Повинный край.

Не сомневайся, что придёт расплата, Когда пойдёшь войною ты на брата. Родство — великий божий дар, Должно быть человеку свято! (с). —Посол Кашлы перешёл к угрозам, мастер. Маг сжал кулаки, и только хваленое самообладание не позволило ему обрушить их на дубовую столешницу с раскрытой на ней картой. Зачарованные фигурки вздрагивали, ощущая гнев хозяина, и мёрзли, от ледового равнодушие докладчика, не смотря на дурные вести спокойно излагавшего самую их суть. Ночь уже давно перешла в предрассветные сумерки, звёзды гасли одна за другой, словно волшебные фонари, лишённые подпитки творца. Сладко трепещущий на свежем, западном ветре, сад отбрасывал причудливые тени в отсвет длинных окон, освещённых массивными лампами. Где-то в самой глубине роскошного парка, пестревшего затейливыми зигзагами гравиевых белых дорожек, густым, томным звуком, журчала вода большого фонтана. Мужчина в чёрной мантии совсем не ложился в эту беспокойную ночь собрания королевского совета, но, не смотря на это, ловко поднялся с удобного кресла и стал прохаживаться по маленькой тёмной комнатке, временно служившей ему, главе Тайного Совета, приютом и рабочим кабинетом. Изредка бросая хмурые взгляды на светлеющее, изумрудное небо за окном, он хранил пасмурное молчание, редко и кисло облизывая бескровные узкие губы. Шпион стоял не дрогнув, смотрел прямо перед собой, хотя по виску скатилась предательская капелька, выдававшая его внутреннее напряжение. В Аронии каждому известно — с магами шутки плохи, и, в лучшем случае, обидевший столь почтенную персону будет до конца жизни квакать на ближайшем болоте. Наихудший вариант полное уничтожение, как любят говорить остряки «и мокрого места не останется». Шпион имел несчастье докладывать самому магистру, колдуну из колдунов, под началом которого совершенствуют своё умение все одарённые люди Аронии, королевства Тверданского, человека, от одного имени которого содрогаются даже блестящие эполетами генералы… Словом не самый располагающий к дурным вестям нрав. Чёрные глаза мага горели, как два котла с кипящей смолой, тонкое лицо в трещинках морщин подёргивалось, ибо даже могущество и потусторонняя сила не смогли обеспечить своему владельцу ни вечной молодости, ни жизни. Жилистые руки, испещренные отметинами свежих шрамов, сжимались и разжимались, словно мечтали переломить неугодную шею или вырвать язык, принёсший столь дурные вести. Магистр Башни не думал, что всё окажется настолько сложным. Зревшая гражданская война принесла немало неудобств, но политические разногласия с соседней Кашлой, весьма ощутимо коснулись ковена служителей Илиноры. Король, будь он неладен, посчитал, что сотня другая боевых чародеев принесёт его армии победу. Ха и ещё раз ха! Старый маразматик, видно, совсем выжил из ума, раз забыл кодекс магов: всё, что не несёт выгоды, отвергается. А здесь выгодой и не пахнет, только разорением и едкой смертью — коллеги с соседней стороны и предполагаемый враг, все как один шаманы, а учитывая колоссальную разницу в опыте… Восставшие крестьяне севера и северо-западных границ не такая большая проблема, усмирить их дело недельное: без твёрдого лидера во главе, отлично знающего секреты ведения боя и умеющего управиться и наставить это стадо, разлапые земледельцы и скотоводы ни разу в жизни, кроме как на потеху, не державшие оружия, будут лёгкой мишенью для коронных гвардейцев Его Величества. Но Кашла, совершенно безосновательно и возмутительно нагло требующая беспошлинного прохода к Аритании, учитывая репутацию этой маленькой, но ощетинившаяся магией и отлично обученной, проверенной боями армией с великолепным вооружением, может стать серьёзной проблемой и тогда магам Аронии хочешь, не хочешь, а придётся вступить в бой. — Дариан. Мне нужен Дариан Норртийский, — тряхнув густыми, с редкой проседью, тёмными волосами, прорычал мужчина, вперив яростный взгляд страшных глаз в невозмутимого докладчика, едва заметно вздрогнувшего от тона мужчины. — Сожалею, мастер