Из-за тебя

У Тэхена своя методика воспитания. И пусть родители не уделяли ему самому особого внимания, не подавали примеров, как нужно вести себя в свете, чего делать нельзя, а что просто-напросто некрасиво и неэтично. Также не внесли ясность в голову маленькому Тэхену, что должен делать настоящий мальчик для того, чтобы в будущем стать отважным юношей. Но такое упущение со стороны родителей никак не повлияло на крошку Тэхена, который вырос, можно сказать, человеком с доброй душой. Возможно, халатное воспитание мальчика и повлияло на его будущее в виде грязного борделя и потерянной личности, но говорить, что мальчик вырос без души внутри — ошибка. У Тэхена, помимо теплой души, имеется большое сердце. Почему-то Тэхен считал, раз братик ведет себя неподобающе, кривит рожицы и показывает ему, Тэхену, язык, то он обязательно должен быть наказан. И так как родителей снова нет, ответственность ложится на старшего и в его же интересах сделать все возможное, лишь бы подобного не повторялось. В очередной раз, когда Чонгук раскапризничался и с визгом стал топать ножками, при этом всем не прося, а приказывая, чтобы мама появилась с минуты на минуту, Тэхен решил действовать. Бить братика и ставить его в уголок — было сверх силы, к тому же старший не любил бить свою кровинку. Уж кого-кого, но не Чонгука! — Чонгук, мама не может приехать тогда, когда ты того хочешь, — повышая голос, лишь бы перекричать детский плач и визг, Тэхен скрестил руки на груди и прикусил нижнюю губу. Видеть слезы младшего ему приходилось часто, но осознание того, по кому льются эти слезы, сводило с ума. Она не достойна этих детских слез. — Хоцу, цтобы мама пиехала, — не унимался мальчик, еще больше надрывая животик и пуская сопли во все возможные стороны. — Я соскуцися по маме. Хоцу к маме… к маме хоцу… позвони ей, хён, попоси ее венуться. Ну зе, хён, позяюста. И вместо того, чтобы наказать, Тэхен встает перед братом на колени, обвивает младшего карапуза руками и крепко прижимает к себе. Как можно наказывать того, кто всего лишь скучает, у кого внутри детская обида и ревность матери к работе? Чонгук не понимает, что если не работать, то не будет денег, не будет денег — не будет продовольствия и нормальной жизни. Он ребенок и ему нужно внимание, немного больше, чем требовалось Тэхену в таком возрасте, но без этого никуда. Тэхену остается лишь утешать, надевая на младшего розовые очки и сочиняя сказки про то, что их мама — настоящий супергерой, который сейчас не работает, нет, она спасает мир. Неудивительно, но только с такими небылицами Чонгук мирится, вытирает слезы и в обнимочку сидит с Тэхеном, прося, чтобы тот рассказал и про папу столь же интересный рассказ. Тэхену не сложно, если это идет во благо младшему. Да и к тому же в такие моменты он сам невольно начинал вдохновляться, стал ценить счастливые моменты, происходившие в их вместе с Чонгуком жизнях. Пытался забывать его слезы, оставляя в памяти одну лишь его улыбку и звонкий детский смех. Время шло, Чонгук рос, росли и его капризы. Вот только одно осталось неизменным — любовь к матери. В один из детских вечеров матушка вновь не вернулась домой к ужину, отец же заперся у себя в кабинете и велел детям справиться с едой в одиночестве. Чонгуку стало обидно: почему у него есть семья, но за столом сидит лишь он и его брат? Вновь слезы, детский плачь. Небылицы про маму-супергероя устарели. Тэхен уже и не знал, чем успокоить своего брата, даже прибегал к помощи отца, на что получил лишь: «если не успокоишь своего братца, то останетесь без ужина и быстро ляжете спать». Ничего иного Тэхен и не ожидал. — Чонгук, папа сердится, — подойдя ближе к своему брату, Тэхен коснулся его