Маргинал

POV Питер

      Устроившись поудобнее в постели, я накрылся неприятно пахнущим одеялом, ведь без него спать было ужасно холодно. Разве тот огонь, что внутри меня, не должен согревать? Зевнув, перевернулся на левый бок и закрыл глаза. Не знаю почему, но каждый раз, когда я засыпал здесь, мне виделся мой старый дом… Мать…       — Я хочу вернуться к семье, — произносит писклявый голосок.       Боже, заткните кто-нибудь ее… Эдвард что-то промычал, словно поддакивая. И ты туда же, большая принцесса? Девушки называют его «мачо», хотя в этом парне не было ничего особенного, он был безгранично глуп и труслив, но всячески старался этого не показывать. По сути, он совсем не силен и не мужествен, все это у него лишь внешнее, напускное, искусственное. Таким, как он и их восторженным подружкам, и в голову не приходило, что мужчину делают настоящим мужчиной не трехдневная щетина и искусственно наращенные мышцы, а его отношение к себе, к людям, к своей семье. Я по своей природе ненавидел таких не потому, что они, как крысы, жмутся по углам, называя себя «мачо», а лишь потому, что когда придет время, они не смогут защитить то, что больше всего дорого.       И как меня угораздило оказаться здесь, с этими придурками?       Отчего я вспомнил глубокое детство? Мне лет семь, родной дом: по углам пыль, грязный, прогнивший пол, столь же отвратительный запах, как и от одеяла, ни воды, ни еды, ни света, и я сижу на сыром полу, исхудалый, весь в синяках и ссадинах, у постели умирающей матери… Я и не помню от чего она умерла, да и какая теперь разница? Мы были очень бедны, жили с мамой в трущобах, в подвале, рядом с канализацией. С детства я знал, что выходить на улицу опасно, но там я ни разу не бывал, за продуктами ходила мама, вещи мне покупала тоже она, так что я был совсем не приспособлен ко взрослой жизни, я даже не знал слова «деньги», потому что мать при мне ни разу не произносила это слово, а, следовательно, мне это было ненужно. В детстве я часто фантазировал на эту тему. Мне представлялось, что-то место, где мы живем, это такое пространство на окраине вселенной, где не растет трава, не рыщет зверь и не поет птица (в принципе, так и оказалось). Где во льдах томятся нерождённые дети, ненаписанные картины, непостроенные замки, это то место, где жизнь застыла… нет, не так… Жизнь, которой не дали совершиться! Но даже тут, во льду, мы живы, мы способны чувствовать! Философ еще тот, согласитесь? Но разве кто-то слушал размышления маленького мальчика, так мечтавшего изменить этот мир, мечтавшего стать частью этого мира? Никто…       Я внимал каждому слову матери, слушал и жадно впитывал, как губка. Мать для меня была словно богиня, я без сомнений поклонялся ей. Но она была так недосягаема, словно звезда на небе. А отец? Да бог знает, кто мой отец и где он шлялся! Лишь позже я узнал, что я такое и отчего мама меня так ненавидела.       Мама, женщина тридцати лет, до болезни очень красивая и популярная среди мужчин, но с уже седыми волосами, темно-синими, как море, глазами и бледной, совсем как у покойницы, кожей, попыталась подняться, но у нее ничего не вышло; я тут же подбежал, чтобы помочь, но она жестко ударила меня по лицу, отчего на щеке остался красный след от ее руки, я отшатнулся и, тихонько скуля, забился в угол.       — Выродок, — прохрипела она, — это из-за тебя… Все из-за тебя!       Это были ее последние слова. Лишь она успела их договорить, как рухнула на кровать и забылась глубоким сном. Я знал, что она уже не откроет глаза, не назовет меня «исчадьем ада», но от этого лишь сильнее хотелось плакать, боясь подходить к трупу, сидел у стены и ждал. Чего ждал… И сам не помню. И только повзрослев немного, понял: она последние силы потратила, чтобы ударить меня и проклянуть…       Отчего-то во рту появился неприятный привкус крови. Я сглотнул.       