Повинный край.

Зло, как правило, не дремлет, и соответственно, плохо понимает, почему кто-то вообще должен спать. Т. Пратчет. — Эй, ты не мог бы солнце не загораживать? Я, знаешь ли, не обладаю ночным зрением! — Хаал вздохнул, недовольно глянув на сварливого сотоварища, распластавшегося на плитах, и отступил в сторону, удобно устроив локти на прохладном камне мечтательно глядя в даль. Он мог бы сказать ему: «Посмотри, Тхал, посмотри хорошо: налево, направо, вверх погляди! Где же ты видишь солнце?»… Однако Хаал молчал, не желая лишний раз спорить, так как точно знал, что этого человека почти невозможно убедить в чём-то противоречащим его убеждениям. В этом была своя особенная прелесть: раз утвердившись на позиции, Тхал спокойно выносил все тяготы встречающиеся выбранному пути. К сожалению, философское спокойствие наставника всегда было хрупким поддерживаемым только внутренней убеждённость в том, что всё хорошо. Малейшее дуновение против порождало ураган ответных негативных эмоций. Подставившись неласковому кусачему ветру, подросток выстукивал пальцами услышанный вчера на пирушке мотивчик, с блестящей точностью припоминая слова песенки ему сопутствующей и обводя скучающим взглядом неприглядный пейзаж, окружавший их. Насколько хватало зрительной силы глаз, простирались вечнозелёные леса, отлично видные с этой стены, не примкнувшей к чёрному камню мшистой скалы, составлявшей основу укрепления. Воздух здесь пах хвоей и чистым снегом, в отличие от сырого и влажного запаха комнат, выдолбленных прямо в горе. Бугристый тёмно-зелёный массив под серебристо-стальным хмурым небом застыл, — десять дней непрерывного ливня и собачьего ветра оставили за собой немало поломанных веток, вместо земли — топкое грязевое болотце, но своим концом утвердив мёртвую тишину в округе. Без того нерадостное существование и тяжёлая жизнь местных стала ещё более тоскливой. Люд здесь был в основном из обслуги, присланной в Галоглот на постоянное место жительства, чтобы заботиться о замке в отсутствии его прямых хозяев, крайне редко жаловавших горный замок своим присутствием, а, значит, рутинное серое существование людей, затерявшихся в серости этого места, тянулось унылым безрадостным покровом. Хаал вспоминал, прикусывая обветренную губу белыми маленькими клычками, как по первому времени пребывания тут было страшно оставаться одному в холодной каменной клетушке, выделенное ему надменной и вздорной экономкой, дамой в летах, очерствевшей от недостатка мужского внимания в свою стылую грубоватую юность простачки, извлечённой из грязи полудиких кочевых племён в горах, прилагавших к имению и обученной служить всем усердием и правдой роду арт Норран. Тем не менее, это не мешало злобной бабе сохранять свои дикарские обычаи и держать в «кулаке» всех слуг: начиная от пьяниц сапожника, конюха с ловчим и, заканчивая малочисленной челядью, включавшей в себя прачек и поварят. Хаал мог бы гордиться: он не принадлежал к числу рядовой обслуги, но стоял всего лишь на ступень выше их всех: полукровка, что в здешних краях, да и во всякой другой стороне, отличной от Кашлы, эквивалентно врождённому уродству и жестоко карается общественным порицанием, семи лет от роду обнаружил в себе зачатки магического дара, за что и был поставлен хозяином в ученики к хранителю кристалла Галоглота, молодому Тхалу. Мальчик помнил, как плохо жилось ему раньше: что ни день — то обида, слёзы и насмешки. Мать его, хорошая женщина, родила будучи очень юной, за что её и погнали прочь из родной деревни, хорошо хоть не убили сразу и на том, так сказать, спасибо. Мальчик не мог точно сказать, где они жили, но знал: существовали в бедности и нищете, постоянно вздрагивая от страха, ведь в любой момент за ним могли прийти королевские гвардейцы и убить ни в