Мандарины

30 декабря Асбест - А еще говорят, что в Москве дороги нихрена не убирают, - ворчал Вадик, пробираясь на своем автомобиле по нечищеным улицам Асбеста. – Сюда бы приехали-посмотрели. Он с грехом пополам припарковался во дворе бывшего родного дома, практически ткнувшись носом машины в сугроб и, выключив двигатель, дотянулся до пачки сигарет. Впереди его ждал целый месяц отдыха от столичной суеты в этом богом забытом городе. Когда Вадим наводил справки о съеме жилья в Асбесте поближе к родному дому, он даже не предполагал, что ему удастся поселиться не просто в том самом доме, а именно в той самой квартире на пятом этаже. Как оказалось, со слов агента по недвижимости, она пустовала уже пару лет. Вадик, увидев в этом провидение судьбы, не раздумывая оформил документы на аренду квартиры. После того, как он согласился на все условия Глеба и подписал соответствующие бумаги, накладывающие запрет на исполнение всех песен из репертуара «Агата Кристи», ему потребовались тишина и покой, чтобы осмыслить всё произошедшее, и отпустить и «Агату», и Глеба, несмотря на то, что он нежно любил обоих. Но Вадим устал от бессмысленной борьбы с братом. Он интуитивно чувствовал, что если не остановится первым, если не уступит младшему, то тот сделает что-нибудь непоправимое. Назло себе. Назло ему. Назло всему миру. Глеб был тот еще кадр. Истерить он умел так, что ему мог позавидовать любой ребенок, не мытьем, так катаньем добивающийся своего. «Да подавись», - с этими словами Вадим отказался от всего того, чем жил последние ни много, ни мало двадцать шесть лет. Он отпустил его, окончательно поверив, что в одну реку дважды войти невозможно. В тот день, когда он узнал, что младший брат опустился до уголовного преследования, обвинив его в краже того, что они создавали вместе, он почувствовал, как его душу навылет пробило пулей. Это уже был не нож в спину. Это был контрольный выстрел, совершенный с профессиональным цинизмом, с целью уничтожить его и растоптать. Это был не его Глеб. Это было чудовище, вскормленное ядом тщеславия и гордыни. Он швырнул их песни Глебу, кипевшему от ярости, а через несколько дней принял решение уехать в какую-нибудь глушь, чтобы собраться с мыслями и решить, что делать дальше. Картинки из прошлого, маячившие перед закрытыми глазами после очередной и, видимо, последней ссоры с младшим, во время которой они клеймили друг друга жесткими словами, не думая о том, что их отпечатки останутся навечно в их душах, сами навели его на мысль о Асбесте. Вадим взял с собой ноутбук, захватил телефон, но номер той сим-карты, что стояла сейчас в нем, знала только Юля. На случай форс-мажорных обстоятельств, которых (он очень на это надеялся) не случится. Вадик докурил сигарету и вышел из машины. Небо было серое и тяжелое, еще буквально час-два и стемнеет. Он обвел усталыми глазами чайного цвета пустынный белоснежный двор, скользнул взглядом по окнам дома, задержавшись немного на самых верхних, а затем, достав из багажника большую дорожную сумку и гитару, решительно направился к подъезду. Немного помедлив на пороге квартиры, Вадим закрыл за собой дверь и шагнул в свое прошлое. Щелкнув выключателем, он зажег свет в коридоре и, оставив на полу вещи, прошел вглубь квартиры, включая свет во всех комнатах. Скудная мебель, видимо оставшаяся от прежних жильцов, чем-то напоминала ту, которая была здесь раньше, в то время, когда эта квартира была их с Глебом домом. Вадик, скинув пальто и переобувшись, сделал небольшую перестановку в их бывшей детской комнате, постаравшись воссоздать ее прежний вид. Благо в наличии имелись и кровать, и письменный стол, и даже невысокий шкаф с такими же скрипучими дверцами. Не