Голодая и не осмеливаясь подняться наверх, выйти на свет из темного подвала, я сидел на месте, думая, что такова моя судьба, я должен умереть. Я видел людей, которые приходили к маме, только так, издалека — мама никогда не разрешала вылезать из-под кровати, когда у нее были гости. Все они были серыми, отравившимися тоской несостоявшейся жизни, несчастные и озлобленные. Они всегда и всем были недовольны, им казалось, что кто-то отнимает у них их счастье и кто-то другой виноват в их промахах. И больше всего на свете я боялся уподобиться им.       И вдруг открывается дверь, яркий свет, явно исходивший от фонаря, ослепляет меня, кто-то, нет, что-то заходит в комнату на четвереньках, по очертаниям очень похожим на человека. Лишь когда мои глаза привыкают к этому ужасному свету, я понимаю, что это гуль. Гуль, давно потерявший человеческий облик, он пришел на запах трупа… Как только зверь заходит в комнату, помещение наполняется ужасным зловоньем, от которого тут же срабатывает рвотный рефлекс, но мне удалось сдержаться. Это существо передвигалось как ящерица — я успел удивиться, насколько гибкий у него позвоночник; рот был открыт, оттуда вываливался огромный, распухший, фиолетового цвета змеиный язык, он у него болтался ниже подбородка и чуть ли не волочился по полу. Такие монстры рождаются с какими-либо уродствами, обычно именно они и помогают им выжить в этом ужасном мире. У этого, к примеру, был хвост с шипами и пальцы, в два раза длиннее человеческих, а на пальцах -острые когти, которые оставляли глубокие царапины на прогнившем полу. Глаз не было вовсе, они были затянуты кожей, носа тоже не было, лишь две щёлки, через которые он хрипло дышал. Череп был обтянут бледно-желтой кожей, через которую просвечивались иссиня-черные вены. Скрюченная фигура направилась к маме, я встал на ослабшие ноги и направился к нему. Зачем? Не знаю, это было похоже на инстинкт, да, она уже мертва, ее не вернуть, да, она меня не любила и проклинала каждый божий день, но она моя мать, как бы она меня ненавидела, она вырастила, не дала умереть от голода и холода, научила есть с ложки, пить воду с кружки, она научила меня ходить, говорить и читать слова, я не должен дать осквернить ее тело. Но отчего-то ноги не слушались, и я стоял там, смотрел, как эта тварь приближается к кровати, медленно, словно остерегаясь, но кого бояться? Тут только я. Ее ребенок. Трус.       Позже, Фри мне скажет одну вещь, которую я навсегда запомню:       — В нашей поганой жизни тебе предстоит увидеть еще много такого, от чего будет судорожно сжиматься мочевой пузырь. Моя задача — сделать твою психику устойчивой к различному рода дерьму, насколько это вообще возможно. И так, урок первый. Самый простой способ не свихнуться от страха — сосредоточиться на чем-то одном. Старайтесь игнорировать зудящее чувство в районе позвоночника. Вот, например, ситуация: ты стоишь перед гулем. Что нужно делать в этом случае? — и тут же ответил на свой вопрос. — Нужно радоваться, что еще дышишь. Причем радоваться активно. Как только ты позволишь страху перед смертью овладеть тобой, ты проиграл. Понял?       Я тогда рассеяно кивнул в ответ, не понимая, как можно не бояться того, чего следует бояться. Но Фри рассмеялся: «Бояться нормально, а не бояться — невозможно, надо просто делать вид, что не боишься». Но я лишь еще больше запутался. Я стал одержим смертью. Я о ней много думал. Вообще, даже сейчас, я смотрю на жизнь пессимистически. Я считаю, что всё в жизни либо ужасно, либо печально. Только эти две категории. Ужас — это смертельно больные, слепые, калеки… Я не понимаю, как они живут. Просто не понимаю. А печально — это всё остальное. Так что, пока жив, скажи «спасибо», что пока всё только печально. Печально — значит ещё повезло.       