее ласкать девушку — Игритт была из тех, кого порицают за неподчинение общественным нормам, и она совсем не возражала против плотских утех до заключения брака. Ласкать мужчину оказалось не сложнее, разве что не покидало чувство какой-то неправильности, которое, впрочем, Джон списал на вбитые в его голову с детства общественные нормы. Да, когда Джон вылизывал Игритт там, он возбуждался и сам, а доставление удовольствия другому мужчине в первый раз не возбудило Джона. И все же — Джон не чувствовал себя ни грязным, ни униженным, напротив, ему было приятно то, какую реакцию он способен вызвать у обычно хладнокровного генерала. И если тот вечер, первый их вечер можно было считать чем-то вроде еще одной формы благодарности Джона своему генералу — то на следующий вечер Джон возбудился и сам, он отчетливо это помнил. Да, можно было оправдываться — мол, это все от физического воздействия, тут любому после долгого воздержания будет все равно, чья рука берется за его член. Но объективная ИСТИНА была в том, что Джон возбудился от прикосновений мужских рук. Когда генерал велел Джону перевернуться на живот, Джону стало не по себе — «седьмое пекло, он все-таки хочет это сделать». Джон считал довольно странным извращением получение удовольствия путем засовывания члена в прямую кишку — другие виды секса казались ему гораздо логичнее. Рот хотя бы по своей природе приспособлен к тому, чтобы туда попадало что-либо извне. Джон попытался успокоиться и продумать, какую реакцию может вызвать его сопротивление хотя бы в мягкой, вербальной форме, вроде простого «не надо». Мог ли генерал взять его силой? Вряд ли. Разозлиться, напомнить — знай свое место, пригрозить отправить на фронт? Нет, на генерала Баратеона это не походило, определенно. Дело было в другом, смекнул Джон. Влечение — тоже своего рода слабость, желая кого-либо, становишься уязвимым. Когда желанный партнер отказывает в сексуальном контакте, остаешься ни с чем и можешь почувствовать себя попросту жалким, а уж если за долгие годы привык быть нелюбимым и нежеланным… После такого, скорее всего, генерал затаил бы обиду, начал бы больше закрываться от Джона, высказывать по любому поводу свое недовольство, срываться. И этого было бы уже не исправить после, даже если бы Джон на следующий день пришел и выразил желание отдаться ему, осадок от отказа остался бы еще надолго. И Джон сдался, снова. Он не собирался притворяться, будто ему хорошо, он просто собирался потерпеть. Игритт, увидев, что Джон в постели не проявляет никакого энтузиазма, спросила бы, в чем дело. Но Джон знал, что генерал так не сделает — чтобы он обратил внимание на эмоции Джона, нужно было как минимум разрыдаться. Так могла бы повести себя в подобной ситуации юная впечатлительная девушка — но никак не солдат. «Памятка жертвам сексуального насилия», на которую невесть как наткнулся однажды в библиотеке Джон, гласила, что, если сопротивление бесполезно, лучше всего на время отринуть гордость и сделать все, чтобы уменьшить наносимый своему здоровью вред, а уже потом, когда все будет кончено, приложить все усилия, чтобы привлечь насильника к ответственности. И, несмотря на то, что генерал не был насильником, а Джон — совсем уж беззащитной жертвой, в совете все равно имелся здравый смысл. Так что пришлось поспособствовать — помочь с поиском смазки, посильнее раскрыться, даже расслабиться, обеспечивая легкость введения. Разумеется, собственный физический и психологический дискомфорт уменьшить было не так просто. Прикосновения пальцев внутри отзывались неприятными саднящими ощущениями, Джону казалось, будто его вывернули наизнанку. Введя свой член, генерал начал вколачиваться резко и грубо, и Джону оставалось только, зажмурившись и вцепившись зубами в подушку, ждать, когда все это кончится. Джон видел, что генералу понравилось, и понимал, что они сделают это еще не раз. Джон научился впоследствии лучше расслабляться, не только физически — расслабляя мышцы, но и психологически — начиная воспринимать все это легче. Джон уже не помнил, когда он впервые с удивлением заметил, что ему может быть приятно проникновение, что некоторые движения генерала отзывались внутри удовольствием, и даже порой довольно ярким. Джон вдруг со стыдом обнаружил, что от этих воспоминаний к его паху приливает кровь. Мира шла рядом с ним, погруженная в свои мысли, и не обращала на него никакого внимания. Джон выдохнул, стараясь отвлечься и успокоить эрекцию. «Мда, рядом со мной идет милая привлекательная девушка, а у меня встает, когда я думаю о том, что со мной делал генерал». — Извини, что молчал всю дорогу, — сказал Джон, когда