Из-за тебя

Званый ужин был настолько пропитан неловкостью и неуважением к самим себе, что каждый из присутствующих усвоил одно главное и неотъемлемое — ложь никогда не бывает сладкой тогда, когда все вокруг знают истину. Этакий водоворот под названием «попробуй продержаться дольше, чем кто-либо другой», ведь только тогда выйдешь из воды сухим, оставляя позади себя две алчные туши. Именно тогда можно будет смотреть с высока, строить из себя невесть что и припоминать этот случай всю оставшуюся жизнь. Вот только одному Тэхену подобное ни к чему. Парень никогда не любил лгать, просто ненавидел быть обманутым и потому редко, когда прощал всем сердцем и забывал. Сказать злопамятный — ошибиться. Тэхен никогда не ковыряет засохшие раны. А потому этот ужин для него был настоящей пыткой. Первым делом пришлось перед Чонгуком строить из себя а-ля «дурачок», чтобы скрыть уже скрываемое и не подавать виду, мол: «этого блондинистого идиота я знаю». Не любит лгать, а ради Чона готов идти против себя, да так, что уже и самому себе мало-помалу стал верить. Юнги же в это время излишне не церемонился, принял Тэхена как ни в чем не бывало, пригласил войти и… все. Даже не улыбнулся в знак вежливости, ни поприветствовал рукопожатием, ни спросил как жизнь. Конечно же, ему не интересно, и даже если бы они всерьез узнавали друг друга впервые Мин бы был скуп на эмоциях, не переусердствовался бы в разговоре и делал вид, что все равно. Тэхену вновь пришлось смириться и не показывать, насколько сильно ему неприятна подобная компания, но выгнать блондина нельзя, самому уйти — глупо, ведь только пришел. Остается сидеть и давиться жареным стейком, с каждой минутой задаваясь вопросом «зачем я тут?» Тишина. Еще немного и все сойдут. В особенности Чонгук. Он знал, что вечер придется не из легких, прекрасно представлял, что самому придется врать не меньше, чем Юнги или тому же Тэхену, ведь пообещал зачем-то самому себе, что карты перед братом не откроет, какой бы критичной не была ситуация. На Тэхена планы хочется строить громоздкие по большей степени затрагивая личную жизнь. Не получилось остаться вместе в той жизни, значит может повезти в этой, если же оба будут умалчивать и скрывать тот факт, что они кровные братья, что совместное прошлое не считается лучшим и шрам на лице старшего тому доказательство. Чонгук решил за обоих и не считает свой поступок эгоистичным или же неправильным. Тэхен в какой-то степени сам повлиял на столь неразумное решение, когда решил прикинуться простым прохожим. Они должны дойти до конца, исключая из настоящего прошлое, которое в любой момент может поглотить их обоих с головой. Молчание затянулось на такой промежуток времени, что с каждой секундой мало-помалу Юнги стал слышать собственное сердцебиение, неугомонное звучание настенных часов и разбушевавшийся ветер за окном. Еда не лезла в горло ни в начале церемонии, ни сейчас, а потому еда в тарелке Мина была не тронутой, лишь допитое красное вино и лицо, говорившее о вселенской скуке. Впервые в жизни Тэхен разделял настроение с Юнги и уже спрашивал ни у самого себя в дебрях головы, а вслух да у Чонгука. — Зачем я тут? Вопрос хороший. Юнги успел оценить его наглой ухмылкой на лице и тусклым поблескиванием в глазах. Кажется, накаляющаяся ситуация поселила в Мине надежду на «веселый» вечер, и тот в свою очередь предпочел прикрыть рот и наблюдать. — Я давно хотел познакомить тебя с Юнги, — непонимающе ответил Чонгук, напрягаясь всем телом и запивая только что прожеванный стейк вином. Теперь подобная идея не казалась Чонгуку столь потрясающей. Парень не знал, но догадывался, что между этими двумя еще с самого начала не получилось найти общую связь жизни. Они, Тэхен и Юнги, словно два разных существа — небо и земля иными словами и не пойми, кто же все-таки небо, а кто — земля. — И еще кое-что, — спустя минуту молчания Чонгук все же решился на то, что и задумывал с самого начала этого званного ужина. Расслабившись на своем