чём не повинного ребёнка. Хаал был слишком мал, чтобы позаботиться о себе, когда единственный на всём белом свете родной человек, его мать, умерла. Трехлетнего малыша отдали в приют храма Илиноры, в маленьком городке на юге Аронии, где очень скоро догадались о его не совсем человечности. Далее его продавали и перепродавали, пока наконец его не купил граф арт Норран, и он не очутился здесь в учениках у сурового, но справедливого и временами ласкового наставника. На память о прошлом, которое он вспоминал только по ночам, просыпаясь с застывшим в груди, словно острая липкая глыбы, криком, ему остались тонкие белые шрамы от плети на спине и слишком слабые дрожащие кисти, последствие неоднократных переломов хрупких костей. — Хаал! — вздрогнув, как будто от порыва резкого ветра, подросток повернул голову в сторону сердитого окрика и смущённо зарделся, поймав на себе гневливый взгляд тёмно-зелёных болотных глаз Тхала. — Опять ворон считал? – строго, но без излишней злости спросил мужчина, выпрямляясь во весь рост и отряхивая кожаные чёрные штаны от серой пыли камней. — Вот щёлкну тебя под ребро, останешься заикой, если не помрёшь от разрыва сердца, тогда будешь знать, — продолжал ворчать мужчина, уперев руки в бока, как заправская мамаша, впрочем, видя растерянность нерадивого ученика, он довольно быстро смягчился. — Эй, ты чего там выглядываешь? Не насмотрелся ещё на наши дебри? Смешно мотая головой, покрытой серым льняным платком, напрягая тонкие руки и забавно подпрыгивая, мальчишка словно бы и не слышал ехидного тона наставника, вытягивал шею как птица, и указывая пальцем вперёд: — Тхал, смотри туда, на дорогу! Едет! Там едет карета! — мужчина поморщился от захлёбывающегося радостью крика, сначала обратив чуть прищуренные близорукие глаза на каменную петляющую ленту, единственную в своём роде во всей округе, а потом на вертлявого подопечного, со вздохом сгребая его за шиворот сильными мозолистыми пальцами: — Вывалишься ещё, — объяснил он свои действия обиженно засопевшему мальчишке, — а мне что потом, обещанного подмастерья ещё шесть лет ждать? Нет уж, увольте. Хаал робко улыбнулся на тираду учителя и, ощутив под ногами твёрдый камень, сорвался с места, — предупреждать всех обитателей Галоглота о прибытии гостей. — Я промёрз до костей. Хлюпающий чёрный плащ, подобно крыльям летучей мыши, развивался за спиной резко чеканящего шаг мага. Откидывая со лба слипшиеся до состояния холодных сосулек пряди, мужчина громко чихнул, похлопав себя по груди. — Мне очень интересно знать, кто автор идеи поместить порт-зал в леднике?! Служанка в белом, не первой свежести, переднике торопливо семенившая за «господином волшебником» по пятам, тряхнула копной тёмных непонятного цвета волос и выдохнула, посчитав нужным ответить: — Так сам граф-хозяин мага из столицы выписывал, он-то и определял эти… Как их… — она замялась с надеждой глядя на мокрого гостя два с половиной часа выбиравшегося из подземного кладового помещения, где обычно хранились от порчи в холодке такие продукты как мясо, молоко и рыба. — Точки силы? – усмехнулся мужчина, на ходу расстёгивая застёжки плаща основательно пропахшего сырыми дарами реки и стягивая его с плеч. — Уж лучше бы он сыну своему это дело доверил, не прогадал бы! — с чувством произнёс он, бросая скомканный тяжёлый шёлк в руки служанки. — Хочу принять горячую ванну и сытный обед. —Да, господин, — быстро поклонившись, женщина открыла перед Барейсом тяжёлую дверь в предназначенную ему комнату, — всё будет готово через двадцать минут. — Ты замёрз? — Данил молча покачал головой, смущённо поджав выдававшие его с потрохами посиневшие губы. Забота «брата» казалась чем-то сродни чуду, если учесть рассказы Деафа об их отношениях до того как господин «Риан» потерял память. Резкая