Барейс, но тот, кого вы желаете видеть, уехал на рассвете, никому ничего не сказав. Маг зарычал, как подбитый дракон и пнул ближайший стул, отчего тот моментально вспыхнул синим и в считанные секунды от него осталась лишь горстка пепла и запах палёной древесины, серой завесой упавший в комнате. — Найти паршивца! Найти и вернуть! — окончательно выйдя из себя, прокричал магистр, с трудом сдерживаясь, чтобы не броситься на шпиона. Юноша быстро поклонился, не решаясь более испытывать терпение достопочтимого мага, но на выходе деловито спросил, блеснув холодными, цепкими глазами: — Живым? — на непонимающий взгляд мужчины юноша спокойно пояснил. — Вернуть Дариана арт Норран живым? Губы магистра тронула ядовитая, жуткая улыбка, а смолистые глаза сверкнули огнём: — Живым. И не советую проверять боевой опыт на моём лучшем ученике. Посланец побелел, но, ничего не сказав, поспешно удалился. Маг рассмеялся ему вслед лающим смехом. Данил устало потёр переносицу, отложил в сторону роскошное перо и захлопнул узорную обсидиановую чернильницу. Его глаза вновь пробежались по дышащей на ладан странице книги, в кожаном переплёте, похожей на бахрому с краёв. На обложке было красиво выбито потемневшими золотыми буквами О. арт Гиль «О тварях мира сего». Следом взгляд перескочил на гору исписанных плотных листов, имевших непривычный, желтоватый оттенок. Упражнения с пером не прошли даром — свидетельством служила гора испорченных свитков пористой бумаги, измазанных кляксами и тайком сожжённых в камине главного зала. Они позволили набить руку и изображать заковыристые символы здешней письменности на очень дорогой и качественной бумаге довольно сносно. Улыбнувшись воспоминаниям о том, как прилежно, час за часом, словно нашкодивший первоклашка, он выводил трясущейся рукой на впитывающей любую капельку горько пахнущих полынью чернил, свитке буквы и предложения, парень вздохнул с облечением — всё это позади. Данила очень интересовал «мир сей» и трактат о тварях был третьим, числящимся за авторством арт Гиля, выпустившего так же крайне интересные книги по истории и географии мира, носившего звучное название Этна. Ранним утром, открыв тяжёлую дверь в библиотеку, парень с неожиданной ясностью понял — заумных в замке не жалуют. Огромное, пыльное помещение, похожее на тёмный и сырой подвал склада макулатуры: и выкинуть жалко, и нормальных условий нет. Всё это выглядело одиноким и совершенно заброшенным. Затхлый запах, маленькие окошечки под каменным потолком, голые стены и бесконечные стеллажи, подпирающие своими верхушками высокий свод, наводили уныние, впрочем, как и роскошная паутина, размахнувшаяся на целый метровый угол. Пол библиотеки покрывал толстый слой пыли заглушавшей шаги, а чтобы дозваться служанок приходилось орать полчаса. Нет, Данил бы и рад сам обеспечить себе все условия, но раз назвался графом надо соответствовать титулу и корчить капризного аристократика. Не сказать, чтобы репутация Риана была именно такой, но по странным взглядам Деафа, всячески намекавшего, что стелить постель самому — дело исключительно не благородное, Лесников понял: стоит корректировать своё поведение, чтобы не вызывать подозрений. Однако столь посредственные трудности были легко преодолимы и нисколько не отпугнули юношу — это старое, заброшенное место было тихим и, главное, спокойным: насколько Данил знал, у слуг давно вошло в привычку безбожно «баловать» младшего господина, плюя на всякую мораль и ограничения. Прятаться от толстого весёлого повара, норовившего запихнуть в парня добавочный кусочек; нежной старенькой кормилицы и садовника, любившего уткнуть за ухо Лесникова розу, при этом совершенно непотребно умиляясь виду румянца на лице молодого «хозяина», наиболее выгодно было именно здесь, ведь из-за накрученной легенды, без коей такой старый и прекрасный замок не мог существовать, слуги опасались заходить сюда и не делали этого без особой на то надобности. В суть форменной страшилки Данил вникать не стал, но