они подходили к дому, где жили Риды. — Ничего, — улыбнулась Мира. — Я же понимаю, тебе есть, о чем поразмыслить. «Да уж». Отдохнуть с дороги, как планировала Мира, Джон не успевал, а уж о том, чтобы нагреть воды и вымыться, не могло быть и речи. Зато успел наскоро перекусить, за что был безмерно благодарен Мире, и отправился к школе, где учились Старки, по пути почти незаметно для себя переходя на бег. О своем намерении приехать Джон написал только Ридам — он не хотел, чтобы о его приезде знала Кейтилин. Поэтому для младших Старков его внезапное появление стало бы сюрпризом, причем, как надеялся Джон, все-таки приятным. Джон понимал, что у Рикона, скорее всего, уроки уже кончились, но остальных надеялся застать. Прозвенел пронзительный школьный звонок. Джон пришел как раз незадолго до окончания последнего урока, успел. Все столпились возле гардероба, стоял шум. Джон жадно вглядывался в лица — нет, не те, все не те… Наконец растрепанная темноволосая девочка-подросток, лавируя в толпе, сбежала по крутым ступенькам, обогнав всех и преодолев последние четыре прыжком. Она почти промчалась мимо него… — Арья! — Джон! — сестренка бросилась ему на шею. — Я знала, я знала, я знала, что ты приедешь, когда кончится эта ваша дурацкая война! Я знала, что ты вернешься! Знала! Почему ты не писал, а? Мы тут с ума сходим, мама говорит, что рядовые там гибнут пачками, а мы даже не знаем, призвали тебя или нет! Решили, что если бы не призвали, ты бы приехал сюда, правда, Джон? — Да, — только и выдохнул он. Арья обняла его еще крепче. — Как я рада… как я рада, что ты вернулся! Кто-то возмутился и толкнул их плечом — Джон немного вернулся в реальность и понял, что неплохо бы выйти в школьный двор, чтобы не толпиться. — Ты так и пойдешь на улицу? — спросил Джон. — Холодно же. — Куртка в портфеле, — пояснила Арья. — Мама ругается, говорит, мнется, а мне плевать, не хочу толпиться в гардеробе. Арья выбежала на улицу, и Джон последовал за ней. — Так ты теперь ветеран войны, крутой вроде как? «Да уж, не то слово. Ветеран. Да что там, просто герой». Джон ничего не сказал, лишь усмехнулся. — Арья? — красивая, одетая с иголочки рыжеволосая девушка подошла к ним. — Боги, Джон! Санса была, как обычно, сдержанна — она легко обняла Джона и невесомо поцеловала его в щеку. — Я рада, что ты вернулся. Но почему не написал? — Ты же знаешь, мои отношения с мамой оставляют желать лучшего. Я не хочу, чтобы она знала про мой приезд. — Джон, — Санса укоризненно взглянула на него. — С родителями так нельзя. Я знаю, что мама бывает к тебе строга, но… — Скажи, Санса, она скучала по мне — хоть немного? — перебил ее Джон. — Ну… Она не всегда показывает свои чувства, — дипломатично выразила свою мысль Санса. — Но я уверена, ей тебя не хватало. Как может быть иначе, она же твоя мать, она заботилась о тебе с раннего детства… Джон поморщился. — Просто не говори ей, хорошо? Санса вздохнула и покачала головой. В ее взгляде читалось осуждение. — Бран еще в школе? — спросил Джон. Санса и Арья переглянулись. — Его придется немного подождать, — сказала наконец Санса. Не нужно было увлекаться психологией, чтобы заметить, что сестры что-то недоговаривают. — Что-то случилось? — Он повредил ногу, — опустив взгляд, сказала Арья. — Неудачно упал. И… в общем, мама думает, что ему помогли, но он не сознается. Она просто с ума сходит. Джон опустил взгляд тоже. — Давно? — тихо спросил он. — Полтора года. У вас тогда еще даже война не началась. — То есть… Это не вылечить? — Нет. Видимо, нет. Теперь он ходит с костылем, поэтому всегда ждет после школы, когда схлынет основная толпа. Джон бросил взгляд на школьное здание, впервые так остро осознавая, сколько же прошло времени с момента его последнего приезда в Нордленд. Винтерфелл почти не изменился, девочки выросли и похорошели, Рикон пошел в школу, а Бран… Бран стал инвалидом. Время не лечит, но и не калечит. Калечат пережитые события, а время — время просто идет, равнодушно проходит мимо. На пороге школы появился мальчик лет тринадцати и медленно начал спускаться по ступеням, опираясь на костыль. Джон почувствовал, как его сердце сжалось. Захотелось подбежать, помочь — но Джон прекрасно знал, что этого делать нельзя. Он просто стоял и ждал. — Привет, Джон, — непривычно глуховатым, серьезным голосом произнес Бран, подойдя ближе. — Жойен всегда говорил, что ты выживешь. Как там на фронте? Слишком серьезен для мальчишки-подростка, подумал Джон. Слишком. — На фронте как на фронте, — пожал плечами Джон. — Увы, Бран, у меня нет для тебя героических историй. Последние месяцы я и вовсе был денщиком. Во взгляде Брана