перемена в обращении, по меньшей мере, казалась странностью, но думать о мотивах, заставлявших Дариана резко сменить гнев на милость, сил не было. Лесников продрог, желал поесть и поспать, точно не зная, чего из всего перечисленного хотелось больше. Не уделяя слишком большого внимания любованию местности, юноша лишь краем глаза отметил тот факт, что Галоглот был фактически выточен в гигантской горе, из обрывочно усвоенных парнем объяснений старшего арт Норрана носившую имя Ластард, что в переводе с древнеарианского означало буквально «чёрный камень». Мощённый притёсанными друг к другу гигантскими гранитными плитами двор, встретил их высыпавшей из здания прислугой. Едва они вышли из кареты, Дариана окружили многочисленные работники с радостными счастливыми лицами. Лесникова оттеснило волной взбудораженных людских тел, и мгновение он стоял в совершенной растерянности? оглядывая образовавшуюся давку, этакий человеческий кокон в котором черная макушка его «брата» совершенно терялась, а значит, пропадал единственный ориентир на неприветливой местности. — Господин маг уже здесь? — спросил Данил несколькими минутами позже у подбежавшего к нему взять багаж мальчишки лет тринадцати на вид? со странной, оливковой кожей и платком на голове. Сверкнув необычными серебристо-голубыми глазами, ребенок задорно кивнул, двигаясь грациозно и успевая лавировать во всём этом поистине вавилонском столпотворении, ненавязчиво указывая путь и ему: — Да, он прибыл два с половиной часа назад, молодой господин, — задорно хихикнув, подросток легко поднял на грубо вытесанные ступеньки не слишком объемную сумку Данила, и одной рукой толкнул массивную обшитую железом дверь без всяких украшений. — Ты знаешь, в какую комнату меня поместят? — замешкавшись, подросток неуверенно оглянулся, разом подрастеряв всю свою весёлость: — А… Господин может занять самые лучшие комнаты, — со смешанной гаммой чувств робости, страха и неуверенности пробормотал мальчишка, стоя посреди огромного тёмного холла, больше похожего на каменный мешок, нежели на жилое строение, освещённый диковатой люстрой под нависшим потолком, источавшей какой-то зеленоватый свет, отчего всё в помещение казалось мистическим. Истолковав несколько заторможенное молчание оглядывающегося Данила, как недовольство, мальчишка залопотал, смешно проглатывая окончания и стремясь как можно быстрее изложить суть своей мысли: — Конечно это не то, что в главном господском родовом имении и может показаться господину убогим, но поверьте… — Прекрати, — немного резче, чем планировал, оборвал словесные излияния слуги Лесников, — Не нужно ничего объяснять, — почти ласково продолжил юноша, — Я всё понимаю. Я очень устал и вовсе не так привередлив, как об этом любят судачить. Под конец маленькой речи, он даже смог немного кривовато, но искренне улыбнуться, заметив, как светлеют и наполняются неконтролируемым благоговением , похожие на сверкающий граненый кристалл, чистые глаза мальчишки. Что ж, по крайней мере, здесь, в холодной и мрачной дыре лишённой «заманчивых пейзажей», которые ему обещали, у него сыскался первый маленький союзник. Барейс по-хозяйски обходил замок, сытый и согретый, а значит, наконец-то довольный, похожий на огромного чёрного кота с лоснящейся чистой шкурой. Избавившись от своего неизменного плаща и заменив его тёплой курткой, ибо даже внутри Галоглота в бесконечных узких коридорчиках со стенами, веявшими сыростью и пахнущими мхом, было довольно прохладно, маг ещё раз побывал в леднике и пополнил запасы магической энергии хранителя, подправив кое-что в плетении защитных заклинаний. Теперь мужчина настойчиво искал библиотеку, так как точно не знал, каким именно ключом открывается самое сердце хранителя — воссозданное по самым старым представлениям, принявшим