амулет, почтительно поданный Деафом и оставлявший хрупкую фарфоровую пластинку на витом красном шнурке, взял и, более того, не оставлял ни на минуту: кто их, этих чудиков знает, может быть, и правда? Большую часть времени, начиная со вчерашнего дня, он проводил в библиотеке, вылезая исключительно для «семейного ужина» на котором его пристально сверлили глаза «отца» и нежно ободряло бледное, фарфоровое лицо матушки, к которой, не смотря на крошечную долю внимания, Данил неожиданно легко и крепко прикипел. Готовясь к приезду «старшего брата» парень глотал книжку за книжкой, про себя забыв даже удивляться тому, что знает письменность, язык и может читать. Отчего-то это не казалось ему чем-то из ряда вон выходящим, чем-то таким, от чего нужно бить тревогу и звонить в колокола. Размеренная жизнь средневековья, отсутствие интернета и электричества забавляли его и Данил никак не мог отделаться от ощущения, будто он просто приехал отдохнуть в экзотичный дом отдыха. Чувство ледяного спокойствия не покидало его, Лесников не очень противился ему: осознавать ситуацию, анализировать и здраво рассуждать всегда лучше, чем ударяться в панику. Когда густые, розовеющие сумерки стремительно уходящего дня, накрыли город, дверь тихо скрипнула несмазанными петлями и в пыльное убежище Лесникова вошёл Деаф, бледный осунувшийся призрак в широкой серебристой мантии, с груженным подносом в руках. Данил осторожно убрал исписанные свитки, пухлой стопкой возвышавшиеся на небольшом старом столике, найденном в куче всякого хлама в недрах кладовки. Деаф, шурша шелком своих одеяний, благодарно улыбнулся и поставил поднос на освободившийся край. — Я узнал, что вы ещё не спускались к чаю, и вот, принёс вам отменного сидра со специями! — добродушно кивнув мужчине, Данил знаком предложил лекарю сесть на свободный кособокий стул. — Трудный день? - наливая в изящный, тонкой работы бокал янтарную жидкость, не без сочувствия спросил юноша, делая глоток и одобрительно цокнув, выражая восхищение искусством повара, приготовившего терпкий, сладкий напиток. — Да, — выдохнул лекарь, следуя примеру своего господина. — Не то слово. В замке всё вверх дном, магический вестник господина Дариана прибыл ещё до того, как вы поднялись — он точно пребудет завтра после обеда. В пути возникли некоторые проблемы… Данил задумчиво улыбнулся кончиками губ и поболтал красиво плескавшуюся жидкость в бокале, оценивая богатый, солнечный букет и не заметив, как остро блеснули глаза Деафа, внимательно следившие за каждым ленивым, грациозным движением юноши: — Моё дело — сторона. Я не дам себя в обиду. Он говорил это уверенно, с таки достоинством, что невозможно было усомниться в правдивости его слов. Тёмные морионами мягко блестели в ровном сиянии свечей, расставленных на всех подходящих для этого поверхностей, но за бархатной кроткостью крылась несокрушимая сила. У мужчины отлегло от души, он расслабился в кресле, хотя смутные беспокойства оставались, но уже не маячили воплощёнными призраками перед запавшими васильковыми глазами. Усталость давила, но сердце приятно сжималось в груди, и блаженное тепло разливалось под кожей; спокойствие — прекрасное чувство. — Я в этом почти уверен. Вы изменились, Риан, — осторожно заметил главный лекарь и робко улыбнулся, отвечая на пытливый взгляд своего подопечного опущенными пепельными ресницами. — В лучшую или худшую сторону? — лукавым голосом задал серьёзный вопрос Лесников, наблюдая терзания и замешательство Деафа. Поймав себя на мысли, что буквально мучает слишком честного и преданного слугу, Данил поспешно одёрнул себя, сказав немного резче, чем хотел. — Не стоит так напрягаться. Я знаю, — мужчина выдохнул, сжав тонкими пальцами бокал и почему-то смотря на крупное кольцо, украшавшее палец подопечного: — Спасибо, я не смог бы… — Ответить однозначно, – закончил за лекаря Данил, постукивая пятерёнй по шероховатой поверхности с обтрепавшимся лаком, откидываясь головой на спинку старого глубоко кресла и прикрывая