читалось разочарование. На секунду Джон пожалел, что не сочинил увлекательную историю, чтобы увидеть восторг в глазах младшего брата. Но лишь на секунду. Джон не хотел врать — тем более, Брану. — Ты сейчас к Ридам? — спросил Бран. — Ты же у них живешь? — Да. Ты со мной? — Джон знал, что больше всех Старков Мира и Жойен любили Брана, хотя, казалось бы, он был их значительно младше. — Ага. — Я тоже с тобой, Джон! — сказала Арья. — Не выгонят же они меня, верно? А маме потом найду, что соврать — не впервой. — Арья! — Санса укоризненно взглянула на младшую сестру. — Если бы ты меньше врала маме, у всех было бы меньше проблем — у меня, у тебя, у нее… — А вот и нет! — возразила Арья. — У тебя — может быть, а вот у мамы головной боли было бы точно больше. Есть вещи, о которых лучше не знать, — Арья залихватски подмигнула, Санса поморщилась. — Санса, ты с нами? — спросил Джон. — Джон, извини, но мне надо идти, — Санса виновато улыбнулась. — Я очень надеюсь, что ты все-таки зайдешь и к нам, а не будешь все время таскать ребят к Ридам. Хоуленд и Жиана очень добры к нам, и, право, не стоит злоупотреблять их гостеприимством. «Очень похожа на Кейтилин», подумалось Джону. Сдержанная, вежливая, правильная, красивая Санса. Всю жизнь все как по линеечке. Джон навряд ли захотел бы общаться с такой девушкой, не будь она его сестрой. Он посмотрел ей вслед и вдруг подумал — ведь наверняка в ее жизни не все так правильно, как ей бы того хотелось. Поговорить бы с ней подольше, приглядеться повнимательнее… До отъезда в Штормленд Джон помнил Сансу мечтательной наивной девочкой. Она играла с подругами, подражала Кейтилин и хотела в будущем выйти замуж за богатого и красивого мужчину, стать идеальной женой и матерью. Что-то сталось с ее мечтами теперь? Пережила разочарование, о котором никому не сказала? Возможно. — Не обращай на нее внимания, — сказала Арья. — Она всегда была ужасной занудой. «Помиритесь с мамой», как же… — Она же не знает всего, — откликнулся Джон. — Как думаешь, Арья, я смогу увидеть Рикона? — Устроим, — улыбнулась Арья. — Мелкий будет тебе рад. — Не называй его так, ему уже восемь, — нахмурился Бран. Джон улыбнулся. Он снова почувствовал себя в кругу семьи. *** — Конечно, помню, — ответил пожилой дирижер. Джон выдохнул. Он не зря прошел через это все. Не зря искал, не зря у всех спрашивал. Он сумел выйти на того, кто действительно помнит Рейегара Таргариена. — Я, правда, с того выступления о нем ничего не слышал… — Расскажите мне о нем, — сглотнув, попросил Джон, переминаясь с ноги на ногу на крыльце филармонии. — Интересный молодой человек, определенно талантливый, солировал на арфе, а потом почему-то перестал выступать. Длинные волосы носил — так все же не принято, я поначалу чуть было не решил, что девушка… А чем он вас так заинтересовал? Вроде, дела давние… Джон почувствовал, что сейчас лучше не врать — без убедительной причины ему просто не получить интересующую информацию. Джону очень не хотелось говорить столь личные вещи незнакомому человеку, но он решился. — Я его сын. Дирижер вгляделся в черты Джона. — Я понимаю, это не мое дело, но ваша мать случайно не… Вот ведь память подводит, имя девушки забыл… — Лианна? — И впрямь, Лианна. Таргариен тогда сказал, помнится — эта песня для тебя, Лианна. Все девушки у нас по нему с ума сходили, а он… Так значит, это правда? У них… сын? Джону не слишком нравились эти расспросы, но желание получить интересующую информацию пересиливало. — Да. — И Рейегар ее бросил с ребенком? — Он умер. Она, кстати, тоже. Поэтому расскажите мне о нем. Пожалуйста. Мне это очень важно, — Джон пересилил себя, чтобы это сказать. Он чувствовал, что еще немного, и любопытство дирижера его доведет. — О… — дирижер растерялся. — Рейегар Таргариен, он… Честно сказать, я на него злился сначала. Был большой концерт, у меня был оркестр, все так хорошо сыграли, я был ими горд… А Таргариен просто солировал со своей арфой, и за все время, что я выступал со своим оркестром, я не слышал столько аплодисментов. Девушки, вроде, плакали даже над его грустными мелодиями. Понимаете, сколько стараний нужно приложить, чтобы хорошо сыграл целый оркестр? Это же колоссальный труд и дирижера, и всех музыкантов! А тут… вышел один, сыграл… Нет, хорошо сыграл, я не спорю. Но я сначала, признаться, решил — неблагодарной толпе эффектность важнее качества. А парень он был эффектный. Красавец, волосы светлые такие… даже без желтизны, что ли, просто светлые. Я таких не видел раньше. Красил волосы он, что ли. Глаза еще какие-то необычные, я заметил, когда вблизи на него смотрел, руку ему пожимал. Руку пожимаю, а