Хотел бы я, чтобы было все во сне

Сколько Артур себя помнил, ему снились самые красочные сны. Ребенком эти сны были его секретом, потому что маленькие дети любят секреты. Чуть повзрослев, Артур начал понимать, что помнить свои сны может не каждый, и был очень горд собой. Став подростком он перестал обращать на них внимания, потому что взрослые не живут во снах, у них реальность и проблемы. Повзрослев еще чуть-чуть, Артур начал сражаться с цветными наваждениями, заглатывал снотворное лошадиными дозами, слушал музыку, ходил на сеансы гипноза, но утром он помнил каждый момент своего сна, но к этому добавлялась еще и адская головная боль. И он просто бросил это дело, притворяясь, что на утро у него не выскакивает сердце от восторга и не сводит челюсть от осознания, что белый потолок с трещиной – это его настоящее. Артур всегда любил свои сны, даже когда накачивался снотворным, он все равно любил тот зеленый, которым играли леса, тот серый, которым были окрашены величественные камни возвышающегося над городом замка, тот невероятный красный, что развивался на его пике. Артур запоминал лица, которые видел каждый день, гуляя по замку, заучивал имена, когда слышал их слишком часто, запоминал тайные ходы, и запахи впитывались в его кожу. Артур чувствовал ветер между улиц, дождь на земле, пыль под ногами, отдачу ударов меча, теплого коня между ног и что-то еще… невидимое, но вездесущее, как взгляд, как тень в тени, как соль в море. Ребенком Артуру нравилось изучать замок, во сне у него был отец, как две капли похожий на его папу, но куда более строгий и требовательный, однако это было не важно, потому что ребенком он чаще ходил на кухню и на тренировочную площадку, чем в библиотеку или тронный зал. Подростком его учили фехтованию на мечах, стратегии и военной тактике. Просыпаясь, Артур бежал за книгами по предметам военной подготовки под одобрительный взгляд папы. Юношей Артур любил приключения, где он сражался на турнирах, охотился на лису или зайца, выслеживал разбойников. Но позже, в его снах появился постоянный участник. Не то чтобы, кто-то из окружения исчезал с какой-либо периодичностью, нет. Принц (именно им Артур был в ночных видениях) мог вызвать любого слугу или рыцаря, просто именно этот участник почти всегда оставался при нем. Его новый слуга: темноволосый, худощавый, с нелепыми ушами и острыми скулами, глупой улыбочкой и абсолютно неумелыми руками, но Артуру этот парень нравился. Принц не видел в его глазах приевшегося благоговения, пылкой льстивой любви и заискивающего взгляда - именно этим Артуру полюбился этот персонаж. Хотя это надоедающее, вездесущее несчастье имело несколько качеств, за которые его можно было терпеть – верность, искренность, отвага, надежность в серьезных делах, доброта и душевная мягкость. И еще, он был его другом; другом, с которым не нужно держать лицо Принца, потому что слуга, это человек, стирающий твои слюни на наволочке твоей подушки, не уместно быть Командиром, потому что друг, это человек, поступающий иногда против твоих желаний и наказов, с которым бессмысленно быть Наследником, потому что человек, читающий твои тревоги даже не во взгляде – в походке, уже все знает. Просто друг. Самый близкий, верный и надежный, который когда-либо был у Артура. И да, этот непутевый слуга единственный, кто называл Короля Великого Королевства «задницей» прямо в лицо. И максимум, что ему за это было испепеляющий взгляд и чистка конюшен, да и то через раз. Правда знал об этом только сам слуга и Король, несмотря на всю свою некомпетентность, парню хватало мозгов следовать протоколу на людях. Хотя при этом приближенные рыцари рассматривались как «свои» и за людей не считались… Порой Артур испытывал почти непреодолимое желание выпороть слугу мочеными розгами, но его всегда останавливала вещь называемая «королевская сознательность и великодушие». Артур не любил просыпаться, когда худое лицо с острыми скулами было последним, что он видел, прежде, чем вернуться в неприглядную действительность. Артуру не нравилось помнить фигуру своего слуги, не нравилось помнить его смеющийся голос, и Артур особенно ненавидел жалеть, что этот лёгкий, добрый человек был всего лишь плодом его больного подсознания, желавшего жить в сказках, где ему не нужно искать кусок хлеба, чтобы не сдохнуть с голоду. И чем старше становился сын семьи Петтерсон, тем отчетливее он чувствовал контраст между реальностью и своими снами, тем тяжелее становилось принимать все, как