стуле, Чонгук удостоверился взглядом, что Тэхен готов выслушать его, после безмолвно еще раз спросил разрешение у Юнги, и, получив одобрение, продолжил. — Мы с Юнги на какое-то время уедем. — Я не обещаю вернуться, — вслед за словами Чонгука добавил свою колючку Юнги, расплываясь в фальшивой улыбке и перенимая всю инициативу в свои руки, так как у младшего вести признательный диалог не совсем хорошо получается. Уж лучше быстро и понятно, чем медленно и нелепо. — Мне нужна операция, а Чонгук — параноик, боится за своего старика. Но и уехать, не предупредив тебя, он не смог, потому и позвал тебя. А теперь, малыши, я вас, пожалуй, оставлю. В кой-то веке я могу спать, зная, что это пойдет мне на пользу. Хотя навряд ли меня это спасет, но не суть. Юнги, как обещал, удалился. Слегка покачиваясь из стороны в сторону, и не сказать, что из-за выпитого одного бокала вина, причина кроется в ином, и Чонгук, напряженно наблюдая за походкой старшего, прекрасно это понимал. В настоящее время он разрывается между двумя жизнями — Тэхеном и Юнги. Выбрать кого-то одного — не вариант, потому что потерять слишком больно и к чему все это, если можно жить и втроем, наверное. Прогнать Тэхена нельзя, бежать на помощь к Юнги — нельзя. А что тогда можно? Чонгук опустил потерянный взгляд себе в тарелку и еще долгое время молчал, находясь в своих мыслях и раздумьях. Тэхен же в это время не спешил делать выводы. Хотя внутри все так и кричало, тыкало пальцем и билось в истерике: «Чонгук уже давно не твой». — Чонгук, раз такое дело, то мне стоит уйти. Не нужен был весь этот ужин. Оставайся со своим родственником, а я навещу тебя… когда все уляжется. Давно пора было закругляться, но одному совсем не хотелось уходить, а второй боялся, что с уходом старшего сам же потеряет его целиком. Но изменить ход событий, увы, оба не в силах. Лишь теплые объятия у двери, гробовое молчание, а после нежный чуть уловимый поцелуй в губы. — Спасибо, что даешь мне шанс быть рядом с Юнги, — не открывая глаз, после краткого поцелуя, Чонгук сдерживал себя изо всех сил, лишь бы не углубить долгожданный поцелуй теперь уже не просто Тэхена, а своего брата Тэхена. — Как только я вернусь нам будет о чем поговорить, хён. Дождись меня, хорошо? «Хён, — вертелось в голове у старшего. — Хён?!» Чуть выпучив глаза после сказанного Чонгуком, Тэхен недолго обдумал свой ответ и, так как времени было в обрез, а точнее его совсем не было, пришлось кинуть неловкое «хорошо» и с полной головой размышлений покинуть ненавистный дом Мина, где всегда в присутствии Тэхена творилось невесть что. И часто это невесть что вредило одному лишь Киму. Чонгук, долго не думая, направился в комнату Юнги, по пути приказав новоприбывшей слуге убрать все со стола и приготовить ванну для хозяина квартиры. А пока женщина выполняла свою работу, парень достиг места назначения и, долго не церемонясь, без стука вошел внутрь комнаты, где на кровати распластался Юнги, имитируя сонного больного, лишь бы его не беспокоили более. Но Чонгук прекрасно научился различать: где Мин спит, а где балду пинает. И понять, что Юнги просто напросто притворяется, оказалось проще простого, и чтобы убедиться в своей правоте хватило лишь пару раз ткнуть указательным пальцем в бледную щеку, чтобы вывести старшего из себя. — Ну вот что ты снова пришел? Я никогда раньше не жаловался на тебя, наверное, потому, что ты никогда не был со мной так часто и близко. Но теперь мне уже наскучило смотреть на твою заботящуюся морду. Двадцать четыре на семь ты околачиваешься рядом, куда не посмотри везде твои вещи. Ты что уже успел переехать в мою комнату? — Юнги раздраженно принял сидячее положение, мирясь с тем фактом, что даже на колючку Чонгук улыбнется и сделает вид, что ничего не произошло, словно из уст блондина так и веет ароматом роз, и суть сказанного никак не оскорбляет Чона. Давно пора привыкнуть, но вот Мин не может принять добродушие парня из-за того, что хочет всего этого не из-за