When Personality Is Scar Tissue

Если бы он оказался здесь неделей позже, то застал бы на его месте уже Алану. Это первая и единственная мысль, которая внушает Уиллу облегчение, когда субботним вечером в середине января его поклонник наносит визит к нему на ферму. Уилл узнает его разлет ушей, прежде чем Браун оборачивается на звук открываемой двери. В жидком свете крылечного фонаря он похож на галлюцинацию. Ветер лохматит короткие темные вихры — в последнюю встречу они были подстрижены безупречно ровно, сейчас же стрижка под горшок потеряла форму; очевидно, у Брауна давно не было возможности посетить нормального парикмахера. На нем темный флисовый свитер под горло и «Ливайс» узкого кроя, но кроссовки на липучках и снятая с чужого плеча куртка не дают ошибиться: его поклонник пришел к Уиллу не свободным человеком. Откуда бы он не явился, он не выглядит замерзшим. И ухмылка осталась та же. — Доброго вечера, мистер Грэм. — Скольким трупам я обязан твоим обществом? — Уилл удовлетворенно отмечает спокойствие в своем голосе. Он пережил слишком многое, чтобы продолжать бояться мелкую сошку вроде одержимого им психопата. Браун смеется и качает головой. — Вы знаете как поддержать беседу. Пятна крови на одежде — довольно заметная примета, поэтому пока никаких трупов, — Уиллу не удается определить, угроза ли уточнение или Браун просто дразнит его — наверное, потому что и сам Браун не знает. — Правда, позволить себе быть паинькой я действительно не мог, так что кое-чему пришлось сломаться, а кое-чему поменять хозяина, чтобы я смог стоять здесь сейчас. Рад, что вы не изменили адрес и все не зря. Какая ирония: настал день, когда Уилл говорит это: — В этом доме достаточно бродячих псов. — Слава Богу, что у меня есть хозяин, — отзывается Браун, и глазом не моргнув. — В прошлый раз мы вроде бы были на равных условиях. Братцы-ястребы, работающие вместе. Или это не твои слова? — Я разрешаю себе менять мнение время от времени, а его прошло много. Мне вас не хватало. — Я не знаю даже твоего имени, санитар М. Браун. — Мэттью. Вы запомнили мой значок. Браун выглядит, чтоб его, польщенным. — Это было неосознанным действием. — Бессознательность делает его еще показательнее. — У меня практически идеальная визуальная память, я не могу ее контролировать. Ты ведь читал мой файл, Мэттью. — Уилл морщится, осознав, что втянут в перепалку и защищается. — Знаете, оно звучит как благословение, когда его произносите вы. От интонации, придыхания и блеска в глазах Мэттью Брауна Уилла пробирает дрожь, но тот не принимает, или притворяется, что не принимает это на свой счет. — Вы можете простыть. Давайте зайдем. Уилл впускает Мэттью в дом, потому что его двустволка покоится на креплении под рабочим столом. Есть что-то беспокоящее в том, как уверенно настолько осмотрительный псих как Браун подставляет ему спину, когда Уилл закрывает за ним дверь, когда он шагает к столу, нашаривая рычаг давления, не выпуская своего незванного гостя из виду. Тот любопытно осматривается и находит свой рычаг давления: Мэттью присаживается на корточки неподалеку от сбившихся у камина собак, приглашая их подойти к себе. Он не торопит животных, демонстрируя уважение к их личным границам, только комментирует негромко и мягко: — Наконец-то могу увидеть вашу К-9-команду вживую. Уилл не отвечает. Замерший у стола, он только хмурится, наблюдая за тем, как джек-рассел-терьер — самая беспечная из его собак — шустро семенит в направлении Брауна. Тот медленно предлагает псу закрытый кулак: Бастер обнюхивает его и виляет хвостом; Мэттью чешет его в шее. Уилл чувствует себя оскверненным. — Как его зовут? — Бастер. — Как Китона? Пауза. — Да. Другие собаки тоже подтягиваются к Брауну, решив, что знакомство состоялось — все-таки они слишком доверяют незнакомцам, — тот уделяет внимание каждому животному, ознакамливается с каждой биркой, пока не доходит до Уинстона, который не носит ошейник. — А этот? Уилл стискивает зубы, но отвечает. — Уинстон. Когда