When Personality Is Scar Tissue

Подсознание Уилла возвращается к этому воспоминанию ночь за ночью в попытке найти тот момент, когда все пошло не так. Он ищет миг распада, спрятанный где-то между секундами, никогда не обнаруживающий себя: Ганнибал смотрит на него с болью, с болью прикасается к нему, Уилл чувствует ее в чужом раздумье и понимает, что все зависит от него, что он может исцелить Ганнибала прикосновением; что он сам исцелится. Один акт веры, я верю в лучшее в вас, я не боюсь вас, Ганнибал, /вы человек/, один шаг, одно-единственное касание, вы не /один/, психопаты не умеют ... , один /поцелуй/. Уиллу кажется, что он видит. А потом перед глазами чернеет от боли. Дверь захлопывается навсегда. Ганнибал запирает их будущее, поворот /ножа/ ключа. Finita la comedia. Створки мешка сходятся. Его тянут, поднимают на носилки. Нет, оставьте его с Эбигейл. Оставьте. Оставьте!!.. Он на кровати, в спальне своего дома. Его одежда вымочена насквозь, но не тем дождем. Обычный гипергидроз. Уилл не один. Собаки обеспокоено скулят, но не подходят к кровати, на краю которой, перед ним, поджав ногу под себя, сидит склонивший голову человек. Уилл не сразу узнает заполненный тенями, прикрытый ладонью профиль Мэттью Брауна, видя на его месте своего давнего рогатого преследователя. Ему требуется шесть или десять рваных выдохов, чтобы выхаркав ужас вместе с воздухом, соотнести гул в костяшках правой руки с чужим защитным жестом. Уилл дергается и его первый порыв — позвать Брауна по имени и попросить дать взглянуть на место, в которое он всадил кулак; сдавленно извиниться; заставить сделать хоть одно движение; отомри, Мэттью, черт возьми! Уилл не находит дыхания для слов, завороженный напряжением в комнате. Ситуация выглядит ироническим реверсом того момента, когда Мэттью прикрыл рот ладонью, разглядывая вышагнувшего из клетки Уилла. Только тогда он сдерживал восхищение, а сейчас... инстинкты твердят Уиллу молчать и не шевелиться, словно он оказался один на один с хищником (именно). Когда спустя длинную очередь сердечных ударов Браун все-таки расслабляется, отнимает руку и немедля встает с кровати, чтобы покинуть комнату, молча, не оборачиваясь, Уиллу кажется, что вместе с ним помещение покидает тень заглянувшего в окна монстра. Восстанавливая дыхание, он сравнивает то, что пережил во сне — уже кажущееся отступившим и далеким — с отрезвляюще реальным наваждением (наваждением ли?). Однозначно, у него талант сердить и провоцировать чрезвычайно опасных людей. Если бы тот только помогал удерживать их подальше от Уилла. (Ганнибал никогда бы не сдержался ради него — он убил Эбигейл с единственной целью вспороть ему и душу. Он счел бы любую уступку насилием над собой). Вдруг у Уилла возникает сытая мысль, что Браун заслужил удар. За то, что он оказался рядом, за то, что он пришел к нему в дом, за самодовольство, за свои ебаные претензии на какую-то важную роль в жизни Уилла, за домогательства. Мысль длится и длится, пока Уилл полностью не берет ее в фокус на самом деле. Тогда он словно бы сам принимает удар в солнечное сплетение. Он мог запугивать себя образами актов экстремального физического насилия, лежа без сна, но сейчас его подозрения слишком явственно ощущаются как пеленание в страх самого себя. Даже странно, насколько ему не нравится думать о том, что Мэттью Браун не собирался причинять ему вред. Пожалуй, как раз наоборот: он ведь наблюдал за кошмарами Уилла на посту в госпитале, и сейчас наверняка хотел прекратить хоть один из них. Вряд ли Браун, убежденный в том, что нуждается в долговременном доверии Уилла, оказался бы в (технически — на) его постели среди ночи по какой-то другой причине. И отступил бы так безропотно. На кухне распахивается дверь холодильника. Уилл закусывает губу, зная, что Мэттью не найдет там льда, и чувствуя себя виноватым и из-за этого. Он собирается предложить свою помощь, еще не зная, какую, даже спускает ноги с кровати, но так и не встает, слушая перемещения по кухне. Браун ведь все равно вернется в комнату рано или поздно. Когда он наконец возвращается, Уилл лежит спиной к проходу, притворяясь спящим. Мэттью за его спиной расправляет свое постельное белье, ложится. Уилл думает озвучить свое худосочное «прости», но дожидается, пока намерение не ослабевает, не становится неуместным.       ▬ ▬ ▬      ▬ ▬ ▬      ▬ ▬ ▬       Нос лодки перекрывает собой дом. «Нола» немолода и потому обошлась недорого, особенно, с учетом его премиальных (героически исполненный долг), но если Уилл не поможет ей, то лодке не хватит хода добраться до Ливорно. Осталось еще пару дней провозиться с генератором, закупить провизию, дизельное топливо, и он сможет сняться с места. Возможно, до конца следующей недели. Уилл пытается выковырять отверткой соскочивший в пазик болт. Уже почти вытащенный, тот ушмыгивает вниз снова. И опять. Уилл бранится от подобной наглости и откладывает отвертку. — Вашему рту очень идет такая речь. Уилл оборачивается: шум ветра замаскировал шаги Брауна (разжившегося одеждой Уилла, образ классического одержимого поклонника завершен). По его ухмылке невозможно не понять, в каких обстоятельствах он хотел бы слышать ругань Уилла. Благодаря ночным немедленным мерам самолечения его скула почти не раздулась, хотя след от удара сохраняется в виде слабого пурпурного налива, обступающего левую глазницу. — Как лицо? Пожатие плеч. — Я благодарен, что вы не выбили мне глаз, если вы об этом. — Мэттью... — начинает Уилл со вздохом. Браун перебивает его: — Знаю, удар не предназначался мне. Но я его заслужил. Без обид. Вы просто оборонялись. Вообще-то, получилось даже забавно, — он усмехается и звучит легкомысленно, но Уилл прекрасно помнит его позу, контуры того, что стояло за ней, и что ночью ничего забавного в произошедшем ни один из них не видел. — Как ты вообще оказался рядом? — Я достаточно долго проработал в учреждениях, чтобы не лезть к буйствующему без шприца, но в вашем случае мои инстинкты победили, — говорит Мэттью с лаской в голосе. — Да и ваши, полагаю, тоже. Вы в меня вцепились, но думаю, что и сами на тот момент этого не поняли, потому что когда я попытался вас успокоить и зафиксировать... Бах. — Твою мать. Мэттью, я не... — Эй. Я сказал «без обид». Вы ведь даже не рассекли мне ничего — только застали врасплох. — Театрально откашлявшись: — Не то чтобы я возражал против шрама, оставленного вашей рукой. Уилл хмурится. — Разве у тебя уже нет одного? — Мистер Грэм, вы ведь не серьезно об автографе агента Кроуфорда. То, как комично Мэттью гримасничает, закатив глаза после своих слов, заставляет Уилла фыркнуть, забывшись на секунду. Браун приветливо улыбается его реакции, и Уилл спешит вернуться к оставленному без внимания мотору. Мэттью, не торопясь, обходит стол, на котором Уилл разложил запчасти, чтобы, поразглядывав детали механизма и линии инструментов, — Уилл готовится отобрать у него что бы Браун не взял, — встать напротив него. — И все это вы ремонтируете сами? Уилл не считает нужным отвечать на риторический вопрос, ни с того ни с сего сумев достать болт, и полностью посвящая себя замене износившейся муфты редуктора. Мэттью его молчание не смущает. — Я снова впечатлен тем, на что способны ваши руки. — На данный момент ты уже должен знать, что я не был Потрошителем, — отзывается Уилл с задержкой, понимая, что от него не отстанут, и надеясь избежать момента, когда Мэттью возьмет со стола что-нибудь, нарушая порядок, чтобы обратить на себя его внимание. — Я говорю о приманках, сделанных вами вручную; тех, которые использовали в качестве доказательств против вас, когда Лектер вас саботировал. Они и сейчас у меня перед глазами: пестрые мушки, выполненные кропотливо и со вкусом. Мастерская работа. Еще несколько таких подлизываний и можно будет заливать в редуктор слюну вместо масла, думает Уилл (рыбак в нем не купится на такую откровенную лесть), но поскольку Мэттью говорит с придыханием, он позволяет себе самую малость заинтересованный тон, когда спрашивает: — Ты разбираешься в рыбалке? — Я разбираюсь в увлеченности. Уиллу нечего сказать на этот счет, поэтому он с преувеличенным интересом протирает гаечный ключ, который ему пока совсем не нужен. Мэттью решает вернуться к двери и, замкнув круг вокруг стола, интересуется оттуда — судя по голосу и содержанию вопроса, глядя наружу: — Почему лодка? Почему, скажем, не скворечник? — К сожалению, я не такой любитель птиц, как ты. — Ах да. Вспомнил: вы же больше по жукам. — Жуки. Лодки. Собаки. Безумные убийцы, — скучно перечисляет Уилл, переключаясь на требующий чистки карбюратор. — Я чудовищно почтен тем, что вхожу в одну из категорий ваших интересов, мистер Грэм... — Сожалею, не могу сказать то же самое. — ...