жалости к себе, а из-за истинных побуждений. — Я лишь сплю с тобой, что в этом такого? — Чонгук уселся рядом и, прищурив глаза, скрестил руки на груди, принимаясь всматриваться в бледное лицо напротив, ища того, чему и быть не суждено. — Да, а еще и ешь, и по пятам ходишь, и дышишь вместо меня, и, сука, в ванну ходишь со мной. Не кажется, что малость перебор? Я как бы еще не умирающий и сам справлюсь с бытовухой… Не успел Юнги договорить, как его тут же накрыли чужие руки. Причем не церемонясь с нежностью и аккуратностью. Чонгук стал тискать щеки Мина, оттягивать их в разные стороны и принимать такое задумчивое выражение лица, будто все не так и стоит подумать, отчего же щеки не такие мягкие как в былые времена. — Да-да, очень интересно потом расскажешь, — перебил Юнги младший и заметив, что вот-вот блондин выйдет из себя и спихнет чужие руки со своих щек, Чонгук повалил на лопатки парня, зажал его руки вдоль туловища ногами и с ухмылкой, а-ля: «моя взяла», продолжил мять уже раскрасневшиеся щеки. — Ты че ахуел? Слезь с меня. — Твои щеки… они есть, но их нету. Я ничего не понимаю. — Когда ты успел стать таким идиотом? Я полюбил тебя не за… Но казалось бы только-только сформировавшейся идиллии помешала слуга, которая явно стучалась до того, как полностью войти, чтобы сообщить о выполненной работе, и что «ванна готова». Юнги не смог договорить, Чонгук же затаил дыхание и уставился в глаза напротив, девушка с открытым ртом покинула комнату второпях. — Ванна готова, — шепотом вторил словам слуги младший, но выпускать из своего насильного плена Юнги не спешил, не столько не хотел, сколько мешало желание дослушать незаконченную фразу до конца. Вот только шанс упущен, время вспять не воротить и Юнги уже не желает договаривать то, что осталось в тайне. Лишь закатив глаза и тяжело выдохнув, блондин молил всем известным Богам, чтобы его неугомонный племянник слез с его туши сию же минуту, ибо чему быть, того не миновать, но лучше миновать, так как не особо хотелось бы быть пойманным как не умеющий вовремя успокаивать свою подростковую эрекцию юноша. И все же плохо живется тем, у кого табун мурашек на тело набегает, когда касаются не чужие руки, а именно родственника. За себя хоть и чувствуешь стыд, ведь так нельзя, это не правильно, но больше всего переживаешь за оскорбленные чувства того самого родственничка. И пускай это будет даже тот самый Чонгук, у которого в жизни-то и был один лишь Тэхен — кровный брат. Так теперь в его коллекцию прибавляется такой же на голову контуженный дядя. Возникает лишь один вопрос: что не так с этой семьей? И отчего же люди в ней помешаны на своей родовой линии? Из-за того, что слуга в доме была новой, она не успела видимо изучить все те условия, что от нее требуются, не усвоила и то, что воду для хозяина дома следует подавать на градус ниже положенного, и теперь Юнги, окунувшись в собственную ванну, чувствовал себя несколько не комфортно. Казалось, что еще пару минут в этой котельной, и тело можно будет с легкой душой отправлять в ад. Но не успел Юнги высвободить себя из плена адово горячей воды, как в ванную комнату явился Чонгук с белым махровым халатом в руках. На его теле не было верхней одежды, одни переодетые домашние штаны и голый торс. Нет, конечно, Мин видел своего племянника и без верха, и без штанов, но на данный момент это сбило все мысли, и Юнги было забыл, что хотел вылезти из ванной, оставаясь в собственном маленьком аду. — Ну что, потру тебе спинку как следует. А то вдруг в больнице начнешь скучать по своей ванной, а тут останутся такие воспоминания, — Чонгук, не смущаясь данной ситуации, оставил халат на вешалке возле входа и сам не спеша достиг ванной, где сидел ошарашенный Мин. По-хорошему нужно оставить, выйти и пожелать старшему легкого пара, но личный дьявол, проживающей где-то глубоко в душе, кричит и приказывает, чтобы Чон остался, сделал задуманное и закончил день со спокойной душой. — Чего ты так смотришь на