Уинстон принимает почесывание подбородка, Мэттью полуповорачивает голову к Уиллу и с кривой ухмылкой перечисляет: — Бастер, Уинстон, Мэгги, Эли, Хамфри, Эйб... Думаю, я распознал шаблон. — Браун встает и разворачивается; разводит руками: эквивалент брошенного мимоходом «я безоружен», замаскированный под «ничего не могу поделать» его следующими словами: — Тоже люблю историю и старые фильмы. Мэттью не делает попыток приблизиться, дожидаясь реакции от него с тем же внимательным терпением, с каким дожидался ее у псов. Уилл вдруг знает, что стоящему перед ним человеку некуда идти: он уже там, где хотел быть, где рассчитывал найти себе место. И что двустволка не нужна. — Ты за этим пришел? Обсуждать фильмы, лапая моих собак? Браун усмехается его прорезавшемуся тону собственника, не задетый недружелюбием. Прошло больше четырех месяцев, Уилл не может быть уверен, но ему кажется, что Мэттью бледнее чем прежде и, возможно, сбросил массу. — И да, и нет. На самом деле, я как раз собирался перейти к этому. Но сначала скажите мне кое-что, мистер Грэм, — Мэттью кривит губы в раздражении, но Уилл не чувствует, что оно направлено на него. — Если я отлучусь принять душ, на выходе из него меня будет ждать агент Кроуфорд с его Глоком? Не хотелось бы снова дать застать себя врасплох. Правда в том, что у Джека больше нет его Глока, потому что он вышел на заслуженную пенсию, когда чудом выживший в ноябре выписался из больницы. Уилл вспоминает ощущение удара в плечо и против воли спрашивает: — Он стрелял в тебя? — Как раз когда я почти закончил с Лектером. У вашего начальника отвратительный тайминг. И орлиная меткость. — Да, отвратительный. — Так что скажете? Браун пристально смотрит ему в глаза и, несмотря на задержку перед тем, как Уилл качает головой, видимо расслабляется, получив ответ. Затем спрашивает, наклоняя голову по-птичьи: — Он сказал вам, что я сделал с Лектером? Его заказное убийство — единственная вещь, которая их связывает, поэтому Уиллу совсем не хочется его затрагивать. — Я не стал даже интересоваться. — Уилл надеется, что выходит достаточно бескомпромиссно, чтобы отвадить Брауна от этой темы хотя бы сейчас: — Хватило того, что ты провалился. — И вы все еще не хотите узнать? Встать на мое место, через свое воображение увидеть его моими глазами — в боли и унижении, пойманным и распятым за грехи. Моими руками, по вашей воле. То, что Уилл слышит — болезненно, нездорово, но оно не ощущается таковым. Скорее вызывающим жалость, точно попытка отыграться на последние деньги. Он почти уверен, что и сам Мэттью осознает, как звучит. — Ты вроде бы хотел в душ? Браун прикрывает глаза, кивает, и говорит — с самоиронией, смирением — (чуть-чуть отчаяно): — Так и думал, что вы не даете вторых шансов. — Слишком много времени прошло, Мэттью. — Я все понимаю. Никаких обид. Уилл знает, что этот вопрос — поблажка, глоток чая для его эмпатии, но ему действительно любопытно: — И все-таки... как ты выбрался? Мэттью оскаливается как по команде, разом становясь не только насмешливым, но и во всех смыслах убийственно серьезным — странное, но удивительно гармоничное сочетание эмоций, выражаемых всем его существом. Играя бровями: — Вата. Известка. И много терпения. Браун уже поднялся по лестнице, когда до Уилла доходит, что он не спросил, где ванная.       ▬ ▬ ▬      ▬ ▬ ▬      ▬ ▬ ▬       На тарелке размокают остатки жареной рыбы с соусом чермула. Из-за приправы блюдо неприглядно, но Уилл ценит вкус; Брауну тоже нравится. — Нас кормили дерьмом, — рассказывает Мэттью, хотя Уилл не спрашивал о его условиях проживания. — И дерьмо из меню, которое для вас составлял Чилтон — шедевры мировой кухни, по сравнению с тем дерьмом. — Жаль, что быть известным преступником оказалось не так, как ты себе представлял. Разговоры с психопатами за едой по-прежнему естественная составляющая жизни Уилла. — Известным? — откладывая вилку. — Держи карман шире. Даже Фредди Лаундс обошла вниманием мой процесс. Никто его