Идущий за Солнцем.

...Как только стемнело, начался обещанный шторм. Брызги высоких волн стучали в стены домика, а усиливающийся ветер неистово ломился в грязные окна. Тетя Петунья нашла в углу одной из комнат покрытые плесенью одеяла и устроила Дадли постель на изъеденной молью софе. Они с дядей Верноном ушли во вторую комнату, где стояла огромная продавленная кровать, а Гарри пришлось улечься на пол, накрывшись самым тонким и самым рваным одеялом. Ураган крепчал и становился все яростнее, а Гарри не мог заснуть. Он поеживался от холода и переворачивался с боку на бок, стараясь устроиться поудобнее, а в животе у него урчало от голода. Дадли захрапел, но его храп заглушали низкие раскаты грома: началась гроза. У Дадли были часы со светящимся циферблатом, и когда его жирная рука выскользнула из-под одеяла и повисла над полом, Гарри увидел, что через десять минут ему исполнится одиннадцать лет. Он лежал и смотрел, как бегает по кругу секундная стрелка, приближая его день рождения, и спрашивал себя, вспомнят ли Дурсли об этой дате. Но еще больше его интересовало, где сейчас был тот, кто посылал ему письма До начала следующего дня оставалось пять минут. Гарри отчетливо услышал, как снаружи что-то заскрипело. Ему хотелось верить, что крыша домика выдержит атаку дождя и ветра и не провалится внутрь, хотя, возможно, так стало бы теплее — все равно хуже, чем сейчас, быть уже не могло. Часы Дадли показывали без четырех двенадцать. Гарри подумал, что, когда они вернутся на Тисовую улицу, вполне возможно, в доме будет столько писем, что ему удастся стащить хотя бы одно. Без трех двенадцать. Снаружи раздался непонятный звук, словно море громко хлестнуло по скале. А еще через минуту до Гарри донесся громкий треск — наверное, это упал в море большой камень. Еще одна минута, и наступит день его рождения. Тридцать секунд… двадцать… десять… девять… Может, имеет смысл разбудить Дадли, просто для того чтобы его позлить? Три секунды… две… одна… БУМ! Хижина задрожала, Гарри резко сел на полу, глядя на дверь. За ней кто-то стоял и громко стучал, требуя, чтобы его впустили. Но кто? БУМ! — снова раздался грохот. Дадли вздрогнул и проснулся. — Где пушка? — с глупым видом спросил он. Позади них громко хлопнула дверь, отделявшая одну комнату от другой, и появился тяжело дышавший дядя Вернон. В руках у него было ружье — так что теперь стало ясно, что лежало в том длинном пакете, о содержимом которого он никому не рассказал. — Кто там? — крикнул дядя Вернон. — Предупреждаю, я вооружен! За дверью все стихло. И вдруг… ТРАХ! В дверь ударили с такой силой, что она слетела с петель и с оглушительным треском приземлилась посреди комнаты. В дверном проеме стоял великан. Его лицо скрывалось за длинными спутанными прядями волос и огромной клочковатой бородой, но зато были видны его глаза, маленькие и блестящие, как черные жуки. Великан протиснулся в хижину и пригнулся, но голова его все равно касалась потолка — уж слишком он был велик. Он наклонился, поднял дверь и легко поставил ее на место. Грохот урагана, доносившийся снаружи, сразу стал потише. Великан повернулся и внимательно оглядел всех, кто был в хижине. — Ну чего, может, чайку сделаете, а? Непросто до вас добраться, да… устал я… Великан шагнул к софе, на которой сидел застывший от страха Дадли. — Ну-ка подвинься, пузырь, — приказал незнакомец. Дадли взвизгнул и, соскочив с софы, рванулся к вышедшей из второй комнаты матери и спрятался за нее. Тетя Петунья в свою очередь шагнула за спину дяди Вернона и пугливо пригнулась, словно надеялась, что за мужем ее не будет видно. — А вот и наш Гарри! — удовлетворенно произнес великан. Гарри всмотрелся в свирепое, страшное лицо, скрытое волосами, и увидел, что глаза-жуки сузились в улыбке. — Когда я видел тебя в последний раз, ты совсем маленьким был, — сообщил великан. — А сейчас вон как вырос — и вылитый отец, ну один в один просто. А глаза материны. Дядя Вернон издал какой-то