Я о собаках, разумеется, — невозмутимо продолжает Мэттью. — Вы ведь сами назвали меня бродячей собакой почти сразу. Жуя губы, чтобы не дать осуществиться просящейся на них невольной улыбке, Уилл благодарен, что Браун — черт бы побрал этого языкастого нахала — находится сзади. Поблизости бряцает ошейник. Значит, кто-то из наслаждающихся выгулом собак подошел к амбару. Мэттью по-хозяйски подзывает пса свистом. Следующие полминуты шорох одежды и шумное дыхание животного говорят о том, что Браун, присев на корточки, гладит питомца и тот совсем не возражает. Алане потребовалось ухаживать за собаками Уилла почти полгода, чтобы заручиться их безусловной приязнью. Не то что послушанием. Уилл неуверен, как относится к этой мысли. (Если бы Браун не был в розыске, если бы Браун не был помешанным на нем Мэттью, то Уилл, может быть, даже рискнул бы оставить на него стаю?) — Зная вас, вряд ли вы планируете отдохнуть на Багамах. Хотя это и было бы мудрым решением. — Меня больше интересует Европа. Мэттью звучит задумчиво, когда говорит: — Есть много более комфортных видов самоубийств, чем попытки пересечь Атлантический океан зимой, если спросите меня. — Что ж, я не спрашиваю. — «Нола». — Это было вопросом времени, Мэттью Браун ведь любит историю. — У вас тонкое чувство юмора. — Во мне вообще есть хоть что-нибудь, что тебе не нравится? — спрашивает Уилл без особой надежды. И предлагает с мрачным смешком: — Мой лосьон после бритья, например? — Я ненавижу ваше нынешнее состояние, — Мэттью резко откладывает в сторону шутливый тон и на долю мгновения Уилл дезориентирован этим изменением (это вовсе не означает, что он расслабился за время разговора). — Вы похожи на человека, который не должен был выжить, но выжил и пытается это исправить. Абель Гидеон прозводил такое впечатление. — Гидеону удалось исправить свою не-смерть. Браун отвечает не сразу, однако вряд ли потому, что кончина Гидеона стала для него ударом. — Ничего удивительного. Готов поспорить, кто-то — Чилтон, или Лектер, или они оба — устал от его болтовни... — Уилл никак не комментирует предположение, но, видимо, Браун ничуть не сомневается в точности своей версии. — Похоже, мне придется многое нагонять. Уилл отнюдь не собирается пересказывать свои последние месяцы, о чем и сообщает: — Удачи с выспрашиванием по окрестностям. У меня дома нет вай-фай роутера и ноутбука. — Я одолжил смартфон по дороге сюда, мистер Грэм, и похоже, что у него есть доступ к сети. — Неужели с этим человеком могло быть иначе? — Впрочем, мне все равно приятно слышать, что вы обо мне заботитесь. К слову, о заботе. На кого вы оставите собак? Уилл на секунду прикрывает глаза. Наивно было полагать, что вопрос не прозвучит. — Уж точно не на беглого психопата с нездоровой фиксацией на мне. — Это на кого вы их не оставите, — послушно соглашается Мэттью. Его определенно забавляет сварливость Уилла. Это что касается нездоровой фиксации. — А на кого собираетесь? — Зачем тебе знать? Хочешь убить этого человека, чтобы отобрать должность моего догситтера? Или самих собак? Мало застолбить место в моем доме, мои вещи? — Мне не все равно, что случится с дорогими вам существами, — просто и искренне отзывается Браун (к черту искренность, все вокруг всегда хотят Уиллу только лучшего). — И уж конечно никто не сможет ухаживать за ними и за мной лучше тебя, Мэттью. Мэттью заразительно смеется, но почему-то ненормальным вжавшему голову в плечи Уиллу при этом кажется не Браун, а он сам. — Что есть, то есть. Уилл немного жалеет о том, что не вмазал Мэттью ночью посильнее. — Это все? — возможно он затягивает болт чуть надежнее, чем стоило бы. — Дайте подумать. Нет. Еще кое-что. Глядя на вашу красавицу-лодку, я считаю нужным заметить — прежде чем окончательно предоставить вас созидательной деятельности... — Уилл слышит, как мечтательно Мэттью улыбается, когда отчетливо говорит: — ...