плеча, привлекая к себе внимание, но, получив абсолютное игнорирование, с недовольным лицом отошел от плачущего мальчишки. — Ну вот и люби одну лишь маму! А я… я обойдусь. Ты никогда меня не любил. И этого хватило. Чонгук вмиг прекратил реветь, словно у заведенной куклы сели батарейки, пустил свой облаченный взгляд на брата и дрожащим голосом опровергнул слова старшего. — Я люблю тебя. — Нет, не любишь. Если бы любил, ты бы не плакал так сильно по маме, — не желая ничего слушать, Тэхен наигранно надул губки и сел за стол. — Нет, я люблю тебя! — завизжал Чонгук. Мириться с тем фактом, что его словам не верят, никак не хотелось. Остается только доказывать обратное, ведь Тэхен для Чонгука в детстве был многим, если не всем. Подбежав к старшему брату, Чонгук выхватил палочки из его рук, запихал себе в рот кимчи и, недовольно прожевав острое блюдо, резко повернулся к брату и коснулся чужих губ своими. Мальчик редко целовал своего брата прямо в губы, в основном это делал сам Тэхен, показывая так свою любовь и нежность. Чонгук же в то время принимал ласку от старшего и открывал свое сердце еще больше. Тэхен не ожидал, но после того, как Чонгук отстранился, старший брат с улыбкой на лице зажал личико младшего в своих руках и зацеловал его всего, меж поцелуями говоря о том, что просто обожает своего кролика-брата. — Я люблю тебя, хён. — Я люблю тебя, мой крольчонок.

***

После смерти Мин Юнги Чонгук еще долгое время не мог оправиться. Потеря была слишком велика, чтобы в ближайшие сроки шагнуть вперед и зажить новой беззаботной жизнью без человека, с которым провел немалое время своей жизни. Вот только время идет, а капризы парня остаются неизменны. Они лишь переходят из детства в юношество, из юношества во взрослую жизнь. Чонгук научился их скрывать, маскировать за повседневной жизнью и делать вид, что он уже взрослый, а вовсе не маленький мальчик. Потерять Юнги было слишком. Настолько, что первые дни в одиночестве проходили серо и без приключений. Чонгук заперся в комнате умершего дяди и просиживал там все свое время, забивая на работу и повседневные обязанности. Для человека, потерявшего и друга, и родственника, и просто любимого человека, мир уже не блистал яркими красками, цветы потеряли свою красоту и аромат, а люди, что ранее заставляли улыбаться, слились с серой массой незнакомцев. Хосок, может быть, и помог бы, проводил бы с младшим больше времени, попытался бы заменить Юнги собой, хотя бы как друг, вот только компанию бросать никак нельзя. Слишком много работы, справиться с которой Хосок в одиночку не может. Приходится горбатиться на ней день и ночь, не оставляя сил на простой душевный разговор. И когда силы начали подходить к концу, Хосок хоть и понимал, что так нельзя, -Чонгук уже давно не в деле, — но все же решился и нагрянул на голову младшего, как гром средь ясного неба. Чонгук в это время сонный сидел за барной стойкой и хоть время уже было позднее, по виду парня можно было предположить, что тот только-только встал, заварил себе чашку какао и вновь ушел в себя, не замечая только прибывшего друга. Хосок за компанию заварил себе чашку сладкого напитка, уселся напротив Чонгука и с жалостью в глазах выдохнул. Надоело. Все надоело! В особенности видеть разбитого Чонгука, который даже и не старается вновь открыться, взглянуть на мир иными глазами и отпустить. Отпустить уже, наконец, Юнги, ведь прошло уже более месяца. — Чонгук, у меня есть две новости. С какой начать: с плохой или с менее плохой? — привлекая внимание Чонгука на себя, Хосок надеялся хоть на какие-то эмоции со стороны младшего, но получил лишь жест рукой «валяй» и больше ничего. — Ладно, начну с менее плохой. Так как я занимаю в