за основу чешуйку с тела самого настоящего василиска. Изначально неугомонный маг вытащил своего нерадивого, но самого удачливого и талантливого ученичка из родного гнёздышка не просто так: всё же, когда под крылышком с боку находится благонадёжный и преданный тебе человек, тем более такой способный чародей, как Дариан, одно верно — поспокойнее принимать самодурные решения монарха и генеральского военного совета Аронии королевства Тверданского. С другой стороны, глава Тайного Совета давно мечтал побывать в знаменитом высеченном в скале Галоглоте и докопаться до самой сути создания этого замка, ведь поднятые им записи свидетельствовали о том, что укрепление было создано за долго до того, как его облюбовали и утвердили как свою собственность люди, в том числе и род арт Норран. Барейсу не давала покоя тайна, осевшая вязкой чернотой по непроницаемо-тёмным углам крепости, её суровое каменное молчание и упорное сопротивление всем любопытствующим. Все только раззадоривало и разжигало и без того взметнувшийся до небес пожар любознательности мужчины. Пока его ученик и его брат устраиваются и выясняют меж собой отношения, маг надеялся основательно окопаться в хранилище мудрости, чтобы найти ответы которых не мог дать ни один человек. К величайшему его изумлению, после часа бесплодных блужданий, толкнув одну из самых неприглядных дверей, он очутился в освещённой магическим зеленоватым светом, несколько непривычным после желтого пламени свечей, комнате, довольно чистой и носившей в себе явные признаки ухоженности: теплота от жарко пылающего большого камина с начищенной решёткой вытравила стылую сырость, прочно обосновавшись под низким потолком; убористо заставленные стеллажи в расположенные в наибольшем отдалении от источника тепла, соседствовали с небольшим, но добротным столом и несколькими стульями, на одном из которых сидел кареглазый темноволосый юноша и, кажется, даже не заметил появления кого-то постороннего, очаровательно дотошно изучая древний заплесневевший фолиант. Минуту постояв в темнеющем проёме и позволив себе слабость полюбоваться прилежным учеником, в котором они признал арт Норрана-младшего, маг нарочито громко прокашлялся, привлекая к себе внимание настороженных бархатных глаз: — Ты едва ли приехал раньше меня, мальчик, – снисходительно начал разговор Барейс, грациозно скользнув за соседний стул и как бы невзначай касаясь пальцами обложки книги, которую парень так увлечённо читал до его беспардонного вмешательства в сей священный для всякого знающего человека процесс. Увиденное немало удивило мужчину «О зимних травах и их значении» Л. Дювассарэль.». Мгновенно переключившись на серьёзную беседу, служитель Илиноры вздрогнул, поймав на себе искрящийся неприкрытой иронией взгляд взявшего себя в руки Риана, совершенно расслабившегося в его присутствии, что говорило либо о совершенном бесстрашии, либо о его великом бахвальстве и глупости, что, впрочем, было маловероятным. — Тебе интересны лекарственные травы? Или здесь что-то другое? — парень уклончиво хмыкнул, не опровергая и не отвечая утвердительно, но бережно поглаживая пальцами кожаный переплёт, что очень понравилось наблюдательному магу, весьма одобрявшему такое поведение молодых людей в отношении к вековым реликвиям. — Я понимаю, что ты не видишь особенной пользы от моих расспросов, но я многое знаю. И мог бы помочь, если ты в чём-то затрудняешься, — и снова этот многозначный смешок — бархатный, довольный, словно урчание хозяйского кота наевшегося сметаны и пригревшегося на солнышке. Мужчина ожидал ответа, хотя и был готов к молчанию своего невольного оппонента, попутно увлечённо разглядывая тонкую гибкую фигуру, всё больше проникаясь её почти роковой привлекательностью. Тёмные волосы на юге — отнюдь не