меня? — недоумевал Чонгук, параллельно высвобождаясь из штанов, под которыми какого-то черта не оказалось нижнего белья. — Тебе не кажется, что принимать совместные ванные в таком возрасте уже не есть норма? Это как бы интимно… — Да-да, — перебил Юнги Чон, уже подкрадываясь к блондину сзади и взъерошивая его влажные пакли. — С каких пор ты стал таким правильным? Ответить для Мина оказалось непосильной задачей. Мало того, что вода кипятила все косточки, так еще и малой, нагло пристраивающейся где-то позади. Это сбивало с мысли, заставляло смущать и думать совсем не о том, о чем надо. Слава богу столь распаренное тело скрывает алые от смущения щечки. — М-да, нужно будет сказать новой служанке, чтобы делала воду холоднее. Чонгук уже опробовал весь маленький ад, в котором Мин уже не может находиться более, на себе, но даже учитывая сей факт, вылазить младший и не собирался. Он лишь облокотился спиной о стену ванны и рукой повалил на себя Юнги. Сказать, что поза не удобная Мин не мог, потому что до этого момента более прекрасной и комфортной позы в ванной он еще не занимал. Не твердо, а наоборот мягко и живо. Через спину можно ощутить как бьется сердце у другого, как часто он дышит и… как же близко он сидит. Юнги будет полным кретином, если откажется от всего этого и уйдет, потому он предпочел расслабиться и прижаться к родному телу теснее. Чонгук не смог не улыбнуться на действия старшего. Когда еще удастся запечатлеть умастившегося Мина, как незащищенного котенка. Это умиляло и пусть даже Юнги уже давно не ребенок, не собственность Чонгука и вообще родственник. В кое-то веке им обоим вместе хорошо в одной ванной, катастрофически близко, совсем нагишом. — Ты такой теплый, — сквозь легкую дрему пробубнил Чон, обвивая руки вокруг грудной клетки Мина. — Ты дурак? Конечно же, я теплый, если и не горячий. Девчонка решила меня сварить. — Да нет же, я не про это, — легко рассмеялся Чонгук, но дальше говорить более ничего не стал. Парень лишь зарылся носом в копне белых волос, вдохнул полную грудь родного запаха и улыбнулся своим и только мыслям. Вот только Юнги затылком чуял, что позади сидит вовсе не прежний Чонгук. Не тот мальчишка, который воспринимает Мина как своего единственного и любимого дядюшку, не тот мальчишка, что все время улыбается и просит побыть с ним совсем немного. Чонгук вырос, а вместе с тем изменился и его внутренний мир, парень явно пересмотрел все жизненные принципы, покопался как следует в себе и вынес вердикт Мину. От этого на сердце старшего становилось теплее. Юнги знал, что так нельзя, прекрасно понимал и то, что вскоре их жизни могут глобально измениться, но так хотелось и дальше пребывать в розовых очках. Они, если честно, пришлись по вкусу Мину, вместе с ними забываешь, что значит жизнь в реальности, забываешь и то, что любить своего племянника как минимум неправильно. — У меня есть только сейчас, — полушепотом озвучил свои мысли вслух Юнги, удобнее устраиваясь на теле своего племянника и закрывая веки. В это время младший решил не задавать лишних вопросов, прекрасно понимая, что говорит Мин сейчас точно не с ним, а потому вдаваться в подробности не стоит. — Может быть когда-нибудь ты меня поймешь, Чонгук-и, — нарушил только что воцарившую тишину Мин, заставляя младшего открыть глаза и прислушаться. — Но я вот уже какой вечер думаю о том, что если у нас и правда есть несколько жизней, то, прошу, стань в следующей мне братом. Полюби меня так же сильно, как полюбил тебя Тэхен, подари мне частичку себя, как это сделал для тебя он… — Юнги-а… — Т-ш-ш, — прошипел Мин обвивая руки младшего своими и крепко сдавливая их у запястья. — Я просто хочу принадлежать только тебе, хочу быть тебе возлюбленным, хочу тебя… хочу… хочу… — Я обещаю, — не дал договорить откровенную речь Чонгук, целуя старшего в макушку и еще крепче прижимая Мина к себе, боясь потерять близкого сердцу человека. Больно становилось от того, что Юнги говорит о Тэхене одну лишь истину, еще больнее