странный звук, похожий на скрип, и шагнул вперед. — Я требую, чтобы вы немедленно покинули этот дом, сэр! — заявил он. — Вы взломали дверь и вторглись в чужие владения! — Да заткнись ты, Дурсль! Великан протянул руку и наверное хотел выдернув ружье из рук дяди Вернона, и с легкостью завязал его в узел, словно оно было резиновое, швырнуть его в угол. Но дядя Вернон, с изменившимся лицом, отшатнулся назад, зацепился за что-то ногами, и пытаясь вернуть равновесие, согнулся... И сжал руки, в которых сжимал двухстволку. Раздался оглушительный дуплет, звук, словно по мокрому белью удалили множеством палок, а потом оглушительный рёв из глотки великана перекрыл другие звуки - визг Петуньи, вопли Вернона и крик Дадли. Гарри забившись в угол, медленно моргал, а его очки были забрызганы кровавыми брызгами - великан разнёс дом и топтал остатки тел, от ударов его ног вздрагивало всё здание, а стены были тёмными, блестящими, алыми в отблесках молний, от грома закладывало уши, из обвалившегося угла долетали морские брызни и ледяной ветер начинающегося шторма. - С днём рожденья, Гарри, - прохрипел великан, и тяжело рухнул на колени, упёрся руками с пол, помотал головой и с треском и грохотом завалился на бок, на остатки семьи Гарри Поттера. - Ты волшебник, Гарри, ты волшебник... Твои мама и папа... Их убил Тёмный Лорд, но они были волшебниками... - великан со странным чувством смотрел на забрызганного кровью мальчика единственным уцелевшим глазом, его лицо было как дешёвый корм для кошек, из мешанины мяса, костей и каких-то обрезков непонятно чего. Огромную шею покрывали частые, сочащиеся кровью точки. В глазах Гарри отражались вспышки молний, за дрожащими стенами бесновались море и ветер, а душу заполнило страшнейшее чувство - одиночество. Откуда-то Гарри знал, что великан умирает, а его семья, его тётя, кузен и даже дядя Вернон... Их больше нет. Кровавые ошмётки и лохмотья, на которых тяжело ворочается великан, это всё что у него есть... Было. Вокруг только море, кусок камня в бушующем море, холод, ветер и никто не знает, что он здесь. Почему-то Гарри Поттер не испытывал страха - наверное оттого, что чувство одиночества и огромного величия мира заполнило его всего. А ещё он волшебник. И его родителей убил Тёмный Лорд. Гарри в упор посмотрел на окровавленного великана, и задал самый главный вопрос, в своей новой жизни: - Что мне делать теперь? - Гарри... - великан с кашлянул и из его рта плеснуло дымящейся на ветру кровью, - Гарри... Ты должен... Должен... Альбус... Хогвартс... - Ты умираешь, - Гарри встал и подойдя, смотрел на великана сверху вниз, - Я тоже должен умереть здесь, на этом острове. Но я не хочу умирать. Помоги мне. Скажи, что мне делать. Великан застонал, прижал руку к изуродованному картечью лицу, подтянул ноги, и с трудом перевалившись на бок, сел, откинулся спиной на стену, и принялся слепо искать что-то на груди. Протянул мальчику окровавленную ладонь, на которой что-то блестело. - Вот... Возьми... Это твой ключ от сейфа в Гринготсе... Там твои деньги. Это твоё письмо... В Хогвартс... А это... - Я умру здесь, великан, - Гарри сел на кровавую мешанину, и подтянув колени к подбородку, обнял их, и стал чуть качаться, - Я умру здесь. Я не хочу умирать здесь. Не так. Не здесь. Не хочу. Великан тяжело и низко, словно огромный механизм, дышал и его единственный глаз наливался кровью и желтел. Он смотрел на худенького, растрёпанного мальчика в очках, покрытого подсыхающей кровью родных, и о чём-то напряжённо думал. Он силился вспомнить что-то, давно забытое и почти неуловимое, так вспоминают слова песни, что напевали без слов, музыку услышанную во сне, цвет неба виденного ослепшим много лет назад. Такое нельзя сказать словами, нельзя объяснить, нельзя поделить - это можно только отдать. В дар. Всё и сразу. Это и есть магия. - Слушай меня. Ты должен стать сильным. Когда буду умирать - забери мой последний вдох. Разрежь грудь и съешь моё сердце. Омой