редкость, но синяя искорка, бегущая по волнистым прядям свободно с прихотливой грацией, свойственной только натуральным локонам, опускавшимся до плеч, вопреки утверждениям была благородным нонсенсом, чаровала глубиной и насыщенностью цвета. Воистину мраморная кожа, под которой будто в настоящем камне видны синеватые прожилки тонких венок, словно дорогой постамент для ценного экспоната — миндалевидных агатовых глаз поблёскивавших под густым веером коротких ресничек. Изысканная красота, сочетающая в себе естественную пленительную свежесть и очарование юности действительно хороши. Маг поймал себя на мысли, что в кои-то веки думает о внешней оболочке, о теле, с почти соразмерным добродушием, что и об уме. Барейс находил утончённую улыбку этого юноши, его высказывания и спокойный флегматичный взгляд достойным дополнением поразительной аристократичной красоте его лица, кошачьей гибкости и остроте ума, как губка впитавшего любую капельку знаний. Такое острое сочетание качеств, не свойственных большинству детей вельмож, погрязших в развлечениях и попусту растрачивающих свою молодость, невольно подкупало и очень хотелось сохранить эту чистую умудрённость и пытливый острый ум, как иногда хочется уберечь от безжалостного жернова времени редкий цветок, обворожительный в своём цветении. Глав. мага и самого удивляла неожиданная горячая симпатия, проснувшаяся в его сердце звонкой трелью, но он не находил сил противиться ей. Мужчину действительно мучило сожаление — очень хотелось, чтобы у парня был дар, но, увы… К его старшему брату, не менее привлекательному и умному, но всё же не столь чудному, природа благоговела с большей силой, чем к Риану. Впрочем, юный арт Норран не обнаруживал следов огорчения по поводу своей немагичности, что было очень кстати, ибо Барейс не раз становился свидетелем того, как отличных магов из под его личного начала травили собственные родственники, позавидовавшие способностям несчастного. Как правило, предательства не ожидаешь от родных, если вообще везде его не подозреваешь, с опасной осторожностью хищно вглядываясь в каждое улыбающееся лицо напротив. Сила — не только сила, как бы это парадоксально не звучало. Сила — это ответственность, тягость и долг, ярмом повисший на чести. — Кто такая Илинора, магистр? — мужчина шокировано смотрит в совершенно невинные глаза паренька, играючи потрясшего самого могущественного мага в стране. Он ищет на дне глаз младшего из братьев издевательский намёк, но его там нет, только скупое строгое любопытство, располагающее к себе обаяние и восточная хитрость на мгновение осветившая чёрный зрачок. Не знать, кто такая Илинора? О, создатели! Глубоко вздохнув и выровняв чуть сбившиеся от возмущения дыхание, мужчина прокашливается, придавая своему голосу чуть отстраненное звучание, и начинает рассказ, исподтишка метая короткие колкие взгляды на своего собеседника: — Смею надеяться, что ты знаешь, как образовался этот мир? — Риан сосредоточенно кивнул, покусывая кончик пера, совершенно неизвестно откуда взявшегося, но, судя по обилию тонких бумажных свитков исписанных убористым округлым почерком, парень не полагается всецело на свою память и делая пометки, что весьма предусмотрительно. — Из этого следует, что первыми детьми Создателя были элементали: Самргал, Орэл, Нойт и Илинора. Разрушение, Созидание, Время и Сущность. Четыре великих столпа равные меж собой, но заметь, я не просто так назвал Самргла, Разрушение перед Орэлом — Созидателем. Началом начал была именно смерть и война, а не жизнь и благоденствие. Каждый элементаль дал начало определённому народу, чьим покровителем является до сих пор. Самрглу-Разрушителю поклоняются в Кашле и ещё кое-где, возможно, даже у нас, но это маловероятно. Орэл благоволит всем, не смотря на то, что не все