хватало только второй кровати и плакатов рок-групп, развешанных по стенам. Вместо них висела картина с изображением огромного блюда с мандаринами, часть из которых была очищена и соблазняла сочными желто-оранжевыми дольками. Вадим не стал снимать картину, решив, что она будет его единственным новогодним аксессуаром. Застелив кровать привезенным с собой свежим постельным бельем и, окинув комнату удовлетворенным взглядом, он достал из сумки полотенце, банный халат, различные средства гигиены, и направился в ванную. Горячая вода разморила, усталость, накопленная в дороге, дала о себе знать, лишив аппетита, и утяжелив веки. Кое-как домывшись, Вадим вернулся в комнату и, забравшись в приготовленную постель, мгновенно провалился в сон. 29 декабря Москва Глеб встряхнул на ладони несколько таблеток, мысленно прикидывая хватит ли. И решил, что хватит, если запить их не водой, а водкой. Сил жить больше не было. А просто существовать надоело. Еще совсем чуть-чуть, немного поболит… И колыбель смерти примет его в свои объятия. Таблетки одна за другой исчезали у него во рту. И скоро все само пройдет… А за окном куда-то торопились люди, охваченные предновогодними хлопотами. Они жили. И у них были для этого силы. Он запил капсулы крепким алкогольным напитком. Поморщился. А затем, пройдя в комнату, вытянулся на диване, закрыл глаза, желая, чтобы свет как можно быстрее померк, и невольно погрузился в россыпь воспоминаний. Воспоминания уже давно перестали глушиться таблетками. Глеб уже перестал заставлять себя поверить в другого Вадима. В выдуманного. Алчного. Бездушного. Это раньше ему казалось, что выдуманного будет проще разлюбить, алчного станет проще ненавидеть, а бездушного получится проще забыть. Но беда состояла в том, что такого Вадима не было. Был реальный - чуткий, отзывчивый его Вадик. Тот, которого он знал всю свою жизнь, и которого ему так сейчас не хватало. Тот, вместе с которым они справлялись с наркотиками, нищетой, утратами, поднимались по ступеням успеха и славы. Вместе ошибались и вместе исправляли ошибки, падали и поднимались. Вместе с которым, рука об руку прошли через грязь и смогли не вымарать в ней свои души. Вымарали они их позже. Идиотскими выходками, взятыми с потолка взаимными обидами, язвительными обвинениями, обжигающими до боли и переливающимися через край упреками. Полынный запах вины вызвал у Глеба приступ тошноты. Сердце защемило. То ли от таблеток, то ли от тоски по безвозвратно потерянному. Он натянул на голову одеяло, попытавшись укрыться от боли, и провалился в ад. В ад, сотканный из разломанных кусочков рая. Глеб не знал сколько прошло времени, прежде чем он снова открыл глаза. Но к его огромному сожалению он был жив. Изнуряющая жизнь и не думала покидать его тело, чтобы избавить от бесконечных рефлексий. В глазах жгло и двоилось, голова трещала, желудок нещадно ныл. Добравшись до ванной, Самойлов сунул два пальца в рот. Потом он кое-как умыл мертвенно-серое лицо и, дрожа от холода, вернулся в постель, где на него снова набросились призраки прошлого. 30 декабря Москва В следующий раз Глеб проснулся от какого-то невесомого толчка под дых. Безумно хотелось пить, а в висках настойчиво пульсировала мысль: «Мне необходимо вернуться домой. В Асбест». Он сполз с дивана. В комнате было холодно. Пустота давила еще сильнее, чем накануне. Глеб осушил на кухне два стакана воды, заставил себя принять прохладный отрезвляющий душ, затем сварил крепкий кофе и включил компьютер. Открыв браузер, он зашел на сайт бронирования железнодорожных билетов и, к своему удивлению, нашел одно-единственное свободное место на сегодняшний поезд «Москва-Екатеринбург». Глеб счел это добрым знаком, и спустя