компании лишь место… Юнги, то я либо становлюсь официально на эту должность, либо отдаю ее тебе. Решайся, Чонгук, не будешь же ты всю жизнь сидеть в четырех стенах… — Не говори так, Хосок! — в ответ лишь злое рычание и сдавленная от злости кружка в руках. — Я не запирал себя. — Да, ты всего лишь засел. Ладно, я не буду давить, могу представить, как тебе тяжело, ведь мне было не легче. Я как-никак пробыл с Мином бок о бок много времени. Но нельзя ставить и на себе крест, пойми. Юнги бы этого не хотел. — Пошел ты, — безэмоционально ответил Чон, допивая уже давно остывший какао из чашки. — Говори, что там у тебя осталось и можешь идти, я завтра позвоню тебе насчет компании. На этом месте Хосок замялся. И скрывал все свое негодование за распитием какао, давясь, но допивая до конца, лишь бы оттянуть время. — В общем, — Хосок восстановил дыхание, отодвинул от себя чашку и взглянул в затуманенные глаза Чонгука, не зная, как правильно подать эту новость. — Чимин звонил, говорит, что не может найти Тэхена. Подозревает, что тот ушел… в знакомое место в Сеуле. Завтра Чимин собирается улетать. Подал. Как есть. Утаил лишь истерику Чимина, когда тот бился в слезах и кричал о том, что если Тэхен вновь отправился в тот бордель, то вытащить его он лично не сможет, как и тогда. Не столько не позволит окружение Тэхена, как он сам. Но больше всего Чимина беспокоил тот факт, что Тэхен снова потерялся душевно. Целый месяц ходил весь не свой, нервно кусал ногти, держа телефон под рукой и наговаривая, как проклятый, «он позвонит». Наверное, стоило это сказать и Чонгуку тоже, но отчего-то все и так казалось сверх, не хватало еще, чтоб Чонгук свихнулся. — Мне… все равно, — с закрытыми глазами произнес Чонгук, пряча под барной стойкой дрожание рук. Тот вечер, или лучше сказать ночь, была решающей. Ключевой. Чонгук решился взяться за дело Юнги, перенять его место и прочувствовать на себе весь тот ужас повседневной рутины, что испытывал каждодневно старший. Сказать, что нравится — ничего не сказать, но отвлекало значимо. Настолько, что год пролетел как день, еще один как ночь. Хосок помогал первое время, да и позже оказывал услугу помощника не слабо. И так как времени у секретаря Чона появилось немного больше, чем было изначально, парень решил открыть заброшенную цветочную лавочку в тайне от Чонгука. Ремонт, умелые руки, спецы-флористы — и вот: уголок с цветами ожил, радуя глаз людей и самого Хосока, который любил частенько заглядывать в лавку и любоваться. За эти два года жизни бок о бок с Чонгуком и его капризами, Хосок усвоил одно важное — не стоит указывать и повышать голос на младшего. Итог может быть плачевным и конечным. Уж лучше смолчать, сделать, как велено, но не кричать и не указывать. Но еще за два года после смерти Юнги, Хосок понял, что некая привязанность к Чимину исчезла без следа. И не столько у Хосока к Чимину, сколько у Пака к нему. Не звонит, не пишет, не приезжает. Позже сменил номер и, как оказалось, адрес тоже сменил. На что Хосок лишь улыбнулся и дал волю человеку, с которым былые вечера не были скучными и однообразными. Таким людям следует говорить «спасибо». После долгого рабочего дня Хосок, как и всегда, на машине в качестве шофера повез Чонгука домой, вот только на сегодня изменил малость маршрут и свернул совершенно в противоположную сторону. — Куда? — устало спросил Чонгук, как только понял, что дорога далеко не домой. — Нужно заехать в одно место, мы быстро. Привезти Чонгука в его же бывшую лавку оказалось не такой уж и плохой идеей. А учитывая, что магазинчик цветет и пахнет — вообще сверхразумной. Чонгук не стал ругаться, не задавал лишних вопросов. Наоборот, первый же вылез из машины и