the trigger

Блики от света фонарей летят в лицо, заставляя зеленые глаза болезненно щуриться, разбитые костяшки пальцев судорожно подрагивают. Алые брызги на белой футболке — чем не искусство? Он дрожит, стоит на месте, прислонившись продрогшей спиной к сырой поверхности ближайшей стены, и с мучительным наслаждением глядит в небо в тщетной надежде увидеть. Что-то до ужаса прекрасное, что-то восхитительно ужасающее, потрясающую катастрофу, смертельную вспышку на звездах, последний для него метеоритный дождь. Перед глазами нет н и ч е г о, лишь проносятся мимо тучи. И оттенок у них потрясающий темно-синий. У мокрого асфальта под промокшими кедами — тоже. У косых дождевых струй, больно бьющих по вскинутым рукам, — тоже. А глаза стоящего напротив парня — такие же. Блять. На часах три часа двадцать восемь минут ночи, в душе — смятение, в теле спящего рядом человека нет ничего родного. Он лежит и думает, думает, думает, а тени прыгают по телу, тени укутывают не хуже одеяла, тени смеются ему в лицо и шепчут страшные вещи. Они шепчут — где же твое самообладание, мальчик? Шепчут — ты отлично начал, что же пошло не так? Они обнажают острые мелкие зубы, впиваясь в свежую плоть, им плевать. И ему тоже — плевать. Ему вообще всегда все равно. На часах пять часов шестнадцать минут утра, в кармане — связка ключей, у порога стоит человек, которого он любит. Которого он ненавидит. Голова идет кругом, время мельтешит перед глазами, хочется кричать. Он и кричит, во всю силу легких, а самая главная тень движется в его сторону, продолжая нашептывать гадкие проклятия. Она объясняет ему, что происходит. Она говорит — ты ничто. Она продолжает — ты не нужен ему. Он возводит курок. С тихим щелчком выплывает из фотоаппарата фотография. Свежая, яркая, пахнущая химией и чернилами. Ему нравится этот запах, напоминающий о доме, солнце и роковых случайностях. Иногда фотографии бывают смазаны — совсем немного, по краям, и тогда он почти что плачет — пытается не заплакать, пока сзади не раздается звенящий тихий смех, и чужие руки обнимают его, притягивая к себе. Ему говорят — ничего страшного, это ведь не единственная и не последняя. Ему хочется верить, как маленький ребенок верит в чудо, ему хочется знать, что очередное фото точно не смажется, но с ним чудес не происходит никогда. Выстрел похож на звук мигающего затвора в те мгновения, когда ты правильно фокусируешь линзу и готов к съемке. Он понимает это ровно в то самое мгновение, и вот оно каково — быть зависимым, потому что он хочет отпустить, наконец, этот мелкий крючок и покончить с этим дерьмом, но не может. Он хочет свободы, ведь тени не лгут, но прямо сейчас их не хватает. Звук удара стекла об стену похож на хруст осколков сердца. Человек перед ним шагает вперед, заставляя отступать дальше. Человек перед ним шепчет — совсем как они. Он просит — дай мне еще один шанс. Он приказывает — убери гребанный пистолет. Он смеется, как тогда, но совсем не так. Тогда в его глазах не было столько жалости, в движениях — столько настороженности, в голосе — столько приторной ласки. Ему нужно больше чужой злости, боли, ярости, чтобы насытиться ими сполна. И он хочет сказать — ну же, давай, срывайся на мне. Почему ты улыбаешься, ради чего ты пытаешься, зачем ты сводишь меня с ума. В их комнате всего четыре угла, но это не квадрат. Это и не треугольник тоже. Ромб — слишком четкий. Прямоугольники не идеальны. А трапеция, о, да, она прекрасно описывает их жизнь. Почему же ты не звонишь в полицию, не зовешь на помощь, не рвешь меня на части? Почему же ты так спокоен и принимаешь эту игру? Почему, почему, почему. Он думает — всё такое чертовски неправильное, это моя роль, не твоя. Он думает — это я должен терпеть, стиснув зубы и захлопнув душу. Я, я, я, я, черт возьми. Не ты. Больные привыкают к антибиотикам за двенадцать дней. Употреблять их больше двух недель — опасно. Сидеть на них месяц — эквивалент самоубийства. Он привыкает к людям за двенадцать с половиной часов. Черные буквы диагноза в карте — шизотипическое расстройство, навсегда отпечатываются в разуме. Косые струи дождя темно-синие — как и пронзительные чужие глаза. Человек перед ним шагает вперед. Он позволяет себя обнять.