час, уже собирал вещи. Он не думал о том, что будет делать в Асбесте, и где остановится. Он лишь понимал, что ему нужно быть там. Он надеялся, что эта поездка развеет терзавшую его тоску и поможет обрести душевное равновесие. Несмотря на то, что он добился своего, он не чувствовал ни малейшей радости победы, ни слабой толики удовлетворения. Глеб выиграл, но проиграл. Самому себе. Войдя в азарт, он вызвал старшего на дуэль, забыв о братских чувствах, о непреложных обетах, желая лишь одного – устранить соперника. Он знал, что бьет брата в самое сердце, но остановиться уже не мог. То с каким презрением смотрел Вадим на него в тот день, Глеб не сможет забыть никогда. В этом взгляде помимо боли Вадика, была… нет, не ненависть, а скорее пренебрежение, граничащее с безразличием. Впервые он увидел в глазах старшего открытую неприязнь. Вадим был на грани и это явственно отражалась в его взгляде, голосе и движениях. И именно тогда Глеб впервые осознал, что связующая их нить истончилась и практически порвалась. Он осознал, что больше не нужен брату. Что нет больше в его жизни человека, способного на самопожертвование ради него. Не к кому больше обратиться за помощью в любое время суток, не за чьей спиной больше укрыться от непогоды этого мира. Серого безликого мира, отныне напрочь лишенного всех цветов. Но отступать уже было нельзя. Все было слишком непросто. Все слишком запуталось. Он сам отрезал все пути к брату. Выбрав существование в мрачном, а порой и абсурдном театре теней. Вадим ушел с его дороги. И стало так тихо, что пустота, вгрызалась в его мозг, угрожая взорваться изнутри. 31 декабря Асбест Позавтракав на кухне бутербродами и выпив две чашки крепкого кофе, Вадим решил помыть пол после вчерашней перестановки. Ничего, хотя бы близко напоминающее швабру он не нашел, а поэтому просто вооружился тряпкой и старым эмалированным тазом, наполнив его мыльной водой. Начал он с кухни, затем перешел в большую комнату, оттуда в родительскую спальню и наконец в их с братом бывшую детскую. Почти закончив, Вадик вдруг кое-что вспомнил, выпрямился и, отложив тряпку, прошел на кухню за ножом. Вернувшись в детскую, он подошел к окну и, встав к нему спиной, отсчитал семь шагов вглубь комнаты. Снова присев на корточки, он провел руками по половицам, пытаясь найти ту самую, с секретом. Нашлась она не сразу. Все-таки сорок лет назад шаги у него были немного меньше, и пришлось на несколько сантиметров вернуться к окну. Вадим поддел половицу ножом и, приподняв ее, вытащил. Их с Глебом секрет, спрятанный холодным зимним вечером под широкую деревянную половицу был на месте – два конфетных фантика от «Мишки Косолапого» и две почтовые марки с изображением космических кораблей «Союз-19» и «Аполлон», символизирующие сладкую космическую связь, укрытые небольшим плоским изумрудным осколком, привезенным с моря, и кусочком серебристой фольги. Прошлое густым туманом стало заполнять комнату, стирая границы между пространствами, становясь проницаемым. Оно внедрялось в каждый уголок. Окутывало Вадима призраками исчезнувшего времени. Он вспомнил тот самый день, когда они с Глебом поклялись никогда не разлучаться и всегда оставаться самыми лучшими друзья. В знак этого они скрепили договор крепким братским объятием, а затем соорудили в своей комнате своеобразный тайник, для чего Вадиму пришлось слегка стесать половицу, чтобы их сокровища, хранящие в себе нерушимую клятву были надежно спрятаны и никогда никому чужому не попались бы на глаза. Став старше и поверив чувствам друг друга, они думали, что это будет длиться вечно. Но на самом деле оказалось достаточно одного неосторожного движения, одного опрометчиво брошенного слова, чтобы эти