пульсирующие свинцовой тяжестью глаза. Обоих накрыла тишина, разбиваемая ровным дрожанием пламенем свечей, колыхавшихся от лёгкого ветерка, проникающего сквозь крохотные окна с местами выбитыми стёклами. Первым неловкое молчание нарушил лекарь, поставив опустошенно звякнувший бокал обратно на поднос и обведя взглядом внушительные стопки книг, поставленные прямо на грязный библиотечный пол: — Господин, вы всё это читали? Может быть, вам что-то непонятно? —на вопросительный взгляд парня, мужчина пожал плечами, без тени смущения заметив: — Я неплохо учился не только по предметам связанным с моей основной специальностью. Арифметика, руны, география, алхимия… Легко рассмеявшись, Данил налил себе ещё немного сидра, мягко приподняв руку и останавливая перечисление: — Верю, верю, охотно верю. Расскажи мне об Аронии подробнее. Я хочу знать всё. Мужчина серьёзно кивнул, подняв глаза в потолок, и стал задумчиво, монотонно бубнить, так, будто читал по учебнику: — Арония — держава, в которой мы имеем честь жить. Процветание и богатство стране принёс её славный король, Эрест Бард Третий, из благородной династии Барда, пусть будут долгими годы. В настоящее время, семья короля состоит из трёх принцев крови и четырёх принцесс, две из которых уже замужние дамы. Король руководит Советом, состоящий из двенадцати арт-лордов, в числе которых и ваш отец, господин. Существует также ковен магов, гильдия целителей и вотчина наёмников, — лекарь прервался на мгновение, чтобы перевести дух, - географическое положение Аронии выгодное: на юге страна граничит с Аританией, обширным горным королевством, населённым по большей части пиглами и сорганами. Восток и север Аронии омывается Великим Золотым Океаном, а с запада мы граничим с Кашлой. Маленький ад на земле, мой господин. Единственная причина, по которой наша страна не решается завоевать западного соседа, это его чрезвычайная военная мощь. В последнее время, отношения между Аронией и Кашлой совсем испортились. Аритания, в обмен на политическую защиту, делает значительную уступку, продавая Аронии по неприлично низкой цене знаменитую алмазную сталь. Аналога ей не придумано, а рецепт хранится в строжайшей тайне, господин. — И Кашла желает откусить от чужого пирога? — усмехнувшись, произнёс парень, уловив быстрый кивок лекаря и его довольный взгляд. Данил вздохнул, губы плотно сжались, стерев недавнюю полуулыбку: как всё непросто, после мирной России. На родине всё было так доступно и понятно: враг это Америка, друзья все те, кто покупает или продаёт. Раса всего одна — люди. А здесь… Голова шла кругом от обилия информации, мысли метались, словно раненные звери в объятом пламенем лесу. Некие «пиглы» и «сорганы», именования которых ни о чём не говорят: до трактата о расах населяющих Этну он ещё не дошёл, но всё острее понимал, что чем быстрее, тем лучше. Собрав мысли в кучку и отметив багровые, тонкие полосы на полу и пылинки, танцующие в ярко-оранжевом свету, Данил обратил свой взгляд на Деафа, о чём-то глубоко задумавшегося и забавно покусывающего самый кончик худого пальца: — Спасибо. Передавай матушке привет, и скажи, что сегодня я не зайду перед сном, — на вопросительный взгляд главного лекаря, юноша пододвинул к себе толстый трактат, открытый ровно посередине, —работы много. Утро плавало в молоке тумана: лощина владений арт Норранов наполнилась им, как чаша сидром — до краёв. Массив леса таял, как тает сахарная пудра под глумливым языком пламени, теряя свои чёткие очертания и неизбежно превращаясь в размытую сиропную лужицу. Цокот копыт по седым камням старой дороги, с проросшей сквозь щели меж камнями росистой травой, лазоревым мхом и редким цветком, оживлял безлико-серую картину сдавленного тисками меланхолии утра. Человек, с ног до головы закутанный в тёмный подбитый мехом плащ, пыльный и мокрый, припал туловищем к влажной густой гриве рысака, закусившего удила и нетерпеливо выбрасывавшего копыта вперёд. Под загорелой кожей рук разлился холод, медленно наползавший