становилось от того факта, что свою любовь, свою вселенную Чонгук отпустил, предпочитая остаться вместе с Юнги. Еще не поздно сбежать, не поздно догнать Тэхена и говорить о том, что сердце щемит от него самого, что Тэхен для Чонгука один единственный и так, как любит того Гук не полюбит никто другой. Но Чонгук не спешит, он даже не соизволит позвонить ни на этой неделе, ни на следующей. Еще через неделю отправится с Мином в больницу, где для Юнги назначена операция. Хирург, что будет оперировать — человек опытный и с золотыми руками. Шанс на выздоровления после операции велик, провал, уверили, возможен, но лучше положиться на умелого человека. И все, что остается делать Чонгуку — сидеть в отделении ожидания и нервно поглядывать на горящую табличку «идет операция». «Ожидайте», — вторила медсестра, на вопрос Чонгука «как долго?». Но ждать — дело не из легких, тем более тогда, когда на кону лежит жизнь родного человека. За то время, пока врачи выполняли свою работу, а Гук верно ждал, парень успел несколько раз позвонить Хосоку, нажаловаться на то, что ему никто ничего не говорит, просил приехать и привезти горячий какао, который был кстати. Но Хосок, как знали оба, приехать не мог — уехал по делам кампании вместо Юнги, что означало еще неопределенное время сидеть и мучиться. Ближе к вечеру табличка погасла, из операционной первым делом вышел сам хирург, позади него помощники и медсестра с дрожащими руками. Она убежала в некуда так быстро, что Чонгук не сразу смог сообразить, что операция окончена, и вернулась обратно с акушерами минутой позже. Уж лучше бы Хосок был рядом, бросил бы эту работу, но был здесь и выслушивал вместе с Чонгуком о том, что успешному хирургу очень жаль, что опухоль росла слишком быстро, и удалить ее успешно не удалось. Спасти Юнги было несбыточной мечтой, тогда к чему все эти люди наобещали много, к чему они пообещали спасти его. Чонгук поверил и верил до того самого момента, пока не увидел бледное тело своими глазами. Он не мог отпустить Юнги, не мог поверить глазам и простить. Еще некогда живой и теплый Мин, лежал бездыханно на койке, бледный, худой, без души. Он говорил перед операцией слишком мало, но значимо. О том, что слишком мало прожил, о том, что он не хочет умирать. А Гук, наивный маленький ребенок, врал, получается, ему в глаза, вторил несколько раз на дню, что после успешной операции они заживут новой жизнью. Юнги придется покинуть свой пост, как бы сильно тому не хотелось уходить, а Чонгук каждый день украшал бы их дни свежими цветами. Жизнь бы не была туманной и серой, будущее они представляли с Юнги легким и светлым… Наивно. Хосок прибыл в дом Мина, как только справился с работой. Говорил по минимуму, понимая, что его слова не утешат младшего, не ободрят и вряд ли понесут хоть какой-то смысл. Для Чонгука в прямом смысле того слова случился траур, смириться с которым тяжело, принять реальность еще труднее. Хосок лишь сообщил, что всю ответственность за кремацию Юнги он берет на себя, и пока еще находился в доме передал письмо, оставленное Мином на тот случай, если он не вернется. Чонгук так скучает, что тут же вскрыл конверт, как только услышал: «Юнги просил передать». «Ты помнишь данное тобой обещание на случай, если меня не станет? Найди Его, Чонгук, и никогда не отпускай. Сделай своего старика счастливым и прости, что наговорил про Тэхена ранее. Не скучай по мне так долго. С этого дня ты свободен, мой мальчик, я беру все свои слова обратно». — Как ты можешь говорить такое?! — прочитав последние слова Мина на листке бумаги, Чонгук безудержно закричал во всю глотку и дрожащими руками стал рвать конверт, проклиная все на свете и заливаясь жгучими слезами. — Почему Юнги, Хосок? Чонгук впервые после смерти Мина заплакал. Выплеснул все свои эмоции перед Чоном, зная, что не будет осужден. Да и за что собственно? Чонгук сделал свой выбор, когда остался с Юнги. Было тяжело, но Чон решился. И что теперь? Теперь не осталось никого…