с виду прочные чувства разлетелись словно хрусталь вдребезги, поранив осколками обоих. После той ссоры, которая стала точкой невозврата, Вадим ночь за ночью лежа без сна, пытался понять, что же именно послужило такому итогу. Где лично он допустил ошибку? Когда не заметил спущенную петлю в их отношениях, и позволил запутать все еще больше? Наверное, в тот самый момент, когда они осознали, как глубоко погрузились друг в друга, то просто испугались этого и поторопились вынырнуть на поверхность. Но это не помогло. Отдалившись друг от друга, они не освободились, а заблудились каждый в своем одиночестве. А столкнувшись снова, попытались занять одну и ту же территорию. Не вышло. Сердце упрямо пульсировало именем брата. До поры до времени у них все было на двоих – радость и смех, горе и печаль. Они забирали боль друг друга, и вселяли друг в друга уверенность. Находясь каждый на своем месте, они безупречно дополняли друг друга. Почувствовав, как горечь воспоминаний комком подкатила к горлу, Вадим сделал несколько глубоких вдохов и, поднявшись, взял со стола, привезенный с собой специально к празднику, пряный виски и плеснул в стакан на два пальца. После первого глотка дышать стало легче, после второго – давящая тоска отступила на пару шагов, а после третьего – сжатая внутри пружина разжалась, выравнивая сердечный ритм и освобождая мысли совести. Вадим попытался стереть из памяти картины детства, которые сам же и разворошил, но они уже не желали стираться. 30 декабря Москва Глеб отключил мобильник и сунул его вместе с зарядкой на дно сумки. Через десять минут, такси, ловко лавируя среди спешащих автомобилей, мчало его на Казанский вокзал. Приехав с приличным запасом времени, Глеб зашел на фермерский рынок и, прохаживаясь между рядами, размышлял, чтобы такого взять с собой в дорогу. На самом деле ничего ему не хотелось до тех пор, пока в нос не ударил неповторимый сильный аромат марокканских мандаринов. Глеб от жадности купил сразу три килограмма, и прихватил в довесок пару больших зимних красных яблок. Заняв свое место в поезде, он достал плеер, нацепил наушники, включил музыку, и принялся очищать мандарин. Но неожиданно замер. Каким образом эта песня попала в его плейлист Глеб не знал. Зато он знал совершенно точно, что «Агату» удалил всю подчистую. Палец завис над кнопкой «остановить». Голос Вадима мягко проникал в его душу, лишая воли… Не хочу другой судьбы где есть не я, где есть не ты. Благодарю сейчас и здесь за всё, что нет и всё, что есть… Лицо брата возникло перед его внутренним взором. Непроницаемо темные глаза, улыбка, таящая в себе их тайну. Ураган противоречивых чувств охватил сердце Глеба. Он судорожно втянул в легкие воздух и заставил себя нажать пальцем на сенсорный экран. Песня оборвалась. Воздух обесцветился. Лицо Вадика тут же растаяло. Исчезло прочь. Улетело, задев его память огненным крылом. Глеб уставился в окно. В глубине его глаз мелькнула обида вперемешку с сожалением. Душа его горела. Саднила незаживающей раной. Неутихающая боль мешала жить, дышать, сочинять, петь, чувствовать. После их последней встречи с Вадимом, во время которой он вел себя напыщенно и нагло, не задумываясь о том, что выставляет себя полным кретином, он провалился в коматозное состояние. Антидепрессанты вперемешку с алкоголем, перетекавшие изо дня в день, из пустого в бессмысленное и наоборот, перестали приносить облегчение. Ему было проще убивать себя, разрушать, чем найти в себе силы и смелость, чтобы снова начать жить. Чувства к брату ни в какую не желали вытравливаться из его души. Депрессий стало больше, а душевные раны раскроились шире. Собственное бессилие от невозможности все изменить разъедало его.