не заметил. Не заметил меня. Я мог пересчитать всех присутствовавших в суде по пальцам одной руки. И раз уж мы говорим об этом: не скрою, мне было жаль, что вы не пришли. — Мэттью не дает мысли осесть, как, скорее всего, не давал ей осесть наедине с собой. Уилл старается не смотреть на него, хотя рыбы перед ним уже почти не осталось. — Но я не виню вас, я догадался, что вы были заняты в то время, пытаясь разгрести последствия моего провала, и для меня намного важнее, что вы укрываете меня сейчас. Надеюсь, вы тоже на меня не в обиде. Спасибо за угощение. — Я не укрываю тебя, Мэттью, — отзывается Уилл, все еще не поднимая взгляд и делая вид, что происходящий сейчас разговор важен не более обсуждения спортивных событий. — Мне все равно, повяжут ли тебя следующим утром или через несколько недель. — Вы доели? Угодливость в тоне Брауна на несколько секунд катапультирует Уилла обратно в подвал Балтиморской клиники для душевнобольных преступников, где тот развозил подносы с едой. Мэттью рассматривает его молчание как согласие и, собрав остатки соуса хлебом, закидывает тот в рот, прожевывает и поднимается, с явным намерением убрать посуду. Уилл позволяет ему взять свою тарелку, позволяет, закатав рукава, хозяйничать у раковины, будто тот его чертов домработник. Уилл уходит читать в гостиную и, не задумываясь сняв с полки книгу, оказывающуюся «Другие голоса, другие комнаты» Капоте, садится за стол. Обычно он читает в постели, но прямо сейчас не хочет загонять себя в угол, на случай если Мэттью все-таки решит нарушить дистанцию между ними. До сих пор он проявлял уважение к границам Уилла, но полагаться на его сдержанность неразумно. Пока Браун расходовал его горячую воду, Уилл доготавливал ужин, без спешки обдумывая ситуацию (со все еще лежащим на креплении ружьем): и решил, что самым разумным в его положении будет оставаться уважительным и отстраненным — в конце концов, Мэттью к нему привлекли именно ложь и фантазии. Может быть, если никак не поощрять его, Браун сумеет увидеть, что Уилл на самом деле из себя представляет. А если и нет, то осталось недолго, до того как Уилл покинет Вулф Трап. И дальнейшая судьба Мэттью Брауна никак его не коснется. Это далеко не лучший план, Уилл мог бы просто сдать Брауна, но не хочет накануне отъезда привлекать к себе внимание. К тому же, ему требуется определенная окончательность в их отношениях — все-таки он за этим и уедет. Чтобы раздать свои долги. Мэттью скоро присоединяется к нему в гостиной. Вопреки ожиданиям Уилла он не обращает на себя внимания, вместо этого изучая обстановку. Уилл исподтишка следит за ним, и ему действует на нервы то, как повертев в руках книгу или статуэтку, Браун аккуратно возвращает предмет на место, будто и не касался его: с некоторых пор неуловимость чужого присутствия тревожит Уилла сильнее громких вторжений. Он так и не переворачивает первую страницу книги и не запоминает ни строчки в течение всего осмотра, длящегося порядка десяти минут. И даже вздрагивает, когда Мэттью наконец заговаривает с ним: — Если начистоту, мне не нравится само ваше место — слишком много необжитого пространства и темных углов. — Мэттью заканчивает мысль и Уилл не успевает прокомментировать: — Тем лучше, что я тут только ради компании. Браун смотрит на него, сидя в позе лотоса между подстилками на ковре (вероятно, в ней он медитировал в психушке на протяжении прошедших месяцев), и в этот момент Уилл уверен, что Мэттью представлял себе, как он посещал его в госпитале после своего освобождения, делая вид перед собой, что он не разменная монета, не человек-одноразовая услуга. Кажется, откровение его не задевает. Удобно. Ганнибал бы им гордился. Мэттью медлит с продолжением, он почесывает грудь зенненхунда, и ласка его собаки в правильном месте тоже вызывает у Уилла раздражение. — Когда я услышал, что дверь открыта, и понял, что вы в самом деле стоите за моей спиной, то почти перестал мерзнуть. Разворачиваясь, я был готов ко всему и не