Однажды в старом городе...

      Метель всё усиливалась. Ледяные воздушные потоки носились по улицам, переплетались, хохотали, тянули друг друга в разные стороны и изо всех сил пытались обратить на себя внимание. Вне себя от восторга, они мчались по улицам, улочкам и переулкам, расшвыривали пригоршнями свежий, только что аккуратно улёгшийся снег и сдували всё, что плохо держалось. Маленькие ветерки, поодиночке безобидные, вместе – буря. Они кричали в печные трубы страшные сказки о Диком Севере, где не бывает воды и камни замерзают до смерти, где холод можно пережить, лишь добровольно впустив его в себя. Их никто не слушает, и они беснуются, пока окончательно не выбьются из сил.       Любопытные то и дело посматривали на столик, за который сел незнакомец. Молодой человек тоже с интересом оглядывался по сторонам, что, впрочем, не дало ему чёткого представления о деталях окружающей обстановки (молодой человек, как мы помним, потерял свои очки). Наконец, вытирая руки о передник, к нему подошла хозяйка.        – Так чего вы хотели, господин..?        – Граэм, – улыбнулся пришелец.        – Господин Граэм..?        – Нет-нет, – он протестующе вскинул руки, – просто Граэм, без фамилии.        – Как же без фамилии, господин, – удивилась Азалия, – без фамилии-то нынче никак нельзя. Без фамилии человека узнать невозможно, и нам к господам нужно уважение проявлять. Человек без фамилии как без физиогномии.        – Понимаете, некоторые явления, какими бы необходимыми они ни казались теоретически, на практике могут оказаться не только бесполезными, но и весьма стесняющими некоторых особ, особенно тех, которые имеют к этим явлениям самое непосредственное отношение, – молодой человек запнулся, осознав значение выражение лица хозяйки, и исправился: – честное слово, вы всё равно не будете звать меня по фамилии. Граэм. Граэм Алдервейрелд.        – …Так чего изволите, господин Граэм?        – Чашку горячего кофе с имбирём, и покрепче. И вещи мои можно перенести в номер? Я хочу здесь остаться.        – Разумеется, господин, с комнатой мы тотчас всё уладим. Двадцать седьмая вам вполне подойдёт. Только вот кофе мы не варим. Желаете чего покрепче? Пиво, эль…        – Но кофе…        – …ирландский виски, шотландский виски…        – Простите, мадам, но…        – …вино, яблочный сидр…        – Мне, право, не хотелось бы…        – …имбирное пиво! Портер, джин…        – Стойте, стойте! – воскликнул Граэм. – То есть кофе у вас нет?        – Нет.        – Куда я попал, Господи.       Граэм, осторожно принюхиваясь, отхлебнул из чашки что-то, что так же походило на чай, как ворона на письменный стол, когда к нему подсел высокий почти пожилой мужчина с брюшком и очень худыми ногами. Он носил пенсне и часто-часто перебирал узловатыми пальцами.        – Простите, молодой человек, вы не против? Кажется, мистер Граэм? Прошу прощения, я ненароком подслушал ваш разговор. Осознаю, каюсь, это мой грех. Я люблю слушать людей, чего не скажешь о непосредственном контакте. Но так случилось, что я знаю, что вам нужны очки. Вам ведь нужны очки? Прошу прощения, я совсем забыл представиться. Скверная погода, не правда ли? К вашим услугам, Ланфорд Лирой Ланкастер, очковых дел мастер этого захолустья, хоть и не герцогских кровей, уж не обессудьте, – у мастера Ланкастера была немного забавная манера говорить: он сильно наклонялся вперёд, то и дело поправлял пенсне, иногда снимая его, чтобы протереть, и снова поправляя пенсне, которого в тот момент на носу уже не было.       В глазах молодого человека сверкнула искорка любопытства. Граэм чувствовал на себе взгляды десятка чужих людей, что изрядно его нервировало, и он постарался сосредоточиться на одном, который находился за его столиком. Во время монолога оптика Граэм спокойно сидел, скрестив руки на груди и слегка сгорбившись. Через мгновение он выпрямился: рывок вперёд – он схватил руку мастера Ланфорда – крепко сжал – улыбнулся – вернулся в прежнее положение.        – Конечно, я не против, мастер, – сказал Граэм, – у вас хорошие глаза. Вы не поможете мне? С очками, я имею в виду.       Ланфорд достал из набедренной сумки линейку, тщательно измерил расстояние между зрачками и записал параметры очковых линз в маленькую записную книжечку.        – Что ж, добро пожаловать в …, мистер Граэм, – проговорил оптик, убрав инструменты обратно в сумочку. – Городок небольшой, конечно, не …, уже ровно семь лет и восемь месяцев здесь не случалось ничего интереснее ареста карманных воришек. Вы, судя по вашей одежде (прошу прощения), из большого мира к нам приехали. Заскучаете ведь, мистер.        – Простите, – возразил молодой человек, – интересную жизнь можно вести, не вставая с кровати.        – Многие люди с вами не согласятся.        – Со мной мало кто соглашается, – улыбнулся Граэм, – но мне не кажется, что стоит приравнивать большое количество событий к насыщенности. Мою лучшую неделю в жизни я провёл, не выходя за порог своей квартиры.        – Вы чудак, – Ланкастер хохотнул, – что ж, это хорошо. Что-то подсказывает мне, хоть я и не могу сказать наверняка, так как всё на свете не известно никому, кроме (прошу прощения), разве что, Господа Бога, но я всё же осмелюсь предположить (если вы позволите), что в скором времени жизнь станет немного интереснее.       За окном стемнело уже давно. Снегопад утих. Холодная тьма смотрела на Граэма сквозь покрытое ледяными узорами окно и настойчиво пыталась пробраться в комнату сквозь плохо заткнутые щели. «Ну уж нет,» – подумал он и поплотнее задёрнул занавески. Что-то обиженно завыло снаружи. Первым делом Граэм осторожно обошёл комнату, ощупывая руками стены и осматривая особенно тёмные углы, для чего ему приходилось часто наклоняться и прищуриваться, поднося керосиновую лампу очень близко к предмету, который он хотел увидеть отчётливее.       Номер был небольшой, три с половиной на пять с половиной шагов, почти под самой крышей, пропахший сыростью и кислой капустой. Прямо напротив двери – окно. Старая деревянная кровать, когда-то, видимо, вполне себе неплохого качества, отчаянно скрипела при малейшем прикосновении и грозила развалиться прямо под спящим на ней постояльцем. Стол, ещё крепкий, сплошь покрытый надписями, среди которых Граэм с ужасом обнаружил парочку не совсем приличного содержания (позже он затрёт их наждачной бумагой), обитый ситцем стул, маленькая тумбочка у изголовья кровати и довольно грязный небольшой камин составляли остальное убранство номера, за исключением мелочей вроде чернильницы с вросшим в неё пером, поломанных статуэток на каминной полке, трубы от граммофона (?!) и предметов непонятного назначения, завалявшихся по углам. Освещали комнату две старые лампы и несколько свечей. «Вообще, если по-хорошему, – подумалось Граэму, – платить за постой должны были мне.»       Он сделал всё, что было в его силах. Он украсил комнату книгами, рисунками, одеждой и сгрёб мелкий мусор под кровать. Он обвёл комнату гордым взглядом профессиональной горничной.       Бравый настрой молодого человека сильно подпортило внезапно и оглушительно громко распахнувшееся настежь окно. Стёкла в раме отчаянно звякнули, но удержались. В помещение ворвался поток ветра с улицы, потушил свечи и опрокинул лампу. Всё произошло быстро и так неожиданно, что Граэм вздрогнул и отшатнулся вглубь комнаты. Но тут же оправился и, прыжком подскочив к окну, закрыл его ещё раз, подоткнув раму куском ткани и замотав ручки створок проволокой, для надёжности. Ему почудилось, что с улицы на него смотрят большие стылые глаза без тела. Граэма передёрнуло, и он поспешил отойти от окна.        – И всё-таки, – полез в чемодан, – всё-таки, всё-таки…. Должно было остаться ещё немного… Да где… Ага.       Он выудил из груды свёртков, сложенных как попало, но с претензией на «я старался», бумажный пакет, от которого явственно расползался соблазнительный, таинственный, южно-зовущий аромат кофейных зёрен.        – Знаешь, что такое кофе? – обратился Граэм к кому-то, заливая воду в турку. – Смысл кофе не во вкусе. Дело даже не в кофе и не в том, что ты его пьёшь. Это не образ жизни, как любят говорить многие. Кофе – это образ мыслей, это едва видимые в тумане обрывки какой-то другой жизни. Смысл кофе – в его существовании.        – Только вот, – вздохнул Граэм, когда напиток начал потихонечку выкарабкиваться из недостаточно прекрасного для него сосуда, – почти закончился. Надо поговорить с хозяйкой.       Напевая под нос что-то жизнерадостное, новый постоялец 27-й комнаты то и дело ёжился, сидя на корточках перед камином. Не самое лучшее место для варки кофе, но Граэму обязательно нужно было себя подбодрить. В соседних комнатах никто не живёт, за окном ночь и, вдобавок, зима. Снежную Королеву привыкли видеть в белых одеждах, но никто не сказал, что от этого она кажется менее зловещей. У Граэма были холодные руки. Он сделал то, чего делать не стоило, – вспомнил свои кошмары. Ночь предстояла тяжёлая.       А пока он просто сидел на деревянном полу в неровно освещённой огнём комнатушке, пил невозможно горячую жидкость прямо из турки, махал обожжёнными пальцами и смотрел на пару жёлтых глаз под кроватью. Ему было страшно и весело.       Свечи гасли одна за другой. Глухо дул ветер. Комната поделилась на две половины: свет, камин, треск поленьев, сидящий на полу молодой человек – кровать, темнота, тишина и что-то ещё.        – Уйди, пожалуйста, – попросил Граэм. Внешне он был спокоен и даже игрив, но внутри дрожал, как натянутая струна, – я знаю, кто ты. Я тебя сам придумал. В свой седьмой день рождения.       Кровать, темнота и тишина. Он облегчённо прикрыл глаза. «Кофе – поразительная сила.»