сам злюсь. И взгляд какой-то отстраненный. Ну просто настоящий музыкант, как теперь в фильмах показывают. И арфа, и мелодии такие жалобные. Конечно, тут все девушки в слезы, зал рукоплещет, все просто как с ума посходили. И он еще говорит — «Эта песня для тебя, Лиарра». — Лианна, — поправил Джон. — Да, Лианна, перепутал, имена похожие. И потом Таргариен подарил ей букет синих роз. Редкость-то какая! Я сначала подумал, хорошо играет на публику. А потом, говорят, правда красивая любовная история вышла, в жизни, оказывается, такие тоже бывают. Не знаю, дошло ли там до брака — потом я о Таргариене и не слышал ничего. Такая жалость, что умер, молодой ведь еще… — Может, где-нибудь сохранились фото с того выступления? — Насколько я помню, то выступление попало в газету. Наверное, там было фото. Вы поспрашивайте, в архивах филармонии должно что-нибудь найтись. — Я уже спрашивал. — А вы по-другому спросите, понастойчивее. Конечно, сначала все отмахиваются от таких вопросов, кому же хочется искать, время тратить… А все-таки — что же с вашим отцом произошло? Несчастный случай? Вроде газеты читаю — ничего подобного о нем не видел… — Спасибо за информацию, я попробую поднять архивы, — Джон поспешил вернуться в здание филармонии, где недавно закончилась репетиция, в течение которой он и дожидался дирижера. Джон понял, куда нужно надавить. Теперь, когда он знал, что фото Рейегара было в газете двадцатилетней давности, достаточно было нужному человеку, любящему место, где он работает, позадавать вопросы о истории филармонии, и он с гордостью расскажет о давних концертах, покажет фото. Не нужно будет унижаться, рассказывая, зачем в действительности Джону понадобилась эта информация. Джона все еще передергивало с потрясающе бестактного любопытства интеллигентного и вежливого дирижера. Джон знал, что увидев черно-белое изображение музыканта на сцене, не почувствует, что это его настоящий отец. Но Джону было важно увидеть, хотя бы так. А после он пойдет на кладбище — в который раз смотреть на крохотную фотографию Лианны Старк на постаревшем от времени надгробии. *** — И что же ты сделал полезного для Родины, рядовой Сноу, что рассчитываешь получить материальную помощь? — усмешка майора Торне напоминала оскал. Джон промолчал и Торне протянул руку: — Давай выписку, юный герой, сам посмотрю, — голос Торне так и сочился ядом. Чувствовалось, что к нему частенько приходят рядовые с подобными вопросами, и Джон сильно сомневался, что хоть один что-нибудь получил. Его обращение в часть было шагом отчаяния — в связи с прошедшей войной стипендии отличникам сильно урезали, и Джону пришлось подрабатывать дворником, но даже так он еле сводил концы с концами. — «В личном услужении генерала Баратеона»? И у тебя хватило наглости явиться с этим ко мне? — Но первые месяцы… — попробовал возразить Джон. — А потом тебе надоел запах пороха, верно, рядовой? Да даже если бы ты прошел через самое пекло, я бы не внес тебя в списки, зная, что потом ты нашел себе теплое местечко подальше от фронта! Будь моя воля, я бы таких тварей, как ты… — майор осекся. — Двадцать семь лет назад я воевал на Ступенях, и знаешь, сколько солдат осталось в живых из нашего взвода? Да нас косили под корень! Я рисковал своей жизнью ради процветания Штормленда! — Почему же вы до сих пор в чине майора? — задумчиво спросил Джон, с удовольствием наблюдая, как у Торне сжались кулаки. — Вон отсюда. Чтобы я больше не видел тебя, генеральская подстилка! Джон торопливо покинул кабинет. «Он ничего не знает», твердил себе Джон. «Торне ничего не знает. Он просто выругался, надеялся меня унизить. Он даже не подозревает, насколько он на самом деле прав…» Джон выдохнул. Нет, все в порядке. Если бы Торне что-то знал, он бы использовал это, чтобы поиздеваться над Джоном подольше, а не выгнал бы его с этими словами. Если бы Торне что-то знал… Джону стало не по себе от этой мысли. «Хорошо, что до него не дошли слухи. Очень, очень хорошо». Оставался один вариант. Один-единственный вариант. Внести его в списки может сам генерал. Джон не сразу нашел нужную дверь и помедлил перед тем, как постучать. — Здравия желаю, ваше превосходительство. Несколько секунд генерал Баратеон смотрел на Джона так, словно сомневался, существует ли Джон на самом деле или является видением, галлюцинацией. — Рядовой Сноу, — сглотнув, наконец выговорил генерал. — Ваше превосходительство, я… нахожусь в тяжелом материальном положении. Я обращался к майору Торне с просьбой о внесении меня в списки на получение материальной помощи участникам войны, но получил отказ. Я надеюсь, вы простите мне эту дерзость, но