А пока что я не был знаком с Фри, я был просто семилетним ребенком, который еле сдерживался, чтобы не описаться от ужаса. А пока я наблюдал, как монстр пожирает мою мать, орган за органом, разрывая мышцы и кожу. Как ее голова отделяется от тела, а кровь разбрызгивается на стены, заливая пол алой жидкостью; гуль, причмокивая, давился костями и вот, когда у него в горле застряла очередная кость, в голове мелькнуло: «пора». А что «пора»? Но думать было некогда, только из-за инстинкта самосохранения, подгоняемый ужасом, я рванул к двери, но гуль, видимо испугавшись, что я отберу у него еду, кинулся перекрывать мне путь. Он стоял на двух ногах, перед дверью; я, недолго думая, прошмыгнул у него между ног. На мое счастье, следовать за мной он не стал, наверное, подумав, что лучше сожрать ту жертву, что убежать уже не может, или же я показался ему не слишком питательным.       Пару лет скитался по трущобам, на удивление быстро приспособился к жизни, научился воровать, как у людей, так и с прилавков «небес». Небесами у нас называли торговую площадку, она находилась в промежутке между трущобами и «местом, где живут нормальные люди». Именно так я ее называл, ибо не знал названий даже крупных городов, этому мать меня тоже не учила, а значит не столь важно. Воровал сначала для того, чтобы прокормить себя, потом просто из жадности: брал даже то, что вообще не было нужно. Например, бритву с острыми лезвиями, конечно, и ее я смог приспособить: резал ей толстые веревки, что перевязывали мешки (или сами мешки) или красивые лакированные ботиночки, которые потом отдавал первой попавшейся девке в рванном грязном тряпье. Спал на чердаке одного заброшенного дома на пару с крысами. Удивительно, но меня это устраивало. Но не все коту маслица, меня поймали и отвели в работный дом, но для начала, конечно, задали трепку. Там я пробыл лет до десяти (то есть, два года), еды мне катастрофически не хватало, да и посчитал, что такой «первоклассный вор» не должен так бедно жить, так что и там не упускал возможности что-нибудь стащить, за что меня неоднократно лупили, вдалбливая железной кочергой что хорошо, что плохо. Я видел, что отличаюсь от своих сверстников умом, логикой, смекалкой, ловкостью и силой. Нет, я никак не выделялся, ну, по крайней мере, старался, чтобы обзывать не начали. Наивный, тогда думал, что измывательства сверстников — худшее что может быть. Накраденным я всегда делился с друзьями, но получал кочергой по хребту в гордом одиночестве, считая, что это действительно мужественный и геройский поступок, по крайней мере, мне так казалось, потом оказалось, что именно мои «друзья» меня и сдали, но это совсем другая история. Именно там я научился никому не доверять. Всем плевать на меня, и мне на них тоже, — так думал я. Нет, я старался внушить себе это.       Но и в работном доме я не задержался, сбежал оттуда при первой же возможности. А там уже я и встретил Фри… Попытался стырить у него кошелек, но он «поймал меня за руку», как говорится. И тогда я подумал, что мне конец, ведь этот человек был придворным доктором! Как я узнал? Да у него на спине красовался огромный герб — вытянутый пятиугольник, в центре которого был зеленый змей, обвишийся вокруг человеческого черепа. Но Фри был так добр ко мне, а я… Я ничем отплатить не мог, ведь попросту не умел ценить или любить, меня этому не научили, а в жизни мне пока это было не нужно, да я и не думал, что когда-нибудь понадобится. Все, что я мог, это огрызаться и воровать, но он доказал мне, что это не так, что я чего-то стою, что я не мусор, и мир вокруг меня действительно замерз; он помог растопить его. Мой наставник все делал бескорыстно, в ответ я старался его не разочаровывать, старался показать, что я достоин его доверия. Я все чаще замечал, как изменился со смерти матери: стал более жестоким, грубым, недоверчивым и равнодушным. Благодаря усилиям Джона меня приняли в орден, я обрел дом и… семью?       