готовился ни к чему определенному — я просто был рад наконец-то оказаться здесь вместе с вами, одновременно... Хмык. — «Одновременно». — Вот почему планировка дома ему уже знакома. — И когда именно ты бывал здесь? — Во время вашего заключения. Представлял, каково было бы нам жить здесь бок о бок. Делить одни комнаты, но уже без решеток между нами и больше не как незнакомцам. Уилл заново ощущает ту тошноту, которая поползла вверх по его пищеводу длинным мясистым угрем, когда он узнал, что его поклонник дышал с ним одним воздухом. — И как кто, ты представлял, мы будем делить одни комнаты? — Уилл спрашивает твердым голосом, но насколько вопрос может быть опасен для удерживаемого баланса, и насколько Браун хотел, чтобы Уилл его задал, по-настоящему доходит до Уилла уже после того, как слова озвучены. Чужое присутствие после месяцев изоляции слишком сильно захватывает его эмпатию. Поглаживая металлическое крепление, Уилл напоминает себе, что двустволка совсем под рукой. — Я мечтатель, но вы и так это знаете. Вы надевали на себя мою кожу, вы основательно думали о своем поклоннике. — Мэттью подмигивает, как если бы эти слова были их общей шуткой, только Уиллу не весело. Он действительно думал о своем поклоннике, набрасывая его психологический портрет, застыв в тишине своей камеры. Одиночка, от тридцати до сорока пяти, чем моложе, тем более нарушен и менее социально адаптивен . (Уилл понимает, что заметил ужимку Мэттью, потому что в какой-то момент развернулся и больше не смотрит на дужку своих очков; исправляет это). — В моей голове, в моих мечтах, наши отношения далеко продвинулись, мистер Грэм. — Ну надо же. Браун тихо смеется. — По пути сюда я убедил себя, что у вас нет причин не пуститься со мной в бега. Оставить эту ферму, этот штат убийц и безумцев. Эту страну. Знаете, в Канаде круглогодично открыт рыболовный сезон. Там захватывающая дух природа и спокойные люди, и востребованы простые рабочие специальности, как механик, — а я слышал, что вы хороши в этом, — или электрик, — а вы, должно быть, слышали, что в этом хорош я. — Мэттью кивает с интеллигентной скромностью сборщика взрывных механизмов. — Жизнь в удаленном городе где-нибудь на Севере была бы нелегкой, но такой, чтобы счастье заключалось в вызове. Мы могли бы завести себе пикап, деревянный дом и еще больше собак. «Мы». Одного короткого слова достаточно, чтобы инстинкт самосохранения Уилла мгновенно воспалился. — А вечерняя программа бы состояла из актов экстремального физического насилия? Ему удается спровоцировать задержку у Брауна (Уилл сразу чувствует себя увереннее; совсем не легче, но увереннее). — Это необязательно справедливо. — О, звучит как-то смутно для того, кто все распланировал. Давай-ка попробуем еще раз. Ты говоришь, что откажешься от всех фантазий о насилии, если я приму твое авантюристское предложение? Так? Мэттью снова отвлекается на собак. — Возможно. Уилл усмехается, и не думая верить. — Что же, я рад это слышать — рад слышать, что ты считаешь себя в целом способным на это, — но зачем оно тебе, Мэттью? Зачем, зачем так сильно менять себя? Что ты надеешься выторговать столь высокой ценой подобных изменений? Ответ Брауна, судя по тону, был найден и подготовлен давно: — Многие ваши коллеги считают, что убийство — это суррогат близости. Я чувствую, что мне не будет нужна настоящая кровь, или мысли о ней, если у меня будет ваша взаимность... Если бы вы только знали, что вы со мной делаете, — Мэттью понижает голос, у него в глазах вспыхивает, будто искры от костра, и Уиллу кажется, что Браун оказывается совсем рядом с ним, что он берет его руку в свою, но это лишь ощущение-предвестник галлюцинации. Уилл встает из-за стола. — Я делаю это с тобой? Ты сам делаешь это с собой, — сухо, полубоком, глядя в сторону. — Я никак не поощряю тебя, у меня нет никакой заинтересованности в тебе и я не... — Тогда скажите мне уйти. Попросите меня уйти, и я сдамся полиции. — Мэттью поднимается с пола вслед за ним. Делает