я хотел бы просить вас внести меня в списки. Генерал молчал, впиваясь в Джона пристальным взглядом. — Ты вообще ешь, рядовой? — спросил он наконец. — Ну… иногда, — ответил Джон. Он понимал, что за последнее время у него стали выступать скулы, а одежда болталась на нем, как на вешалке, но не думал, что генерал придаст этому значение. — Подойди сюда. Джон нерешительно подошел к столу, за которым сидел генерал. Тот достал бумажник и протянул Джону несколько помятых купюр. — Столовая на первом этаже. — Ваше превосходительство… — растерянно начал Джон. — Я смотрю, ты отвык мне подчиняться. Помолчи и ступай в столовую. На тебя невозможно смотреть. А я пока подумаю, что делать с твоей материальной помощью, потому что все не так просто, как тебе кажется. Вернешься как поешь. Все ясно или мне повторить? — Слушаюсь, — спрятав деньги в карман, Джон вышел из кабинета. В столовой он старался заказывать все самое дешевое и не слишком много, хотя, конечно, с учетом того, когда он последний раз ел, хотелось взять всего и побольше. Желудок давно сходил с ума, и макароны показались Джону пищей богов, хотя он понимал, что никакая подаваемая здесь еда не сравнится со стряпней Жианы Рид. Джон вернулся и протянул генералу сдачу. — За кого ты меня принимаешь, Сноу? Оставь себе. С учетом того, как ты экономишь, тебе хватит еще на несколько раз. Мне некогда сейчас заниматься твоей проблемой, у меня есть другие дела. Поэтому… — порывшись в ящиках стола, генерал нашел желтоватый лист бумаги и размашисто что-то написал, затем протянул Джону, — не потеряй. Джон бросил взгляд на листок. На нем был указан адрес, время и сегодняшняя дата. — Я могу идти? — спросил Джон. — Ступай. *** Генерал открыл дверь почти сразу. Он был одет в поношенную, но все же отнюдь не домашнюю одежду — рубашку и брюки. Джон был почти уверен, что генерал ходит так по дому всегда — это было очень в его духе. — Проходи, Сноу, — сказав это, он закрыл за Джоном дверь. Джон разулся и приготовился было пройти в комнату, но генерал подошел вплотную, стиснул в объятиях. Сквозь одежду Джон легко почувствовал его возбуждение. Да и необязательно было прижиматься, чтобы понять, что сейчас чувствует генерал — достаточно было обратить внимание, как он смотрит, и все становилось ясно. Он запустил руку в успевшие немного отрасти после войны волосы Джона, впился в его губы поцелуем — отчаянно, грубо врываясь языком в его рот, закусывая до боли нижнюю губу Джона. Джон не возражал, он был к такому готов, отвечал взаимностью на поцелуи, ощущая внутри какое-то странное чувство, будто что-то оборвалось — и вместе с тем так сладко; будто бросился с обрыва в воду — и несколько мгновений предвкушаешь, как разлетятся брызги. Генерал потянул его за руку в комнату, и Джон, не дожидаясь подсказок, начал раздеваться. Они молча и быстро сбрасывали с себя одежду, кидая ее куда-то не глядя. Генерал за плечо развернул Джона лицом к дивану и подтолкнул в спину. Джон забрался коленями на диван, вцепился в его спинку, прогнувшись в пояснице. Чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, он ждал. Его ануса коснулись пальцы генерала, скользкие от вазелина. Эти прикосновения были настолько же привычными, насколько и забытыми за последние месяцы. Джон почувствовал, как его возбуждают эти прикосновения внутри, это скольжение и легкое надавливание — генерал не успел забыть, куда стоит нажать, чтобы вырвать у Джона очередной прерывистый вздох. Джон закрыл глаза, отдаваясь ощущениям. Грань между ощущениями и эмоциями стиралась — жутковато, стыдно, не по себе, невыносимо сладко, неприлично хорошо… Когда Джон почувствовал прикосновение члена генерала, такого твердого, он чуть подался назад, насаживаясь, и услышал, как генерал шумно выдыхает. Джон, кажется, впервые мог так остро почувствовать — и признаться самому себе — что ему не хватало этих странных, но острых ощущений. Джон вцеплялся в спинку дивана до побелевших костяшек, каждый рывок дарил ощущения на грани удовольствия и боли. Джон почувствовал, как генерал ускоряется, дышит тяжелее, вбивается еще сильнее, чем прежде. Джон зажмурился, непроизвольно закусил обивку дивана. Вернулся привычный страх, приходивший всегда, когда с чувствительными участками его тела обращались чересчур импульсивно и грубо. Но все оборвалось — в очередной раз глубоко засадив Джону, генерал кончил и, немного помедлив, извлек член. — Отойди, — все еще тяжело дыша, попросил генерал. Джон отошел в сторону, генерал разложил диван и, не застилая, лег на спину, затем приглашающе похлопал ладонью рядом с собой. Джон улегся тоже. Они еще немного помолчали. — По