Дом там, где кошки

Жизнь Инуоки — отличная, сытая и веселая жизнь — пошла под откос, и виноват в этом был кот. Вообще-то Инуока не любил обвинять других в своих бедах и редко подолгу держал обиду. А последние полгода ему и жаловаться-то было не на что. Стая Куроо, членом которой посчастливилось стать и Инуоке, обитала на территории довольно старого и обветшалого храма. Страшные трущобы, так испугавшие Инуоку поначалу, при свете дня оказались довольно безобидной окраиной, а за полгода превратились в хорошо изученные и родные улочки. Его улочки. Храмом («Нашим храмом» — как важно уточнял Куроо, и Инуока на полном серьезе питал слабость к его весомым ремаркам) заведовал чудесный старик, которого Инуока любил всем сердцем. Старик — «Наш старик» — всегда мог почесать за ухом и угостить какой-нибудь вкуснятиной. Он был добрый, частенько забывал, кто же здесь хороший мальчик, и постоянно терял мячи и палки, которые Инуока обожал приносить ему обратно. Дела у старика, по словам Куроо, шли не важно. Храм мало кто посещал, поэтому им всем нужно было заботиться о старике. Например, самим находить себе пропитание, чтобы это не приходилось делать старику. Или прикладываться к его спине и ногам, на которые он частенько жаловался котам, Инуоке и еще, черт разберешь, кому — старик любил пообщаться, даже если и сам с собой. Общаться со стариком тоже, кстати, было важной работой, и Инуока частенько пытался составлять компанию Фукунаге и Каю в роли благодарного слушателя. Они охраняли территорию своего храма от всякого «отребья» и паразитов. Прогоняли чужаков и давали отпор гнусным воронам. Грели кровать старика в дождливые дни и развлекали его играми. Работы было много, и для Инуоки тоже нашлось дело: со своей новой очень важной табличкой, он должен был встречать и провожать редких посетителей храма. По словам Кенмы, на ней было написано «На пожертвование храму», и, вместе с обезоруживающей улыбкой Инуоки, она приносила их старику немного радости. Инуока не покладая лап трудился со всеми. Он подрос, став в несколько раз крупнее даже Ямамото, чем заслужил безоговорочное уважение последнего и особое расположение Кенмы, любителя подремать у него на спине. Под чутким руководством Ямамото, Инуока научился выглядеть устрашающе, а под руководством Яку — хватать самого младшего Шибаяму за шкирку так, чтобы тому было не больно. Фукунага обучил его громко лаять на всех этих паршивых велосипедистов (Куроо почему-то не верил), а Кай показал самые сытные места, где можно было поживиться. — Сердце пса, дух настоящей кошки, — похвалил его как-то раз Куроо, боднув в морду своим лбом, а потом и весь упруго просочился через него, тесно прижимаясь позвоночником к шее Инуоки и аккуратно переступая через его лапы. Инуока помнил, что следом на его голову опустилась теплая ладонь старика, а задремавший рядом Кенма начал сонно вибрировать — и в тот момент, Инуока решил, что он самый счастливый пес на свете. Так было ровно до того момента, как появился он. Кот. «Породистый!» — вынес вердикт Яку, виляя хвостом и не сводя глаз с пришельца, и Инуока тоже повилял хвостом, тогда еще не зная, что этот кот пустит под откос его идеальную жизнь. Льва — а именно так представился всем породистый чужак — всегда манила свобода улиц, дикий ритм большого Токио, а еще он был жутко неуклюжим, поэтому умудрился вывалиться со своего подоконника, а потом и потеряться. Ужасно нелепая история. Но Инуока, вместе со всеми, был готов приютить собрата по несчастью и от всей души помочь ему, что называется, «влиться». А Лев, наклонив голову набок, сказал: — А что с вами делает собака? И с тех пор у них с Инуокой как-то не заладилось. Породистый Лев занимал слишком много внимания всех. Старик даже принялся расклеивать по району портреты чужака, и Инуоке пришлось пропустить полуденный сон, чтобы помочь ему тащить сумку с листовками. Куроо пообещал, что скоро Льва заберут его хозяева («И мы разбогатеем, когда получим вознаграждение за его породистую физиономию!»), но никто за ним так и не пришел. А кот из него оказался чуть ли не хуже, чем из Инуоки в его самые плохие времена. Лев хвостиком таскался за Куроо, но не мог добыть себе даже рыбьей головешки, и если бы не сердобольный Яку, так и сидел бы голодный. Он ни черта не смыслил в жизни на улицах, и несколько раз Инуоке приходилось отгонять от него дворовых собак. Льва даже птицы обводили вокруг хвоста, заманивая на дерево, с которого он не мог потом слезть. Ямамото, как в старые добрые времена, принялся показательно гнуть спину и ставить хвост дыбом, словно снова настали веселые деньки, когда он учил Инуоку быть грозным. Только теперь учил он Льва. Редкие посетители, всегда подкидывающие Инуоке в тарелочку что-нибудь приятное для старика, а еще чешущие его за ухом, теперь охали и ахали над расправившим длиннющие усы Львом. Которому вообще нечего было делать возле таблички Инуоки. Лев влезал между благодарными слушателями старика — Каем и Фукунагой, но не мог выдержать и минуты, и начинал перебивать старика и тереться об его ноги, катаясь на спине. И хоть Инуока тоже никогда не мог усидеть на месте столько же, сколько Кай с Фукунагой, такое неуважение традиций от Льва казалось ему вопиющим безобразием. Из-за Льва Куроо с Яку перестали брать Инуоку с собой на вылазки в большой