шаг навстречу. Он смотрит на Уилла так же как тогда в лечебнице, когда согласился сделать ему одолжение, но, к счастью, расстояние между ними больше, чем тогда (зато почти иллюзорно из-за отсутствия решеток). — Только слово скажите и никогда больше не увидите меня. Клянусь. — Хочешь выбросить свою жизнь, таскаясь за мной позади со своими мечтами? Прекрасно. Это твоя жизнь, твое решение. У тебя есть всякое право на это. Но дай мне сказать тебе одну вещь, Мэттью: я не святой. Я не мудрец. Если уж на то пошло, то я сделал со своей жизнью много вещей, из-за которых заслужил считаться глупцом. И я не дам тебе ни мудрости, ни добродетели. Ни спиритуальных откровений, или что ты ожидаешь от меня получить. Я всего лишь нарушенный бывший агент ФБР, который никогда не был агентом и совершил много непоправимых ошибок, из-за которых пострадали другие люди. Одной из них было использование тебя. И мне жаль, что так получилось. Слышишь? Мне жаль, Мэттью. Мне жаль. Браун смотрит на то, как тяжело вздымается грудь Уилла, и какую-то секунду Уиллу кажется, что он его услышал. Мэттью с вызовом говорит: — Я все равно остаюсь. Пожимает плечами. Уилл трет лицо и, натянув куртку, уходит из дому. Его прогулка по полям под слабым снегопадом длится недолго, но все равно значительно его успокаивает. А по возвращении выясняется, что среди хлама в комнатах наверху Мэттью нашел карманный радиоприемник — говорит, ему важно узнать, объявлен ли он в розыск, — на вид модель прямиком из девяностых, непохоже, что он в рабочем состоянии. Браун тем не менее чинит его за то время, что уходит у Уилла на «Джим Бим» и первые главы книги. Испанская попса — хип-хоп — госпел — кантри — Новости. Перестрелка в церкви (Честертаун); обвинения в растлении малолетних, предъявленные окружному политику; оправдание казненного преступника. Бездомного арестовали за то, что он позвонил в службу спасения, умоляя об одном человеческом объятии. Ни один выпуск новостей так и не упоминает Брауна, и тот ощутимо расслабляется. Даже какое-то время пробует дрессировать собак. Уилл просто делает вид, что не замечает виляющих хвостов, и бурбон значительно помогает ему в этом (также спокойно Уилл относится к заимствованию какой-то книги с полки). В одиннадцатом часу Мэттью показывает себя жаворонком. Он потягивается, демонстрируя хорошую растяжку, и спрашивает: — Я могу одолжить что-нибудь из вашей одежды? Для сна. И для дома. — Зубную щетку мне тебе на будущее тоже купить? — тоном «здесь тебе не мотель». — Я бы очень оценил, спасибо. Простыни у вас в тех больших шкафах на втором этаже? — Да. Спальня наверху. Первая дверь справа. — Я был наверху. Там холоднее, чем в подвале клиники Чилтона. — В таком случае, нужно было оставаться в подвале клиники Чилтона. Мэттью ухмыляется. — О, вы ошибаетесь, меня содержали не там. — Мне плевать, где ты был, сейчас ты в моем доме. У меня нет намерения дать хладнокровному убийце спать рядом с собой. — Мистер Грэм, я думаю, на данный момент наш с вами счет смертей одинаков, — говорит Браун примирительным тоном и что-то в Уилле сводит от этой мысли. — Я убил только пристава, помните? (Гаррет Джейкоб Хоббс, Рэндалл Тир, Джорджия Мэдхен, Беверли и Эбигейл) Хрипло: — Можешь спать на полу. Место у обогревателя принадлежит собакам. Баста. — Да, сэр, — салютует Мэттью с таким самодовольным видом, будто захватил Францию, а не грязный паркет. Уилл еще долго не ложится, после того как Браун расстилается. Его эмпатия убеждает, что почти мгновенно отключившийся Мэттью не станет как либо нарушать его сон, но Уилл, тем не менее, некоторое время рассматривает возможность не ложиться спать этой ночью (или — очень мимолетная идея — взять к себе в постель одного из псов). Головные боли заставляют его дать слабину. Вскоре с пола в темноте в нескольких шагах от кровати раздается: — Разрешаю вам разбудить меня, если захочется пошалить. — Спокойной ночи. Уилл слышит улыбку Брауна: — Зря-я, — и знает, что его не тронут.