есть. Поэтому когда в ночь своего двадцатилетия он не увидел привычных зеленых лугов и яркой радуги, он радовался. Но радость его не была продолжительна, потому что сны его оставили лишь на неделю, а после вернулись. Преображённые. Цвета чуть потускнели, и в саму реальность вшилось что-то неприятное, не столь очевидное как то, что обычно ощущал Артур, но куда более навязчивое, словно жужжание, к которому уже давно привык. И стали приходить темные «ямы» - мгновения, моменты, минуты, часы, дни, когда Артур терялся в темноте, словно проглоченный огромным чудовищем, когда вокруг не было ничего кроме чувства оторванности и непроглядной темноты. И спустя год они полностью заменили мир во снах Артура, превратившись в сплошную пустоту. Эти черные бессвязные ужасающие сновидения не приносили дискомфорта кроме криков, от которых просыпалась Мелисса, мокрых от пота простыней, кругов под глазами и обеспокоенного взгляда сестры. Но было в них и нечто хорошее, эта пустота хорошо реагировала на снотворное. В двадцать один год Артур впервые за всю жизнь выспался глухим, глубоким сном… и не почувствовал удовлетворения, только разочарование и горечь потери. Таблетки действовали безотказно чуть больше года, когда впервые Артуру пришлось увеличить дозу, потому что темнота пробралась сквозь наркотический сон. И Артур клал на ладонь все большее количество таблеток, когда однажды обнаружил, что на его ладони лежит доза, от которой не просыпаются… вздохнув, он провалился в кошмар. Однако в его насыщенной ночной жизни были и моменты радости, когда темнота просто проходила мимо, и вместо кошмаров он не видел ничего, и просто спал. Случалось это все чаще, но когда Темнота вновь приходила, приступы ужаса становились почти неконтролируемыми, и просыпаясь Артуру казалось, что он как никогда был близок к смерти, потому что что-то холодное и печальное дышало ему прямо в затылок. Сегодня Скар и его ублюдки похитили его сестру, но все разрешилось благополучно. Все кроме одного - худощавый мальчишка с нелепыми ушами вдруг оказался реальностью. Внезапно такой болезненной, будто потерянной навсегда. В тот момент узнавания Артур забыл как дышать, потому что у этого парня были такие же глаза, волосы, руки, даже запах его тела был точно такой же как во сне. Это ощущение, когда давно забытая и почти уже проклятая фантазия внезапно является во плоти, обнимает твою сестру и учащенно дышит прямо в лицо с распахнутыми глазами. Артур хотел бы быть сумасшедшим, но справка полученная неделю назад от лицензированного психотерапевта четко говорила, что он здоров и различает, что происходит в реальности, а что лишь фантазия. Справка говорила об этом каждые полгода вот уже двадцать лет подряд, когда в три года он рассказал о своих реальных снах отцу. Горячий спертый воздух контрастировал с ледяным прикосновением руки на плече, пальцы которой были слишком длинными, а ладонь чересчур маленькой, чтобы быть человеческой. Скользкие змеи в темноте обвили ноги, зацепились на бедрах и шипели у лица, и было видно только сверкающие зубы с капающим с них желтым ядом. Было невозможно дышать, потому что зловоние паленого мяса пропитало все вокруг, клубы черного дыма в темноте обволакивали, пачкая сажей саднящую кожу. Иногда пространство вспыхивало кровавой вспышкой, и Артур видел змей, отделённую от тела руку до плеча с голой костью от предплечья, обуглившиеся тела вокруг, горящие черным огнем и приближающуюся багровую тень из-за горизонта. Ему бы хотелось умереть во сне, и он знал наверняка стоит лишь попросить о смерти, и она будет такой, как он захочет: быстрой и безболезненной, медленной и умиротворенной или просто обычной. Но что-то в нем было категорически против этого, даже не из желания жить, против настолько, что Артур готов был терпеть искажающую его Тьму вечность и даже больше. В какие-то моменты случалась и боль, иногда просто так, иногда, чтобы вернуть сознание обратно в тело главного героя этого сновидения. И это были самые приятные ощущения. Ведь лучше чувствовать что-то кожей, чем ощущать жуков под ней, червей, заполонивших легкие из-за поселившегося там запаха падали, свербящего чувства тревоги намного большей, чем если бы он волновался за себя или сестру, заглатывающего страха и тупикового чувства безысходности с навязчивой горькой, одуряющей мыслью о сожаление. Сны буквально пили из него жизнь, приходя в такие ночи как эта, когда днем реальность была ощутима в кончиках пальцев. Та другая реальность.