вы играете с огнем, мистер Грэм, — и эмпатия подсказывает Уиллу, что это именно то, что Браун собирался сказать раньше. — И я собираюсь выиграть. Уиллу не требуется оборачиваться, чтобы после своего дерзкого ответа ощутить источаемое Брауном преданное восхищение. Мэттью узнает в нем что-то, к чему устремляется, и буквально начинает приближаться к Уиллу. Делится тоном нимфетки, соблазняющей священника на исповеди: — Знаете, я собирался убить Чесапикского Потрошителя так или иначе. Ваша просьба только все упростила. Сейчас я понимаю, что отношения, построенные на наказании третьего, не могут быть рабочими. Браун останавливается в двух шагах от него, на самой границе личного пространства Уилла, будто видит обозначающую его линию своими глазами. Уилл не старается звучать беззаботно, чтобы не провоцировать дальнейшее сближение: — Что-нибудь еще, что ты считаешь важным сказать мне? — Мое предложение все еще открыто. Я хочу помочь вам везде, где могу. — Хорошо. — Мэттью остается стоять позади него, Уилл раздраженно оборачивается: — Я сказал хорошо. Хорошо? Уилл ожидает замечания в духе «не стесняйтесь меня использовать», но после этого Браун действительно предоставляет его так называемой созидательной деятельности, по пути созывая собак в дом еще одним свистком. (Уилл презирает навязчивость, но восхищается верностью, это одна из многих причин, по которым он держит собак) После нескольких часов работы на холоде вернувшись в дом, первым делом Уилл обращается к своему излюбленному способу согреться, как во все дни ремонта лодки до этого. Шипение плиты сразу же извещает его, что Мэттью возится на кухне. Уиллу кажется, что Брауну нравится готовить (и это отвратительная паралелль), по крайней мере для него. Когда Уилл заявляется на кухню, под предлогом проверки хрустящих у мисок собак, Мэттью уже закончил с готовкой, и спрятал результат (очевидно, подразумевающийся как гармоничное дополнение к рису под прозрачной крышкой кастрюли) под тарелкой. — Уверен, вы расстроитесь, но это рыба. — Разумеется, рыба. В доме Уилла нет никакого другого мяса, и на это, вернее, на причины тому, Браун ему и намекает. — Судак, если быть точным. Приятного аппетита. Мэттью с улыбкой проскальзывает мимо него в гостиную через столовую. Уилл поднимает тарелку без особых предчувствий. С нее на него горошинками черного перца смотрит косяк котлет, вылепленных в форме золотых рыбок. Он облокачивается на кухонную тумбу и сначала просто качает головой, а потом беззвучно смеется, прикрыв лицо ладонью. Мэттью не бывал — не мог быть — ни на одном ужине Ганнибала Лектера, но все-таки сумел высмеять самую суть всех его помпезных кулинарных презентаций каннибала с эстетическими претензиями.       ▬ ▬ ▬      ▬ ▬ ▬      ▬ ▬ ▬       — Спасибо, — Уилл действительно признателен. Оторвавшийся от книги Браун в кресле у окна звучит удивленно: — Поели? — Я не был голоден. — Конечно, не были. Вы ведь не ели всего-то со вчерашнего вечера. Уилл фыркает и садится за рабочий стол, хотя работать в ближайшее время и не собирается. Мэттью следит за тем, как он доливает себе светлого рома, и комментирует: — Должно быть, дело в алкоголе. Как вы считаете? Отпив, Уилл просит: — Только не расставляй мои бутылки по алфавиту, будь добр. — Я и не подозревал, что эмпатия равняется телепатии. Уилл облизывает губы и, всматриваясь, по-настоящему всматриваясь в Мэттью, спрашивает: — Как тебе удается быть таким...? Уилл жестикулирует кистью, ища подходящее слово. — Душкой? — Самоуверенным паршивцем, — твердо, на секунду запнувшись от томности в чужом голосе. Мэттью наклоняет и поворачивает голову неповрежденной стороной лица к Уиллу, прикладывает руку с книгой к груди, но за нарочитостью жеста Уилл