вошел внутрь, где его глазам открылась картина забытого, но такого прекрасного и ароматного. Где-то в глубине цветов стоял мужчина средних лет, ухаживал за прекрасным чудом и что-то тихо и сладостно напевал цветам, зная, что так они никогда не заболеют, а будут расти еще ярче и свежее. Пока Чонгук оглядывался и оценивал когда-то свой уголок, на стене позади кассы заметил три картины со знакомым лицом и фигурой. А так как эти самые картины Чонгук уже видел в мастерской у Чимина, все возможные вопросы отпали, но Хосок все равно прокомментировал. — Я выкупил их у Чимина, когда тот еще был здесь. Думал, что тебе бы понравилось. Чонгук никогда не забывал, всегда хранил брата глубоко в сердце, но из-за рутины работы стал мало-помалу забывать очертания его лица, нежные изгибы тела, сладость его кожи. Стало обидно от самого себя, ведь сам пришел к этому. — Где они? — всего лишь спросил Чонгук, не отрывая взгляда от пронзительных глаз брата на портрете. — Я не знаю, Чонгук. Уже давно потерял с ними связь. Спрашивать более не пришлось. Какой толк от человека, который сам живет настоящим и только своим? Остается выбирать: копать дальше самому, либо закрыть глаза и оставить все как есть. Чонгук не знает. Он так привык не волноваться ни о ком, кроме себя, губить свою жизнь на работе и не думать ни о чем, кроме нее. Но эти нарисованные глаза напротив… они пьянят, сводят с ума, заставляют вновь наступит на старые грабли. А прошлое, оно настолько въелось в самое сердце, что отпустить просто и без боли невозможно. — Попробуй связаться с Чимином. Я знаю, он ни за что бы не оставил Тэхена одного. Решение сделано. Правильное ли оно иль нет, судить Чонгук будет после того, как узнает, где проживает его братец, как живет. На выходе Чонгук столкнулся с двумя озорными мальчишками лет пяти. Они явно не выглядели довольными; зашли внутрь с надутыми губами и в один голос закричали: «Дедушка, папа снова не хочет с нами играть». Чонгук велел Хосоку завести машину, а сам остался в дверях, наблюдая за картиной происходящего. Мужчина, видимо, от усталости или разочарования, снял очки, оставляя маленькие ножницы на столике, и, протерев глаза, подошел к мальчишкам. — Ох, внучки, сколько раз вам говорить одно и то же? — Дедушка с доброй и душевной улыбкой на лице сел на корточки возле детей, не замечая присутствия в магазинчике оставшегося Чонгука. Положив руки на плечи своих мальчиков, дедушка выдал немного мягче, чем начинал до этого. — На папу злиться не нужно. Он обязательно придет вечером и поиграет с вами, как и обещал. А пока его нет, вы всегда можете поиграть друг с другом. — Но он обещал взять выходной и свозить нас в парк. Но привез опять к тебе, — обиженно завопил один из мальчиков и уже было хотел начать плакать, как в эту же секунду получил подзатыльник от братца своего с диким шипением. — Плачут только девчонки, сколько раз повторять? — прокомментировал свои недовольства мальчишка с длинными руками, но в ответ лишь услышал дикий вопль от брата и тяжелое дедушкино цоканье. — Не бей своего брата, Ричард. Он ничего плохого не сделал, а плачут не только девочки. — Нет, только девочки хнычут и пускают сопли. Настоящие мальчики так не поступают! — уверенно заявил тот самый Ричард, не желая смотреть на то, как совсем расклеился рядом стоящий брат и убежал, видимо, в уже известное ему место — кладовую. — Ты все никак не можешь понять, Ричард. Ты несомненно старший и должен подавать пример Дэнису, но не обижай его еще больше, чем он есть сейчас. Когда вы вырастете и станете такими же взрослыми как ваш папа, я не хочу видеть, как Дэнис будет отыгрываться на тебе, выказывая так свою детскую обиду. Сейчас он не может не