понимают его жрецов — они не исцеляют страждущих, хотя могут. Нойт, его ещё называют Вечностью, считается прародителем подгорных обитателей Этны, он же элементаль богатства и наживы. Илинора — есть Сущность, есть Плоть и есть Кровь. Мать всех людей, элементаль колдовства и магической одарённости. Резко оборвав рассказ, мужчина встал, под удивлённым взглядом младшего из братьев и вытащил с полки стоящей ближе всего довольно толстую книгу — в чёрной шершавой обложке, без названия и каких-либо украшений. Положив её прямо перед с любопытством оглядывавшего трактат юношей, маг улыбнулся краешком губ, но тут же напустил на себя хмурую, почти менторскую серьёзность: — Это — «Таэллэс Мо`Рвэль» — «Великая Книга». Конечно, то, что ты видишь, всего лишь копия копий, но я должен заметить, что не каждая семья может позволить себе иметь даже перепись, а этот экземпляр вовсе не дурен, если не сказать, по-своему превосходен, — Барейс замолчал, подметив что его слушатель порывается что-то спросить, но не перебивает, и теперь вопросительно изогнув бровь ожидал его вопроса, который не заставил себя ждать. — Кто её написал? — Риан уже открывал книгу, безнадёжно влюблённым взглядом исследуя гладкие страницы, испещрённые вязью неизвестного древнего языка. — Этого никто не знает, — усмехнулся магистр, скрестив руки на груди и слушая приятный звук: мягкий скрип навощенных страниц. — Даже на подлиннике, который хранится в главном столичном храме, не указано ничего, кроме названия. — О чём она? Вопросы сыпались, как из рога изобилия и, возможно, это было не совсем культурно, терзать человека, с которым знаком без году день своим непомерным любопытством, но всё же Лесников об этом совершенно не задумывался. Внутренности скрутило, дыхание спёрло — сила желания познаний, возведённых в абсолют, с противным треском глодала его изнутри, ледяными пальцами выскребая на внутренней стороне четырёхкамерного сердца свои инициалы. Данил и сам не мог объяснить, почему так захотелось узнать о содержании этой, в общем-то, бесполезной для него книги, ведь как ни крути, а магией он, по словам того же Барейса не обладал, и в ближайшем будущем ему этого дара никто не презентует, перевязав шелковой ленточкой. Ответ был один, пусть и не совсем логичный, что немного раздражало, но в данной ситуации он казался наиболее правдоподобным: интуиция, дремавшая на протяжении всех этих лет где-то под слоем его окаменелого спрессованного реализма, очнулась. — Она повествует о пяти великих заклинаниях, которыми владел первый маг этого мира. — А кто был первым магом? — глядя в смеющиеся чёрные глаза в сеточке едва заметных морщин, юноша не смог удержаться и ответил улыбкой. — Илинора? Магистр задумчиво покачал головой, накручивая на палец длинную прядь чёрных с проседью волос, выбившуюся из общей причёски, подвязанного на ленточку низкого хвоста: — Нет. Женщина, кем бы она ни была, никогда не будет одарена. Первым магом был мужчина, человек. Сын Илиноры, — в низком голосе мужчины послышалось едва заметное недовольство, но эта мелочь не ускользнула от внимания Данила, его любопытство ещё не было удовлетворено. — Почему женщины не могут быть магами? — помолчав, он сделал неожиданное предположение, чтобы заполнить образовавшееся между ними молчание. — Это какое-то проклятие? Поморщившись, мужчина кивнул, переставая мучить ни в чём не повинную прядку, заправив ё за ухо: — Своего рода. Ревность Илиноры к обычным женщинам безгранична. Об истоках этого чувства существует немало легенд, но за их правдивость я не поручусь. Однако в каждом правиле есть исключения: полукровки, в чьих венах течёт разбавленная другой расой кровь, могут быть магинями. К сожалению, наш милостивый король питает непонятное отвращение к подобным гражданам и всячески их