мягкой сиренью на упрямо сжатые в бескровную ниточку губы. Серые глаза, потемневшие от сдержанного гнева и усталости, с крохотным чёрным зрачком, смотрели зло, почти исступлённо на терявшуюся в густых слоях тумана, каменную тропинку, змеёй заползавшую на холм, служивший опорой старинного замка. Горячий конь рвался вперёд, человек же медлил — тело ломило, горло болело и перед глазами всё плыло, словно не день упрямо вставал над долиной, а вялые сумерки чёрным пятном расползались по закуткам, накрывая собой и город, и горы, и родной дом. Тяжело вздохнув, путник пришпорил коня, медленно растворяясь в сизой дымке неохотно отступающего под натиском солнца плотной, белёсой дымки. Необычайная, динамичная суматоха, совершенно не свойственная размеренному порядку жизни в замке, добралась и до библиотеки. За тяжёлыми, окованными медью дверями ходили и топали туда-сюда десятки людей, торопливо переговариваясь своими высокими, противными голосами. Данил сонно растирал щеку, на которой остался отпечаток массивного перстня — знака его рода, который ему теперь приличествовало носить, и который он так неблагоразумно положил на пергамент, чтобы уснуть на неудобном бугорке в самом зените холодной, сырой ночи, так неожиданно пришедшей на смену ласковому теплу прошлого дня. Середина трактата о разумных обитателях Этны осталась неизученной, но даже то, что удалось проглотить вчера, с трудом всплывало в измученной таким обилием информации, памяти. «Пиглы, я точно читал про них…» — рассеяно думал он, запуская пальцы в тёмный шёлк своих волос. Дверь, как и накануне, приоткрылась, но не оправдала надежды на появления лекаря с какой-нибудь приятной съестной мелочью, вроде печенья или горячего травяного настоя, заменявшего на Этне привычный чай. Наоборот, возле самого порога неловко, опасливо топталась, вжав голову в плечи, та самая служанка, с зелеными волосами и кофейными глазами, что так бестактно повела себя в ванной комнате на кануне. Она исподводь косилась на растрёпанного сонного юношу и не могла понять, отчего собственное вмешательство кажется ей столь кощунственным, а тёмные, восточные глаза молодого господина смотрят будто бы сквозь неё, куда-то в запретную для неё даль. — Ты что-то хотела? — взгляд тёмных глаз рассеяно бродил по зале, на пару мгновений задержавшись на самой девушке и показывая тем самым, что он всё-таки соизволил заметить её, но особого значения этому не придал. Она скомкала маленький шёлковый платочек и оскорблено вздёрнула голову, резким движением откидывая за спину длинную прядь. Тёмные глаза вспыхнули лютым, неукротимым огнём. — Господин Риан, господин Дариан послал меня за вами. Вашему брату стало нехорошо, он прибыл два часа назад и наверняка не сможет спуститься к завтраку. Он просит вас разделить утренний приём пищи с ним. Служанка проговорила всё резко, отрывисто, почти зло, но Данил совершенно этого не заметил, ибо непонятное поведение этой женщины было самой незначительной мыслью в его голове. Юноша усиленно размышлял, вставая из кресла и чуть скованно, но, всё же грациозно потягиваясь, о том, имеет ли он, младший брат, право послать отказ чародею или же тут от его мнения и желаний ничего не зависит. С лёгкой ироничной издевкой, Лесников пришёл к выводу, что второе более вероятно: кто он такой, в конце концов, чтобы перечить магу? — Передай моему старшему брату, что я приду, как только приведу себя в подобающий вид. Ступай, — ровно произнёс он, и по его лицу нельзя было понять, о чём он сейчас думает, какие чувства испытывает — оно было полностью непроницаемо. Девушка вздрогнула, ощутив несвойственное ей волнение, смотря на красивое лицо, заглядывая в матовые, безразличные тёмные глаза, прикрытые каймой ресниц; на густые локоны, мягко переливающиеся синей искоркой в рассеянном, полупрозрачном свете холодного утра, сцеженного мутными стёклами старой библиотеки. Господин, которого она знала ранее, к которому испытывала лишь омерзение, и человек, так гордо