плакать, так как ваш папа поступил неправильно, но вместо того, чтобы поддержать его и сказать, что в этом нет ничего страшного, ты бьешь Дэниса и травишь своими же колючками. Как думаешь, каково ему сейчас? Папа бросил, так еще и брат обидел. Маленький Ричард ни разу за долгую речь дедушки не вставил и слова. Внимательно выслушал его и только потом, тяжело вздохнув, пустил взгляд в направлении кладовой, где сейчас явно сидел и хныкал Дэнис. — Я просто не хочу, чтобы он плакал из-за такой мелочи, — обиженно прошептал Ричард своему старику. — Вот и докажи ему, что это все всего лишь мелочи, — улыбнулся в ответ дедуля, пытаясь встать на ноги, при этом всем не издавая и звука, хотя оказалось довольно тяжко. — Веди брата сюда, покажу вам двоим кое-что… — Чонгук, ты чего встал? — разговор дедушки и внука перебил раздраженный Хосок, ввалившийся в лавку, за что ему самому пришлось поклониться в виде извинения и вновь уставиться на Чонгука. Парень по виду был совсем не свой. Его ранее темно-карие глаза начали отдавать мало-заметную искринку, а руки, что давно уже забыли, что значит потеть от волнения, вновь заблестели на солнце. Чонгук был воодушевлен. Вдохновлен. В него словно одним махом, всего за считанные секунды, вдохнули жизнь. Ту самую, от которой он, Чонгук, отказался когда-то по собственному желанию. — Да-да, идем, — оживилась статуя. Но перед тем как окончательно покинуть магазинчик, Чонгук зачем-то улыбнулся незнакомому Ричарду, бросая вслед: — Дедушка ерунды не посоветует. Всю дорогу до дома Чонгук не мог понять, отчего внутри все оживилось и потеплело. Он улыбался сам себе, смотрел в окно и снова улыбался. А в голове витали мысли об одном человеке, благодаря которому детство не было скучным, одиноким и темным. Тэхен. — Я идиот. — Согласен, — в ответ улыбнулся Хосок, наблюдая через зеркало за поведением Чонгука и отмечая для себя, что видит его таким впервые за эти долгие и серые два года. Умениям Хосока в плане поиска неизвестного и потерянного можно завидовать. Он не просто человек со связями, Хосока можно отнести к категории тех, кто жопу порвет, но своего добьется. Первым делом парень решил вычислить, где все же находится Чимин, не вдаваясь особо в подробности его нынешней жизни. Лишь адрес и контактную информацию. И по сему, что стало известно Хосоку, можно судить о том, что пути жизни у них, Чимина и Тэхена, разошлись. Чимин живет все так же, в штатах, кажется, что страна ему и правда пришлась по душе, или же все намного глубже и сложнее и находиться на свой родине он просто не может. Одно другому не мешает и, зная Чимина, Хосок делает выводы, что звонить парню и тревожить его из-за Тэхена не стоит. Уж лучше напрямую найти свою цель. И находит. Тэхен — человек простой и, судя по тому, что прописался он нигде иначе, как в своем старом доме вместе с отцом, можно лишь предположить, что от прошлого он бежать не собирается, как это попытался сделать Чонгук. У них есть некая связь. Что Тэхен, что Чонгук — оба они связаны по рукам и ногам, оба боятся ступать дальше, оба живут прошлым и думают что там, совсем не далеко, нет ничего лучше, чем есть сейчас или было до этого. Вбили себе оба в головы, что драма — это их призвание, но на самом деле стоит лишь отпустить и… — Ты ничего не понимаешь! — злится Чонгук на Хосока, который не просто выдвинул свою точку зрения о том, что «пойми, ты бросил его однажды, да, ему было больно, но он попытался отпустить. Он отпустил. И ты, прошу, сделай то же самое. Отпусти Тэхена вместе с прошлым, не ковыряй засохшие раны», но и настоятельно просил послушаться его. — Нет никакого смысла возвращаться, Чонгук, нет смысла и в прощении, что тебя, что Тэхена. Вы пробовали