А после смерти своего наставника, я не знал куда податься: орден развалился, и вся моя жизнь, смысл моего существования, тоже. Подобно жалкой дворняге, я искал место, где зализать раны, но нашел городок, где после гражданской войны нужны были лекари, тут мне и пригодился навык медика, но смысла жизни я в этом не видел, все заработанные деньги, каждую копейку, пропивал в местном трактире «У Джо», побирался, бродяжничал… Еще бы! В одно мгновение я потерял все. Все, что считал своей семьей, все, что считал своим домом…       Из-за какого-то шума за дверью все заткнулись, но не успел я оправиться от болезненных воспоминаний, как дверь открылась, и к нам в комнату «впорхнул» человек в черном плаще. Именно впорхнул: он не шел, а словно крался как дикий зверь, вышедший на охоту, как хищник предчувствующий добычу. Эту походку я узнаю везде, но это не может быть он. Тем более здесь… Какой-то парень вскочил со своей кровати и спросил:       — Кто ты?       Если быть честным, я не запоминаю их имена. Какой смысл? Рано или поздно и эти сдохнут, просто кто-то раньше, кто-то позже, таков естественный порядок вещей, его не изменить.       Парень скинул капюшон и ухмыльнулся.       — Старый знакомый.       От его голоса что-то внутри меня задрожало: то был страх или ужасная радость видеть его вновь? Я не знал. Он изменился, сильно. Волосы стали иссиня-черные, а глаза -зеленого цвета, тело стало более мужественным, но голос не изменился, думаю, лишь благодаря этому я его узнал. Неужели он тут из-за меня? На секунду мое самолюбие позволило думать, что да.       — Ты пришел… — произносит девушка лет семнадцати, рыжая и довольно симпатичная, в отличие от остальных особей женского пола здесь находившихся. Она вскакивает с постели и хватает подушку, попутно швыряя ее в Элли; я еле сдержался, чтоб не засмеяться от испуганной моськи демона. — Какого черта!       Не из-за меня… Но и эту трагикомедию мне будет интересно посмотреть. Точно, это та девушка, которой я руку лечил. Неуклюжая, но вовсе не глупая девчонка, очень напоминающая одного человека… Бойкая. Значит она знакома с Элионом? Хм-м… Не думаю, что это может быть совпадением, хотя в этой жизни так много случайностей.       Рыжие волосы, голубые глаза, чуть вздернутый носик, невыносимо упрямая натура, эта несдержанность, робость и желание выжить… Она напоминает мне Фри, а то, что демон сейчас тут, оправдывается перед ней, лишь подтверждает мою гипотезу. Или… Неужели она его хозяйка? Да быть такого не может! Пока я размышлял о своем, демон начал оглядывать комнату; быстро накрывшись одеялом, я попытался спрятать лицо. Мои же сожители наоборот делали вид, что вовсе не боятся демона, хотя эти недоумки вообще знают, что такое демон? Я называю его «демон», но это не совсем так, он полукровка. Когда я впервые узнал об этом, мне стало его искренне жаль, ведь эльфы свято чтут чистоту крови. Иногда даже настолько свято, что женятся на собственных сестрах и дочерях, лишь бы не портить кровь, но дети эльфов итак рождаются слабыми, а тут еще и скрещиваются родственнички. Дети погибают, но эльфы неустанно твердят: «лучше мертвое поколение, чем поколение грязнокровок». Эту черту в эльфах я просто ненавидел: какая разница, какая у тебя кровь? Хотя, может я ненавидел из-за того, что не понимал? А не понимали эльфов многие, за это так страстно и желали их истребить.       О, а вот сейчас начинается веселье…       Все еще накрываясь одеялом, я слышал, как Элли пустил в ход свой острый язык.       — С тобой, выкидыш селедки, я вообще беседу не вел, — нагло произнес демон.       — Не много ли гонора для шестёрки Крона? — парирует Эд. — Да, я знаю, кто ты.       — Я тоже знаю, кто ты, недоносок. Как папочка поживает?       Тут-то я не удержался и хихикнул, но, слава богу, никто не заметил. Через секунду из своего укрытия я услышал глухой удар, позже, выглянув из-под одеяла, узнал, что это Элли хорошенько приложился о пол.       — Эдвард, нет! — закричала рыжая. Да что же вы такие громкие?! Я встал с кровати, взял с тумбочки очки, которые вовсе мне не были нужны, зрение у меня идеальное и работает на сто десять процентов. Скорее, они были мне дороги как память о моем наставнике. Демон лежал на полу без сознания, и вот настал тот самый миг, когда я мог пялиться на него, вовсе не боясь, что он это заметит. Девушка быстро отогнала бугая, он пробурчал что-то вроде «я случайно» и отошел в сторону. У, Верзила, случайно он. Убить бы его… случайно.       — Боже, боже, боже… — шепчет Ману, не зная, за что взяться.       Я бы и дальше играл роль свидетеля в этой импровизированной драме, но лужа крови под демоном стремительно росла, и это уже не казалось забавным. Молча поднявшись с кровати, я подошел к Элиону, не глядя на девушку, поднял и отнес на кровать. Рыжая кинулась к нему и стала осматривать. Дурочка, может я? Когда девушка убедилась, что раны на спине, она обреченно вздохнула.       — Дримс, — произношу я, поправляя очки на переносице указательным пальцем, чисто из привычки, выглядывая из-за Ману, — отрава для демонов, — тут же поясняю я, ведь вряд ли она знает, что это; навык медика никогда не лишний, — придумана во времена Великой Войны магов, но вылечить эту дрянь не получится, только вырезать. Дай мне нож.       Конечно, я соврал, что она придумана во времена войны, ее изобрели гораздо раньше, для пыток сверхъестественных существ, но девушка была настолько взволнована, что я не стал ей этого говорить. Подумает еще, что Элли пытали, разревется. И с чего бы меня вдруг стало волновать чье-то состояние?       Сразу вспомнились наставления Фри: «„дримс“ — это „свет“, а свет, как ты знаешь, убивает тьму. В каждой фантастической твари есть кусочек тьмы, большой кусочек или маленький — завит от самого существа, но даже самому безобидному свет может нанести непоправимый ущерб. Он — наша защита, но не все магические твари опасны, ты, например. Свет горит внутри тебя, но он черного цвета, так что „дримс“ может и тебя убить. Аккуратней с ним и держи его подальше от вещей, которые тебе еще понадобятся, ноги, например.».       — Держи его, — произнес я и вогнал нож в спину Элли по самое не балуй. А мое подсознание смеялось. Боже, как долго я хотел это сделать! Не из-за того, что я садист или извращенец, просто из-за ревности. Многие годы я терпел, старался жить с ним в мире, но Элли все больше и больше отнимал у меня Фри. Демон выгнул спину от боли и легко застонал. Он даже стонет мило… В моей фантазии рисуются самые пошлые картины, но я стараюсь держать себя в руках. Вырезал «свет» из его ран достаточно продолжительное время, часа три, не меньше. К концу демон даже перестал стонать, лишь скрипел зубами.       Все.       Я вытер пот со лба и увидел, что девушка, не отрывая взгляда, следит за моими; действиями голова демона лежала на моих коленях. Я убрал челку с лица Элиона и улыбнулся. Чертов ублюдок, я рад, что ты жив. И сейчас он лежит у меня на коленях, такой беззащитный и слабый, прям тошнит. Помню, как около пол века назад мы впервые встретились. Фри так бездумно притащил его в дом, словно бездомную собаку. Он выглядел так же, как и сейчас: жалкий, голодный, дико вымученный, весь в ранах и шрамах… Кстати о шрамах, я посмотрел на запястья демона: их нет… Тут в моей голове поселилась мысль, что Элион просто сменил тело. Я сказал «просто», но на самом деле это невозможно. Стало быть, он нашел способ убрать шрамы с кожи.       — Он разозлится, когда узнает, что ты вот так его трогал, — прерывает мои раздумья рыжая.       — Из твоих уст это звучит как-то пошло, — рассмеялся я, отчего-то мне стало легче, будто тяжелый груз, который я тащил десятки лет, просто исчез, хотя, может… нет-нет! И с каких пор он у нас такой недотрога? — Значит не любит, когда его трогают? Забавные они существа, эти демоны, с виду совсем как люди, а на самом деле преданней драконов, смелее орков и куда милосердней людей… — Я на мгновение задумался: если она его хозяйка, но не знает, что такое минаро и как им пользоваться, может он ей и не нужен вовсе?       — Он так молод… Отдай его мне, ты все равно не знаешь, что он такое, а… — начал я, желая вернуть его и восстановить орден. Меня бывшие сослуживцы слушать не станут, но «дитя мира» — совсем другое дело. Стоит ему пальчиком поманить — они пойдут за ним в адское пекло.       — О чем ты? — поднимает брови девушка. — Элион не вещь, он мой друг, и хватит говорить о нем так, словно он игрушка!       — Ох, вот как… — задумался я, в очередной раз проводя по волосам демона. Что ты сделал со своими волосами? Я присматриваюсь: ах, покрасился… Ты так ненавидишь свое происхождение? Так не хочешь быть похожим на родителей?       Мои вопросы остаются без ответа, зато девушка задает свои:       — Пит, кто ты?       — А кто ты? — также тихо отвечаю я и перевожу взгляд с Элли на нее. Не смотря на то, что меня не слишком–то заботила ее судьба, отчего-то мне хотелось узнать, кто она, как познакомилась с моим Элли, как долго его знает и отчего так похожа на Фри.       — Ману Фримен, — уверенно отвечает она, — дочь придворного доктора по имени Джон и необычной красоты девушки — Кейт. Большую часть своей жизни и не думала, что эльфы, демоны, ангелы и прочие — лишь моя больная фантазия.       Фри! Джон ее отец! Элион, что же ты… Собрался закончить начатое, даже если это означает твою смерть? Думаешь, я тебе позволю? Глупый бес!       — Забавная у тебя фамилия, — улыбнулся во все тридцать два зуба я. Она дочь Фри, то-то Элион так ее холит и лелеет, хотя может ли быть она… Без сомнений. Она.       — Тогда я тоже расскажу тебе, я — Питер, — начал я с усмешкой, — такой роскоши, как фамилия у меня нет, бог знает чей сын, вырос в месте, называемом «трущобы», всю жизнь пытался сделать так, чтобы какая-нибудь фантастическая тварь не сожрала меня.       Тут я замечаю, что демон лежит и смотрит на меня, его глаза… Боже, а с ними–то ты что натворил?! Возмущение закипело во мне… Чувствую себя заботливой мамашкой, бе-е-е.       Интересно, о чем ты сейчас думаешь?       — Ты как? — наклоняя голову набок, говорю я, заглядывая демону прямо в тускло-зеленые глаза. Удивительно, но вопрос прозвучал более искренне, чем я надеялся. Я боюсь, что все повторится, и он снова попытается убить меня, не знаю, контролировал ли тогда он себя или нет, мне просто хочется верить, что он не специально старался меня прикончить.       Хочется верить, что я ему также дорог, как и он мне.       — Я думал, что убил тебя, — прищурился тот, корча мордашку в стиле «после похмелья», на что я отвечаю добродушной улыбкой. Во рту появилось что-то кислое. Улыбаться… надо улыбаться! После встречи с Фри я всегда старался показать, что счастлив, ибо он рядом и поддерживает меня, даже когда его рядом не было, я не переставал улыбаться; не знаю, когда это переросло в такую фальшь. Я улыбался, чтоб скрыть злобу, ненависть, зависть и грусть.       — Ты очень ранил мои чувства, — смеюсь я.       Я хотел тебя защитить.       — Только чувства? — Элион хмурится и пытается подняться, что у него с трудом, но выходит.