игнорировавший её, с истинно аристократичной иронией и бесконечным достоинством встречавший её взгляд, был служанке не знаком. Поспешно откланявшись, она удалилась, прижимая изящную руку к часто вздымающейся груди и низко опустив лицо, неожиданно вспыхнувшее огненной краской смущения. Данил всё ещё плохо ориентировался в замке, но уже не путал ход до библиотеки и до своей комнаты. Процедура умывания, расчёсывания и переодевания заняла около двадцати драгоценных минут и ещё пятнадцать пришлось торопливо разминаться, дёргая ноющей, от неудобной позы сна, шеей и прогибая звонко хрустящие позвонки. Бросив быстрый взгляд в зеркало, показавшее чуть тронутое дымкой усталости бледное лицо, Данил вздохнул, решив, что и так сойдёт. Тихонько закрыв за собой дверь комнаты, он беспорядочно скользил по коридорам, сворачивая то в одну сторону, то в другую. Возле богато украшенной серебристыми узорами двери, единственной в своём роде на этаже, свернувшись калачиком, лежал Ворф, тоскливо глядя на вышедшего из-за угла хозяина жёлтыми глазами: — Привет, — улыбнулся Лесников, подходя к собаке и садясь на корточки, чтобы потрепать густой мех,— Чего это ты тут, а? — Это я его позвал. Знал, что если не он, то ты не придёшь. Спокойный, хрипловатый голос звучал откуда-то сверху. Данил вздрогнул, но мужественно подавил в себе желание выругаться позаковыристее. Медленно обернувшись, всё ещё продолжая гладить прикрывшего от удовольствия пса по голове, он посмотрел прямо в серые прищуренные глаза с булавочной точкой зрачка, посреди стальной радужки. Ворф зарычал, показывая белоснежные клыки размером с палец, когда кисть, с пепельной от болезни кожей, потянулась к голове Данила, а кривоватая, резкая усмешка накрыла бескровные губы темноволосого, красивого мужчины, с серым, от недомогания, лицом. Юноша вскинул брови и ответил на усмешку ироничным взглядом, попутно бросив своему верному защитнику короткое «фу». Легко поднявшись с корточек, парень беззаботно потянулся, перекатившись с пятки на носок и обратно. Наблюдавший всё это мужчина с растрёпанными, тёмными волосами чуть склонил красивое лицо к плечу и скрестил руки на груди, пытливо, с ноткой превосходства, оглядывая своего визави. — Не скажу, что в нашей встрече много приятного, — совсем просто, обыденно произносит Данил, выдерживая сканирующий, давящий взгляд «брата». — Но я рад, что с тобой всё хорошо. Ворф глухо ворчит, не решаясь вновь зарычать и страшась услышать холодное, резкое «фу» из уст хозяина. Но этот человек, окружённый жёсткой, упрямой волной силы, внушает определённые опасения: он силён, намного сильнее хозяина, а значит, защитить своего человека, не дать врагу поранить его — первейшая задача для пса, молчаливо наблюдающего за переглядами и бессмысленным диалогом, возникшим меж существ. Его господин, его безграничный властитель так уверен в себе и неуловимая, изысканно завуалированная издёвка шепчет своё ядовитое заклинание в его тёмных, как гладь замерзшего озера, глазах, веет тем же пронзительным, неподвижным, угрожающим холодом. Другой человек, сильный и гордый угадывает её, ловит влажными губами, как будто пробуя на вкус и выплевывая, словно нечто горькое, вместе с острым звуком «Ри». Другой человек ежится, комкает край свободного халата и отступает, приглашающим жестом ведя по накалившемуся до предела пространству. Хозяин, немного по-детски фыркнув, дёргает хрупким, по сравнению с другим человеком, плечом и независимо вздёргивает свой белый, словно кость, подбородок, проходя мимо, скрываясь в просторной, тёмной комнате, белея в ней, будто призрак ушедших времён. Мужчина поворачивается к животному спиной и захлопывает дверь. Полоска дрожащего света разрывает мрак коридора, пёс скулит, легонько царапая толстое дерево лапой и оставляя мелкие, едва заметные бороздки. Хлопок, и собака беснуется, бросаясь широкой грудью на дверь, рычит и хрипло лает уже не сдерживаясь: за дверью слышен шум борьбы, возгласы и проклятия. А потом всё резко стихает...