начинать все заново, пробовали даже быть неродными друг другу. Ты ведь сам видел, к чему все привело. Оставь его, как и он оставил тебя. Хосок не унимался, но, видимо, поняв, что слушать Чонгук все равно не станет, положил полученную информацию о Тэхене тому на стол и оставил его одного. Чон все равно никогда не слушал, делал все по-своему и пожинал плоды, какого бы сорта те не были. Чонгук отчасти понимает, что от поездки ждать чего-то лучшего не стоит. Да и максимум чего тот сможет добиться — это ненавистные взгляды брата, его боль в глубоких, словно бездна, карих глазах, все то разочарование и немое, но читаемое «убирайся». Рассчитывать на большее и более приятное не стоит. Чонгук уже не впервой причиняет невыносимую боль старшему братцу и сам прекрасно это понимает. Билеты куплены туда-обратно. Чонгук не хочет оставаться в Сеуле надолго, а учитывая, что дел по работе в Корее как бы нет и не намечается, то и вовсе посчитал и принял решения пробыть в когда-то родном городе сутки. Утром прилетел, утром следующего дня и улетит. Идя по когда-то родному городу, Чонгук невольно ловит себя на той мысли, что живет он отчасти не своей жизнью. Даже не зная с чем связать подобное наваждение, парень упорно раздумывал над тем, что уже давно свое отжил, сыграл свою предназначенную роль в жизни и сейчас слоняется, словно потерянный ребенок. Не может найти свою маму, не может пойти дальше без родной руки. Где дом? Почему так одиноко и страшно? Чонгук не из тех людей, что быстро и без страданий забывают прошлое. Скорей всего, именно Чон относится к той противоположной категории людей, что не просто помнят все до мельчайшей подробности, они живут тем самым прошлым. Невозможно забыть, потерять где-то глубоко в памяти, оставить позади и жить новой непредсказуемой жизнью. Невозможно, потому как у Чонгука в груди заложено одно гласное и вечное — Тэхен. Ох, Тэхен… Старший брат когда-то перестарался, да настолько, что теперь Чонгук просто не видит ни себя, ни своего будущего; не желает воспринимать реальность без старшего брата, не может прожить и дня без родной любви. Брат вырос, да и Чонгук тоже. Теперь не Тэхен должен оберегать Чонгука и воспитывать его, пришла очередь Чонгука. Так не вовремя. Парень по памяти добрался до своего старого дома. Не брал такси, да и автобусом не воспользовался, хотя дорога была не короткой. И все же Чонгук прибыл до места, где и живет сейчас Тэхен со своим отцом. Чонгук поверить не мог, когда увидел довольно знакомый адрес проживания в данной Хосоком информации. Тэхен живет здесь, в отчем доме. Безумие после всего-то случившегося. Время близилось к обеду. Чонгуку не стоило даже уточнять время, и так понятно по вою желудка — время кушать. Но даже собственный голод не был настолько силен, чтобы заставить Чонгука постучать в старую дверь, натянуть улыбку на лицо и выстоять весь гнев и разочарование брата на себе. Чон боялся одного главного и неотъемлемого — Тэхен может и не простить, не принять и указать дорогу обратно, так как принимать его вновь и не рискнет. Но Чону сложно, слишком сложно мириться со своей жизнью, невыносимо жить прошлым при живом Тэхене. Просто ужасно. Чонгук долгое время стоял у двери и протирал в ней одну большую дыру, раздумывая над тем: войти без стука или все же постучать? И внезапно откуда-то из глубины квартиры послышался грохот и мерное хохотанье. Это был точно голос Тэхена, Чонгук узнал его по свойственной только ему бархатистости и нежности. Через пару секунд раздался снова глухой удар и вновь смех брата вперемешку с кряхтеньем его старика. Чонгуку было весьма любопытно, что происходит за этой дверью, отчего смех на ровном месте и ругательства его