видит, что Браун, правда, сильно рад. — Не заставляйте меня краснеть, мистер Грэм. Когда расскажете мне свои секреты, тогда я расскажу свои. — И улыбается сам себе, а потом встает из кресла, чтобы из картонной коробки на нижней полке у пианино (Уилл ничуть не сомневался, что в его отсутствие обшмонают и нижний этаж) достать что-то. Уилл вопросительно поднимает брови, когда Браун оборачивается к нему с интригующим выражением лица. — Так и будем весь вечер сидеть по разным углам, или все-таки рискнете развлечься ради разнообразия? И акцентирует свой вопрос, тасуя видавшую виды, смутно знакомую Уиллу колоду карт. Уилл фыркает, но Мэттью настаивает: — Да бросьте же. Возможно, это ваш последний шанс сыграть в карты перед очень долгим путешествием. (И перед долгой изоляцией Брауна) — Дай угадаю, — устало начинает Уилл, когда махом руки — «валяй» — позволяет Мэттью переставить тумбочку и сесть напротив него, — ты принципиально играешь в карты только на раздевание? Браун, не известивший о выборе игры, но уже между делом раздающий карты, замирает. Он поднимает горячий взгляд на Уилла и тому становится до трезвости неуютно. — Мистер Грэм. Если вы хотите, чтобы я разделся, вам достаточно попросить. Я думал, это очевидно. Уиллу кажется, что расстояние между их креслами словно бы уменьшается вполовину. — Забудь. Забудь, что я сказал. Следующий час Мэттью божится, что проигрывает так часто только потому, что у Уилла везучая рука. А когда Уилл решает, что с него хватит игр, уходит в душ, не примянув попросить о том, чтобы помимо зубной щетки Уилл прикупил ему еще хотя бы бритвенный станок и все, что сам сочтет нужным. Вскоре после того, как Браун скрывается наверху, сквозь потолочные перекрытия, гул бубнящих труб, шум воды и личную сосредоточенность на работе над новой мушкой до Уилла долетает глухой выкрик. Звук не повторяется и поэтому напряженно вслушивающий Уилл почти решает, что ему померещилось, как мерещились скрежет и ворчание в дымоходе. Но скоро звук раздается снова, только уже громче, вызывая вопросительное тявканье; звук даже получает развитие: однозначно вливается в общий фон, будто бы складывается в смутно знакомую мелодическую последовательность. Растревоженные собаки воют, но Уилл приводит их к порядку цыканьем. Осмотревшись в гостиной и кухне, он убеждается, что возникшее сюрреалистическое предположение выглядит оправданным: Браун взял радиоприемник с собой в душ и теперь слушает и одновременно предпринимает попытки исполнять тяжелый рок. Уилл облокачивается о дверной косяк между столовой и кухней, и смотрит перед собой («Take my hand and we'll make it I swear — ВО ХОУ! — livin' on a prayer!»), осознавая, что согласен признать, что с Мэттью Брауном он сумел взять новую вершину странности в своей жизни. Психопаты уже предоставляли ему медицинские услуги, кормили его, кормили его собак, кормили его собак собой, но они еще не горланили в его душе (Чилтон коротко пользовался ванной, но не психопат, и уж точно не пел). А теперь он вынужден слушать, как наемный убийца фальшиво стук-стук-стучится в райскую дверь на втором этаже. Впустить его, впрочем, никуда не впускают, судя по тому, что после этой песни и безобразнейше исполненной половины «Paradise Сity» Браун запевает что-то, что могло бы быть «Highway to Hell». — Не охрип? — любопытствует Уилл, когда распаренный Мэттью спускается в его пижамных штанах и его же футболке (Уилл неуверен, что хочет проверять, остались ли нетронутыми ряды носков и белья в его комоде). — Я набрал вам горячую ванну. — Я могу позаботиться о себе. — А я могу позаботиться о вас, заботящемся о себе. Десятью минутами позже сидя в ванне (тратить столько горячей воды из упрямства не имеет смысла), Уилл думает, что к таким мелким услугам легко привыкнуть, и это тревожащая мысль. Тем лучше, что ему не придется, потому что скоро он уедет отсюда. Что станет с Брауном? Куда он подастся? Это уже совсем не забота Уилла. Кто-кто, а Мэттью совершенно точно не пропадет, убеждает он себя с закрывающимися глазами, тяжелеющим и замедляющимся сердцебиением.