город. Куроо только недовольно и устало вздыхал, щекотно поводя кончиком хвоста у носа Инуоки, и говорил, что весь детский сад он не выдержит. Яку мягко притирался и говорил, что Инуока больше нужен дома, кто-то же должен его охранять? — но Инуоке все равно было очень обидно. Стоило старику — его старику! — спросить «Кто хороший мальчик?» — как Лев обязательно летел, сбивая все на своем пути, с утробным урчанием принимаясь тереться об его ноги, и Инуока даже не успевал ответить, что это вообще-то он. Он хороший мальчик! Всего за несколько дней, породистый чужак умудрился выжить Инуоку из его прекрасной и счастливой жизни, заставив всех крутиться вокруг себя. Не оставил даже кусочка. Даже крохотного, свободного места на коленях старика, куда подросший Инуока всегда устраивал свою морду, засыпая. Даже недолгих и ленивых игр с теплым Кенмой, потому что Кенма слишком уставал, набегавшись и наборовшись со Львом. Наверное, — думал Инуока, лежа в одиночестве и, возможно, навсегда уступив колени старика чужаку, — так и должно быть на самом деле. Ведь, как ни крути, он был собакой, а не котом. Возможно, все это время он ошибался, называя породистого Льва чужаком. Возможно, он сам тут — чужак? Инуока тихонечко заскулил от тоски и тут заметил Льва, сверкающего глазами в темноте. Про котов Инуока теперь уже знал достаточно, и к их почти неслышной походке успел привыкнуть. Но все равно появление Льва стало неприятным сюрпризом, и он, ворча, отвернулся на другой бок. Лев постучал своим длинным гибким хвостом по полу, помялся, а потом спросил: — Можно я с тобой посплю? Инуока так удивился, что крутанулся обратно, чуть не придавив Льва. — Со мной? Ты? — Инуока прислушался. Храпа старика слышно не было, зато где-то в глубине старенького дома скрипели половицы и журчала вода. Решил принять ванну? Инуока подозрительно уставился на Льва. — Разве породистые коты спят на половике? Иди к остальным! Тебе-то места там хватит, ты не такой большой, как я. Лев нерешительно подобрался ближе к Инуоке, обняв себя хвостом. Он сел прямо на косой луч уличного фонаря, разлиновавший пол через окно. Инуока все еще подозрительно держал уши торчком, не спуская взгляда со Льва, но все-таки не мог не залюбоваться на то, как тусклый свет красиво серебрился в его породистой шкурке. Лев не был пушистым или мохнатым, но Инуока с самого первого дня их встречи решил, что если ткнуться в его холку, нос зароется в густую и бархатистую шерсть. Должно быть она была мягкой. — Старшие еще не вернулись, — вздохнув, пожаловался Лев, — А остальные... мне кажется, я им не нравлюсь. — Как это, не нравишься? Лев неопределенно взмахнул хвостом, и беспокойно закружил на месте: — Я их раздражаю? Бешу? Достаю одним своим видом? Мешаю? — Лев резко затормозил прямо перед мордой Инуоки. — Никто не хочет со мной спать. Старик ушел, а мне холодно. Дома я спал с сестрами, у нас была корзинка, а еще бархатный домик в несколько этажей, и роскошные коробки. — Ну, — прервал его тарахтенье Инуока, неловко оглядевшись. На половике было полно места, но Лев терпеливо ждал его разрешения. — Я не против. — Круто! — он моментально оживился и рванул Инуоке под бок, принимаясь там топтаться. То в одну сторону, то в другую. Инуока смущенно уставился на свои лапы. — Если... если ты все это рассказывал Кенме, ну, про свои коробки и домики, то зря, он не любит, когда ему мешают спать. — Вот как, — удивленно выдохнул Лев, поставив уши торчком. Надо же, неужели, правда, сам не заметил? — Да. А Ямамото обычно засыпает где-нибудь наверху, пока не свалится во сне, и только тогда приходит ко всем. — О. — Шибаяма ненавидит, когда его вылизывают, — осторожно продолжил рассказывать Инуока. — А Фукунага — когда на него наваливаются. Он начинает молча отползать. Лев смотрел на него изумленными, круглыми глазами, и выглядел на самом деле ошарашенным. И каким-то потерянным. Совсем не таким важным, роскошным и сияющим красавцем, как утром, легко крадущим всеобщее внимание из-под самого носа Инуоки. Он прижимался так доверчиво и тесно, что вместе с чужим теплом, Инуока чувствовал, как быстро колотится его сердце, и от этого мерного звука все невысказанные претензии к этому парню бесследно разлетелись. Все-таки, Инуока совсем не умел долго держать на кого-то злобу. — Ничего. Скоро притрешься, это не сложно, — махнув хвостом, улыбнулся ему Инуока. Кажется, подействовало: Лев облегченно выдохнул, устроился поудобнее и блаженно прищурил глаза. Сквозь подступающий сон, Инуока уловил одновременно привычное и еще пока совсем незнакомое мурлыкание, и, не сдержавшись, легонько ткнул носом Льва в бок. Породистая шерстка оказалась еще более бархатистой, чем представлял себе Инуока. А чуть позже разоспавшийся Инуока дернул ухом и приподнял морду, глядя на шаркающего в комнату старика и семенящего за ним Куроо. Он хотел поприветствовать Куроо, но тот сам обернулся и довольно прищурился. И только тогда Инуока заметил, что на половике теперь уже спали не только они со Львом. Удостоверившись, что к ним успели перебраться все, даже Ямамото, видимо, уже надремавшийся на высоте, Инуока улегся обратно и удовлетворенно подумал, что зря клял свою жизнь. Все-таки она чертовски хорошая штука. В мягкой урчащей тишине дома послышался храп старика, и Инуока, счастливо улыбаясь, крепко уснул.