поводу твоего вопроса, Джон, — генерал на удивление быстро переключился после явно долгожданной разрядки. — Этот Торне довольно склочный тип для майора, и плевать он хотел на субординацию. Если кого-то без его ведома внесут в списки, он поднимет скандал. Так уже было. Сам понимаешь, я не могу рисковать своей репутацией. Джон промолчал. Все-таки нет. Все-таки генерал бессилен ему помочь. Он просто воспользовался ситуацией Джона, чтобы снова заполучить его. Не то чтобы Джон об этом жалел, конечно… Да и неожиданностью это для него не стало — Джон с самого начала предполагал, что все может кончиться именно так. — Но ты хорошо справлялся с бытом, когда был моим денщиком. Так что я могу предложить тебе работу. Не самую приятную, зато за приличные деньги. Будешь здесь убираться и готовить, помогать мне с бумагами и… словом, делать все, что я попрошу. У меня по-прежнему есть в этом потребность. — Почему бы не называть вещи своими именами, генерал? — Джон усмехнулся. Предложение, если отбросить социально приемлемую обертку, было довольно унизительным. «Впрочем… как будто у меня есть другой выход». — Можешь называть меня Станнис. И обращаться на «ты». Мы больше не на войне. Джон поднял брови. Он, кажется, никогда не задумывался, что у генерала есть имя. Что кто-то может звать его просто «Станнис». — Прямо сейчас ты возьмешь деньги, сходишь в магазин и купишь какой-нибудь еды — на твое усмотрение. И приготовишь ужин. Ты понятия не имеешь, как давно мне последний раз готовили вкусный ужин. — А… — Джон сглотнул, прежде чем обратиться на «ты» — уж больно это было непривычно, — ты не думаешь, что за тобой следят и все это может кончиться весьма плачевно? — Я не указывал в официальных документах информацию о том, куда я переехал после развода с Селисой. Единственные, кому не составит труда меня найти — служащие ведомства государственной безопасности. Я не давал им повода себя в чем-либо заподозрить, к тому же, личная жизнь граждан немного не по их части. — Не уверен, — пробормотал Джон, ему все еще было не по себе от всего, что произошло за день. — Мне кажется, нужно быть осторожнее… Станнис, — это имя удалось выговорить, лишь поборов себя, и то не покидало странное, непривычное чувство. — Сноу, не держи меня за идиота. Я не первый год в структурах, я знаю, что делаю. Закон — более гибкая вещь, чем мне бы того хотелось, но порой это играет мне на руку. Поскольку есть вещи, более важные, чем закон. Джон удивился даже не тому, что генерал способен жертвовать законопослушностью в своих интересах, а тому, что он готов спокойно это признать. — Справедливость? — поинтересовался Джон. — Да. Разве справедливо было бы отправить такого человека, как ты, гнить в психиатрическую клинику, бок о бок с психопатами и недоумками? Закон, предписывающий подобную глупость, стоило бы изменить, но это не в моих силах. И не в моих интересах ему подчиняться. Джон опустил взгляд. «Такого человека, как ты». Эта простая фраза из уст генерала польстила Джону больше, чем любой из комплиментов, которые ему когда-либо говорили. — А как же соседи? — спросил Джон. — Придется сталкиваться с ними на лестнице, у них могут возникнуть вопросы. — Соври что-нибудь. Скажи, что ты мой внебрачный сын, в конце концов. Джона передернуло. Он предпочитал забывать, что Станнис вполне себе годился ему в отцы. Они еще немного помолчали. — Скажи мне, Джон… Ты всерьез хочешь тратить свою жизнь, работая психиатром? С твоими талантами тебя взяли бы в гос. безопасность. — С талантами — возможно, но не с любовью к правде и справедливости, — усмехнулся Джон. — Я не выдержу, если из-за меня кто-то высказавший открыто свое недовольство политикой Штормленда попадет за решетку. — Ты помогал мне, Джон. Ты смог убедить маршала, если помнишь. Неужели ты не способен помочь себе? Ты умный, способный парень, неужели ты не устроишь свою жизнь? Джон немного помолчал. — Я хотел помогать людям — когда-то. Сейчас я вижу, что все не так, как я себе представлял. Я хочу… что-то изменить. — Ты ничего не изменишь, став обычным врачом-психиатром. Ты не изменишь даже жизнь своих пациентов. Ты думаешь, я стремлюсь к власти для того, чтобы иметь деньги и злоупотреблять своим влиянием? — Я знаю, что это не так… Станнис, — «еще нескоро я привыкну произносить его имя». — Ты хочешь изменить законы. Восстановить справедливость, которая для тебя не пустой звук. Навести порядок, уничтожить коррупцию в армейской верхушке. Но я… я хочу другого. Изменить людей. Заставить их иначе взглянуть на все, что их окружает, помочь разобраться с проблемами восприятия. Я понимаю всю утопичность своих желаний, но