ущемляет, — последние слова маг выдал с ощутимым холодком, его взгляд был пронизан ледяными сосульками, и смола на их дне как будто застыла, превратившись в вязкую, неровную тёмную массу. — Вы не одобряете этого? – магистр остервенело кивнул, чуть сжав кулаки. — Я считаю, что это кардинальное упущение! Полукровки носители мощной магии. — Если бы вы встретили одарённого полукровку, вы бы взяли её в обучение? — Барейс пристально посмотрел в спокойное лицо: пустой чистый лист, ни единой эмоции, даже допущения самой лёгкой тени эмоций! Глав. маг в который раз поразился сверхчеловеческой выдержке парня и, цокнув на его каверзный вопрос, ухмыльнулся, открыв ровный ряд крепких зубов с чуть выдающимися клыками: — Да. Дариан на мгновение прижался спиной в тёплой рубашке с меховой оторочкой к холодной, даже сквозь плотную ткань, меди двери. По щекам горел пунцовый румянец, сердце билось в глотке пылающим комочком, воздух в груди метался, как будто пространства лёгких ему было мало; как будто он хотел вырваться их крошечных пористых губок нежного розового цвета в плотные фиалковые вены, и взорвать их, разрывая тонкий покров заледеневшей кожи. Внутри было так, словно его заставили проглотить слишком много горячей жидкости и она, минуя прилипший к нёбу язык, цельной массой скатилась по пищеводу, рассыпавшись в разомлевшем желудке, став ещё горячее, чем прежде, и заставляя внутренности дымиться. Кровь билась о стенки сосудов, клокотала в мозгу, обжигала кожу изнутри так, словно раскалённая добела проволока оказалась внутри главных широких вен. Глупая улыбка блуждала по пересохшим губам, но сил просто облизнуть их не было. Тёплое влажное дыхание опаляло чёрную пустоту одинокого сырого коридора, вырываясь крошечными миниатюрными паровыми облачками. С грацией налакавшейся валерьянки кошки, двигаясь по сырым стенам, липкими пальцами он прокладывает себе дорогу на ощупь сквозь кромешную темноту. В воспалённом мозгу туманно формулировалась конечная цель этого шатания по пустым переходам замка. Ещё чуть-чуть и он свалится, оставшись коротать ночь в бессознательном состоянии до полного собственного замерзания на равнодушно холодных плитах, чувствуя стойкий запах плесени и густой сырости, въевшийся в каждую частичку окружающего пространства и вытеснивший все остальные. Загнанный бег мыслей по иррациональному кругу в тяжёлой голове прервал скрип двери, от которой он смог уйти всего на каких-то пару метров. Расщепляя темноту на составляющие — тень и широкую яркую полоску зеленоватого свечения из показавшегося глазам просто ослепительным проёма выскользнули две фигуры. Подслеповато сощурившись, он весь обратился в слух, ибо движущиеся в заплывшем маревом лихорадки сознании отчётливо рисовались фантастичные искусные образы, связанные с неосторожно подхваченными слухом звуками. Сладкий дурман не хотелось прерывать, и он слушал, как говорят неожиданные гости его темноты о всяком разном, совершенно не замечая его присутствия. — О, я знаю, где можно купить нужные свитки. Мы во время оказались здесь. Ниже в лощине есть город, Ориат. Через неделю местные будут праздновать начало весны, Хааль. Думаю, стоит съездить, — низкий мужской голос звучал устало, но удовлетворенно. Второй голос тоже был мужским, но более высоким чистым и говорил его обладатель с завидной энергией для человека, ведущего светские беседы посреди ночи в зяблом коридоре. — Да, конечно… Дариан инстинктивно поёжился и замер, когда шаги мужчин послышались в подозрительной близости от его крошечного убежища: маленького уступа в стене. Он не ошибся, они действительно остановились перед ним. На руке одного полыхал маленький безопасный пульсар, переливавшийся всеми цветами радуги и, видимо, освещавший людям путь: — Дар? Что ты здесь делаешь? — склонившись