- Я скинул тебя с огромной льдины, ты в лепешку должен был превратится. Ты лжешь, ты не хотел моей смерти.       — У меня есть свои секреты, — пожал плечами я.       Мы же «семья».       — Вы знакомы? — вмешивается рыжая; после этих слов демон полностью переключается на девушку. Ну и ладненько, нечего нам вспоминать старые обиды. Дальше я снова становлюсь лишь наблюдателем, и кто знает, когда мне снова предстоит выйти на сцену. Знакомы ли мы? Наверное, действительно «просто знакомы», но никого дороже, чем он, у меня нет.       Скажу лишь, что в тот день я правда был на волосок от гибели, и говорят, перед смертью человек вспоминает всю свою жизнь. Наверняка вы слышали об этом, правда? Так вот знайте — это неправда.       Ничего не прокручивалось перед глазами, как проматываемая назад кинопленка. В мозгу не вспыхивали яркими огоньками ключевые моменты моей жизни. Улыбка мамы, первый поцелуй, первое предательство. День, когда научился плавать. Или первая бутылка, выпитая украдкой в темном переулке… Нет, все не так. Испуская дух, ты ощущаешь только себя. Когда приходит дух смерти, он наполняет новым смыслом все твое существо. И в этот миг ты становишься кем-то совсем другим. Тем, кем всегда хотел быть, но всегда что-то мешало. Дела, страхи, какая-то бессмысленная беготня, дрязги и прочее… Тем, кого искал всю жизнь.       Самим собой.       — Надо уходить. Крон почти узнал, где книга, ты должна пойти со мной, потому что только ты можешь спрятать ее от его глаз. Ману, я знаю, причин верить мне нет, но мы не должны дать Крону освободить самого могущественного демона. С помощью книги он не сможет завладеть его силой, как сам того надеется, а лишь начнет конец света.       Я мысленно фыркнул. Апокалипсис? Прямо как в дневнике Фри? Самый могущественный демон — Люцифер, то есть сам дьявол. Крон, конечно, тот еще придурок, но неужели он не понимает, что освободить дьявола — самая глупая затея, которая могла прийти ему в голову. Да и не подчинится падший ангел эльфу! Богу не подчинился, а эльфу тем более.       Книга Фри, Твое сердце… Ты обманываешь девчонку… Но за чем? Что будет, когда она узнает всю правду? Что Фри ее отец, а сердце демона и книга — это одно и то же? Неужели ты смирился со своей участью, Элли?       Мысли начали путаться, я закрыл глаза, снял очки и потер переносицу.       Я ненавижу, когда ты так делаешь, Элли, зачем ты все так усложняешь? Я надеялся, что когда-нибудь я смогу тебя понять так, как понимал Джон, надеялся, что смогу стать для тебя кем-то родным, но в итоге все случилось совсем по-другому.       Наконец, Элион договорил, и девчонка согласилась.       — Я с вами, — произношу я. Без сомнений я с ними, я не дам этому придурку покончить жизнь самоубийством, даже если это означает конец всему миру.       — Как ты вообще нашел меня… — бурчит демон, прислоняясь спиной к стене. Господи, а в детстве такой милашка был.       — Легко, — говорю я, хотя это было сложно: я долго его выслеживал, а когда надежда найти его совсем угасла — снова начал пить. Денег не хватало, чтобы расплатится с долгами, и местные барыги продали меня в армию Крона… Ну, а дальше вы знаете… — Я просто шел по пути Пессимизма, потом свернул на путь Недоверия, там, возле озера Грубости, прошел по тропинке Хамства, а там, за безграничной Эгоистичностью, нашел тебя.       — Да, пошел ты… — фыркает демон; я улыбнулся, он не стал возражать, слава богу, а то мы бы снова поссорились.       — Как ни крути, в одиночку ты не сможешь ее защитить, я помогу… — начал я.       — Ты всего лишь жалкий человек, — почти рычит Элион.       — Нет, ты боишься, Элли, потому что знаешь, кто я, — произношу, не подумав. Я и сам толком не знал, кто я.       Что я?       Я монстр.