если мне удастся изменить хотя бы одного человека… «Тебя» — почему-то подумалось Джону. Станнис нахмурился, словно смог прочитать его мысли. — Кажется, я просил тебя сходить в магазин и приготовить ужин, Сноу. Я понимаю твое желание отсрочить возвращение к своим обязанностям, и все-таки, если не поторопишься, нам останется мало времени на сон. *** От резкого звука дверного звонка Джон вздрогнул. Он знал, что Станнис не стал бы звонить — у генерала были ключи. Джон прислушался и задумался. Было похоже, что нажали нерешительно, будто палец дрогнул на кнопке звонка. После была пауза. Нажали снова, чуть подольше. Звук прервался. Еще дольше, прерываясь и возобновляясь. На смену нерешительности звонившего будто бы пришло отчаяние. Джон не знал, могли ли ребята из ведомства гос. безопасности так успешно притворяться растерянным подростком. Очень тихо, на цыпочках он подошел к двери и глянул в глазок. За дверью стояла девочка в драпированном коричневом пальто. Не нужно было приглядываться, чтобы заметить, что ее лицо обезображено следами от серой хвори. Джон больше не раздумывал. — Привет, Ширен, — сказал он, открыв дверь. Девочка изумленно взглянула на него. — Кто вы? — Зови меня Джон. Мы с твоим отцом вместе служили. Он, должно быть, скоро вернется. Ширен уставилась на него недоверчиво. Джон вздохнул. — Мама рассказывала тебе много страшных историй про незнакомых мужчин, и сейчас ты их вспоминаешь, так? Глаза Ширен округлились еще больше. — Вы что, маг? — вырвалось у нее. — Нет. Просто немного разбираюсь в психологии. Ширен, я уверен, что Станнис хотел бы тебя видеть. Чтобы не пугать тебя, я могу… ну, например, пустить тебя в квартиру и уйти. Согласна? По смене выражений лица Ширен, по ее взгляду Джон будто бы действительно смог прочитать ее мысли — и пожалел об этом. Страх перед мужчинами, внушенный матерью, уже не первый раз вошел в конфликт с комплексом неполноценности. Девочка 15 лет — все психологические прелести подросткового возраста — одинокая, без друзей, так рано отчаявшаяся стать однажды кем-то любимой… Она раздумывала, что если этот незнакомый парень окажется маньяком-насильником, из тех, которыми пугала ее мать, то возможно, это будет ее единственный шанс почувствовать себя желанной и единственный опыт интимной близости, о которой так часто задумываются подростки. Впервые Джон понял, что копаться в психике взрослых стремящихся к власти мужчин проще и приятнее, чем в психологии девочек-подростков. Потому что у подростков увидишь порой такое, от чего сердце будет кровью обливаться. — Не надо, — сказала Ширен. — Можете не уходить. Я зайду и подожду отца. Джон впустил ее, закрыл за ней дверь. — Глупо это говорить, но… вообще-то твоя мама была не так уж и неправа. Я действительно не причиню тебе зла, но все-таки доверять незнакомым людям любого пола, особенно тем, которые сильнее тебя — не следует. Просто… есть много различных вещей, которые с тобой могут сделать плохие люди, и даже более жестоких, чем то, о чем тебя предупреждала мать. Не хочу тебя пугать, просто прими это к сведению, — говоря об этом, Джон с болью вспоминал главу из учебника по судебной психиатрии. Там была не только душераздирающая история, но и фото маньяка по кличке Свежеватель, живьем сдиравшего кожу со своих жертв. Лицо с фото как-то являлось Джону, вроде бы не слишком впечатлительному, в кошмарах — патлы темных волос, безумный оскал и невозможно светлая радужка. В учебниках говорилось, что его так и не поймали — он просто залег на дно. Джон вовсе не хотел поучать Ширен — но девочка не должна была доверять всем подряд лишь потому, что мать не объяснила ей, что бывают более страшные, чем изнасилование, вещи, которые могут сделать жестокие люди — а значит, есть много веских причин быть осторожной. Ширен промолчала. Ей явно было не по себе. — Будешь чай? — спросил Джон. Девочка кивнула. — А что-нибудь посерьезнее? Ширен взглянула на него удивленно. — Нет, я не про алкоголь, — рассмеялся Джон. — Я про еду. Вдруг ты голодна. — Да. Было бы хорошо. — Есть вчерашний суп. Могу что-нибудь быстренько приготовить. — Какой суп? — Лапша, мясо, овощи. — Давайте. — Можешь на ты, а то я чувствую себя старым, — усмехнулся Джон. — А сколько тебе? — Двадцать, — произнося это, Джон вдруг вспомнил, что через неделю его день рождения. Прошлый день рождения Джон провел на фронте и чисто случайно вспомнил приближении этой даты, задумавшись — а помнит ли хоть кто-нибудь еще. Нордленд тогда казался безумно далеким, потеряв связь со Старками и Ридами, Джон понятия не имел, что с ними сейчас, ему казалось, будто они в каком-то другом мире — где-то, где нет войны. — А мне почти шестнадцать. В замке заворочался ключ, когда Джон включал газ и ставил на плиту кастрюлю с супом. Вскоре Станнис заглянул на кухню. — Сноу, какого… Ширен? — Папа. Джон обернулся и увидел, как Станнис замер, не зная, что сказать. — Что-то случилось, Ширен? — наконец, спросил он. Девочка потупила взгляд. — Поссорилась с матерью? — предположил Джон. Ширен кивнула. — Папа, я… Ты сам оставил мне адрес, помнишь? Я подумала, что могу прийти… — Да, — Станнис немного помолчал. — Все правильно. Завтра я договорюсь, чтобы тебя никто не искал. Ты можешь остаться здесь. — Спасибо, — Джону показалось, что Ширен готова расплакаться. Будто она не верила до последнего, что отец ее примет. Джон вдруг задумался — что ему делать теперь, после счастливого воссоединения отца и дочери? По правде признаться, ни один вариант его не устраивал. Уйти? Снова забыть о том, как это — есть более одного раза в день? Уйти, чтобы Станнис связывал его уход с появлением Ширен, подсознательно винил ее в этом? Остаться? В тесноте, да не в обиде? Чтобы подарить Ширен очередное разочарование — а как не разочароваться, когда этот парень, старше ее всего на пять лет, так по-доброму отнесшийся к ней и пробудивший в ней самой доброе, дружелюбное отношение, окажется любовником ее отца? — Сноу, у тебя суп перекипит. *** Джон посмотрел на часы. Было немного за полночь. «С днем рождения, Джон». Он сидел на кухне и читал учебник, готовясь к завтрашнему дню. Но буквы все меньше хотели складываться в слова, а слова — обретать смыслы. Это не может длиться долго. Втроем, в одной квартире, и Ширен, хоть и не задает вопросов, явно недоумевает, почему папин боевой товарищ не собирается уезжать. Она совсем не против присутствия Джона, просто происходящее выбивается из ее представлений о мире. И, если она узнает правду — выбьется совсем. Это не может длиться долго. Когда по вечерам, после того, как засыпает Ширен, Станнис запирается с Джоном в ванной, включая воду, чтобы точно ничего не было слышно снаружи. Это должно однажды надоесть и самому Станнису. Это должно однажды кончиться. Джон не собирался вечно терпеть отношения власти и подчинения, он хотел снова стать свободным. Джон не собирался вечно терпеть, что на нем срывают злость — зачастую это было попросту унизительно. Джон не собирался всегда отдаваться по первому требованию, невзирая на собственные желания, и порой терпеть чересчур грубое обращение, стиснув зубы. «Генеральская подстилка», сказал майор Торне, даже не зная, насколько точно попал в цель… Джон мог бы уйти, снова стать гордым и голодным. За последнюю неделю он уже несколько раз был к этому близок. Но Джон боялся все испортить. Он хотел выждать. Чтобы у Станниса немного наладился контакт с дочерью. Чтобы быть рядом и помочь Ширен, если что-то пойдет не так. Джон мог бы уйти, но знал, что Станнису без него будет плохо. Все-таки их отношения в значительной степени были симбиозом. Станнису был нужен кто-то близкий, понимающий, терпеливый, вызывающий симпатию. Джон со Станнисом чувствовал себя гораздо более защищенным — но только не от самого Станниса. Джон знал, что Станнис не будет целенаправленно причинять ему боль и наносить вред. Но еще Джон знал, что Станнис может делать с ним все, что пожелает, пока Джон принимает правила игры. Джон мог бы уйти, но и он по-своему привязался к Станнису. Джон все еще был благодарен ему, все еще хотел помочь. Джон все еще улыбался, искренне и светло, когда Станнис показывал, что ценит его, когда за язвительностью или строгостью генерала проглядывала едва уловимая нежность и грубоватая забота. Шаги в коридоре вывели Джона из оцепенения. Он встряхнулся и снова попытался вчитаться в ускользающие строчки. Станнис зашел на кухню, не поздоровавшись, открыл форточку и закурил. — Свари кофе, — бросил он Джону, — все равно не спится. Джон молча кивнул. К такому небрежному обращению он привык, еще когда был денщиком, но сейчас это его почему-то резануло. Должно быть, всему виной недавние мысли. «Возможно, подсознательно я хочу, чтобы он убедил меня остаться — без слов, просто продемонстрировав свое истинное отношение ко мне. Но пока выходит наоборот». Станнис затягивался и стряхивал пепел, Джон доставал турку. Время казалось растянутым, бесформенным. — Да, кстати, — произнес вдруг Станнис, взглянув на часы, — с днем рождения, Джон. Джон улыбнулся. Когда-нибудь он обязательно уйдет, но сейчас он хотел оставаться в этой квартире, где на диване посапывала Ширен, а на кухне курил в форточку командующий войсками Восточно-Приморского военного округа, генерал Станнис Баратеон.