над сжавшимся магом и тонкие крючковатые пальцы, в интерпретации судорожно дёргающегося воображения Дариана, получившие форму звериных когтей, коснулись его лба, облитого ярким светом и холодным потом. — С ним что-то не так, — констатировал через минутку магистр, выпрямившись во весь свой немалый рост и оглядываясь на своего собеседника. —Глаза мутные, дыхание частое. Что ты об этом думаешь, Риан? Ответа не последовало. Послышался мягкий шорох, как будто с шелестом развернулся рулон мягкой, струящейся сквозь пальцы, ткани и рядом с дрожащим каждой клеточкой своего существа учеником мага из темноты и непомерной для воспаленных глаз яркости света маговика, чётко встало пленительное лицо с ясным блеском тёмных глаз. — Дариан? — осторожно позвал Риан, пристально глядя на скрюченную фигуру. Голос юноши звучал приглушённо, так, словно он боялся вызвать бурную неконтролируемую реакцию со стороны родственника, что впрочем, было не лишено рационального зерна. Мягко, с присущей аристократам величавой неторопливостью движений, парень бережно убрал с бледного осунувшегося лица своего брата превратившиеся в сосульки волосы, осторожно стирая крупные капельки на висках. Кожа под его ладонью была холодной и дрожащей, как только что вытащенное из ледника желе, раскачивающиеся на изящной фарфоровой тарелке. Улыбнувшись своему сравнению, юноша уверенно, но без лишней торопливости и резкости, обхватил узкой тонкой рукой сильные плечи Дариана и притянул нервно выгнувшееся тело к себе, ощущая палящее дыхание на своём ухе, слишком быстрое и срывающееся: старший арт Норран дышал так, словно воздух для него стал водой в которой он постепенно захлёбывался, не взирая на потуги организма привыкнуть к новой среде: — Тише. Я прошу тебя, просто потерпи, — выдохнув младший из братьев в пылающий изгиб шеи старшего, прикоснувшись тёплыми твёрдыми губами к мокрой солёной коже. Прильнув к источнику живительного тепла источавшего родной приятный аромат, Дариан крепко вжался грудью в чужую грудь и обхватил сильными ладонями хрупкое, по сравнению с его собственным, тело, сомкнув подвижные ладони на узкой спине. Влажные конечности скользили по гладкому шёлку рубашки, но он упорно возвращал их в прежнюю позицию, на место где-то на середине позвоночника. — Пойдём. Я уложу тебя в кровать, — доверительно шептал знакомый голос, слышимый будто сквозь тёмную толщу воды. Послушно кивнув, он медленно поднялся, ведомый родным звуком, и словно кукла на развинченных шарнирах двинулся, чуть покачиваясь и беззастенчиво опираясь на хрупкое, но твёрдое плечо. С другой стороны его подхватили чужие жёсткие руки, помогая продвижению. Положив мгновенно уснувшего Дариана в кровать, маг и младший арт Норран переглянулись, напряжённо кивнув друг другу. Устало присев на самый край широкого ложа, и поправив мягкие шкуры, заменявшие здесь одеяла, на ногах больного, Лесников вздрогнул, когда ему на плечо легла рука Барейса и ободряюще сжала, вынудив говорить: — Я думаю, что это отравление, — едва слышно выдавил из себя Данил, с трудом разлепив онемевшие от ужаса губы и глядя остекленевшим взглядом куда-то сквозь каменные стены. Страх, словно Лондонский туман по утрам, заполнил каждую впадинку в его душе, превратив её в озябшее дрожащий комок. Впервые он испытывал такой ужас, впервые всё его существо восставало против бездействия, и одновременно он не мог заставить себя пошевелиться, даже дышать с каждым мгновением становилось всё труднее, будто кто-то или что-то с силой давило на грудь, жгло в глазах. Чувства, смешавшиеся в одно многозначное варево, пузырились внутри, но сил выплеснуть их не было. Низко опустив голову, он сжал руки на коленях, услышав, как тихо поскрипывает закрывающаяся дверь. Оставалось только ждать. И надеяться.