всего себя моей горячей кровью. А потом дождись большой самой сильной грозы, прыгай в море и плыви. Пусть молния ударит в тебя, будешь силён, как Йотун, если выплывешь. Пусть море топит тебя, будешь силён как Великан, если выплывешь. Пусть камни берега бьют тебя - будешь силён как Горный Тролль, если выживешь. И возьми что-нибудь от меня, и вспомни меня в Ночь Мертвых, вместе с родителями... Меня зовут Хауг-Ри-Ддд, Идущий-за-Солнцем-по-Скалам. Гарри смотрел на золотой ключ и залитое кровью письмо в руках, и глаза его сверкали. Великан кашляя и захлёбывясь, запел что-то, словно камни ворочались в тесной горной протоке и ревел ветер в ущелье, глаз его были желт и светился счастьем, по лицу текли слёзы и кровь, его пение сливалось с грохотом моря и рёвом шторма, когда он протянул мальчику нож в ножнах - для ребёнка он был словно меч, и прохрипел что-то, отчего нож вспыхнул зелёным и словно сам прыгнул в руки Гарри. Великан Хауг-Ри-Ддд, Идущий-за-Солнцем-по-Скалам, осмотрел сына тех, кого считал друзьями, широко улыбнулся, глубоко, до треска в рёбрах и струек крови на простреленном горле, вдохнул, посмотрел на Гарри, и его глаза начали мутнеть, а руки и тело бессильно поползли вниз. Гарри склонился, припал к лицу великана, всматриваясь в его жёлтый звериный глаз, приблизился к губам, уловил теплый поток, и принялся вдыхать. У него словно онемело тело, руки вцепились в волосы мертвеца, а рот всё тянул, тянул, тянул, горячее и словно обжигающее изнутри дыхание... Гарри пришёл в себя. Он лежал на чём-то горячем и мягком. Прямо на него невидяще смотрел в подернутый мутной пеленой глаз Хауг-Ри-Ддда... Сообразив, где он, Гарри вспомнил, и что великан сказал сделать. Его замутило, но откуда-то поднялась горячая волна, затопила всё, и нож сам прыгнул в руку, и с треском распорол рубаху, а потом и кожу на животе. Руки залило горячим, ноги заскользили, и чтобы добраться до сердца пришлось разуться и встать ногами в тёплое нутро, упереться и резать дальше, с каждым медленным тяжелоидущим движением, приближаясь в рёбрам. Наконец захрустели толстые кости, заскрипела сталь о кость, и показалось искомое - медленно вздрагивающий ком, оплетённый синим. Гарри взялся за него обеими руками, откуда-то пришла уверенность, что так и надо сделать, и рванул к себе - с треском и хлюпом ком выдернулся, а Гарри упал, не удержавшись. Руки горели, словно он целый день без передышки проработал в саду тёти Петуньи, от жара стучало в голове, а внутри скользкого кома, распустившегося под сталью, оказалась сердце, размером с подушку. Отделив его, мальчик, покрытый кровью мёртвого великана почти целиком, поднёс его ко рту, и осторожно впился в край. В желудке заурчало, а челюсти словно сами лязгнули, и с хрустом вырвали огромный кусок плоти, в два движения прожевали откушенное, и снова вгрызлись в плоть, проталкивая прожёванное в горло новым куском. Ничего вкуснее он в жизни не ел. Урча и треща челюстями, наслаждаясь вкусом, сопротивлением плоти на зубах и хрустом волокон, Гарри быстро ел. Сердце кончилось внезапно - вот последний трепещущий кусок, и всё, в руках ничего нет. Опьянённый мальчик осмотрелся, и размазывая кровь по лицу и телу, подобрал нож и уже привычно забравшись в тело, вырезал что-то тёмное, большое, трепещущее как желе, из правого подреберья, и сожрал, урча и постанывая от удовольствия. Потом сыто упал в раскрытое, как чемодан тело, и откинувшись, принялся возиться, как собака, тереться спиной и затылком о кровавые ошмётки. Навозившись, прислушался - шторм набрался сил, молнии били в море, всё ближе и ярче, всё чаще. Гарри в два движения содрал с себя остатки одежды - ткань с треском, легко, как бумага, поддалась - отрезал узкую полоску кожи от края распоротого великана, нанизал на неё ключ и завязал на запястье, повесил на шею нож в ножнах, вышел под бьющий как стена дождь, с наслаждением потянулся, и поднявшись на выступающий над морем мыс, прыгнул в волны.