же отца? Но вместо того, чтобы постучать, а после войти, а-ля «не ожидали? А я пришел», Чонгук поспешно спустился со ступенек к аллее и, пройдя лишь ему известным путем, сквозь кусты, вышел у заднего входа в дом, но не для того, чтобы войти, а для лучшего вида через большое окно, которое часто забывали закрывать. Так оно и было. Чонгуку открылся вид на лестницу, ведущую на второй этаж, и часть кухни, где обычно они с Тэхеном завтракали и играли одновременно, пока родителей не было рядом. А так как их постоянно не было дома, то мальчики играли на кухне довольно часто, при этом довольствуясь бутербродами с джемом. Чонгук не боялся, что его заметит отец или Тэхен, его больше волновало увиденное, а точнее то, как искренне его брат улыбается, как нежно обнимает отца, и что-то без остановки рассказывает. Очаровывает и отталкивает одновременно. Эгоист, он и есть эгоист с мыслями «улыбается, когда мне так больно внутри». Картина с каждой пройденной минутой не менялась. Тэхен все так же обнимал отца, радовался жизни и говорил. Говорил так много, что Чонгук просто не мог стоять на месте. Желание одолевало его целиком. Хотелось оказаться на месте отца, хотелось в тот теплый плен рук Тэхена, безумно хотелось целую вечность слушать его небылицы, засыпать под нежный смех и знать одно — он всегда будет рядом. Чонгук — не эгоист. Он наконец-то улыбнулся. «Я так рад, что ты находишься дома. Ты даже представить себе не можешь, как я счастлив, Тэхен! Спасибо тебе за все, в особенности за эту улыбку после всего пройденного тобой. За нее я благодарен отдельно…» — Когда я вырасту, хён, ты будешь рядом со мной? — уже почти засыпая, Чонгук все равно мостится ближе к брату, кладет свою маленькую ручку тому на щеку и, не двигаясь, наблюдает, как расплывается под влажной ладошкой широкая улыбка брата. — Если не я, то кто? — сонно ответил Тэхен, открывая уставшие глаза и фокусируя их на взгляде брата. — Если не ты, то кто будет рядом со мной? — Я не хочу, чтобы ты бросил меня, когда вырастешь. — Откуда такие мысли, крольчонок? — Так делают все взрослые, когда вырастают, — подытожил печальную новость Чонгук. Мальчик еще совсем юн, но, привязавшись к брату, не видит счастья в будущем без него и оттого печалится раньше времени. Убрав ладошку с лица старшего брата, Чонгук резким движением перевернулся на другой бочок и, зажав одеяло в слабых кулачках, прикусил до боли губу. Но Тэхен — не Тэхен, если не обнимет братишку, не поцелует в щечку и не скажет о том, как сильно тот его любит, как сильно он им дорожит. Обняв Чонгука сзади, Тэхен уткнулся носом в темную копну волос, пахнущую сладкой ванилью детского шампуня. И выждав пару минут, произнес: — Я всегда буду у тебя вот здесь, крольчонок, — прижав ладонь к левой стороне грудной клетки Чонгука, Тэхен невесомо чмокнул брата в шею и выдохнул полушепотом ближе к уху. — И всегда, когда тебе будет меня не хватать, обратись к нему, оно утешит тебя. Я люблю тебя, крольчонок, так сильно люблю, что даже в следующей жизни мое сердце будет помнить тебя. Тебя, крольчонок… Чонгук уехал в тот же день, не дожидаясь утра и лишь сменив билеты. Брат всегда был прав и зачастую давал дельные советы, хранившиеся у Чона в голове. Чонгук — не эгоист. Он улыбается. Чонгук — мазохист. Улыбается сквозь слезы. — Из-за тебя, Тэхен, так больно! — кричит во всю глотку Чон, стоя среди ночи на берегу реки неподалеку от собственного дома в Нью-Йорке. — Проклятие — любить тебя, проклятие — помнить… тебя. Зачем ты так поступаешь со мной? Мне не легче, слышишь меня?! Не легче мне, Тэхен! Сердце разрывается на части… Ты говорил, оно поможет мне. Говорил… а-а-а, Тэхен! Из-за тебя мне так больно, б-больно, хён.