twelve.

— Чай со льдом, — не задумываясь, хмыкнул Оливер. Энди только лишь кивает и тянется к ручке старенького морозильника. Мягкий свет, исходящий от неведомо откуда появившегося на столе светильника, оттеняет худощавый силуэт брюнета. Тень его длинная, и кажется, еще более болезненная, нежели сам Бирсак. Длинные бледные пальцы, неуверенно, будто боясь обжечься, касаются аккуратного кусочка льда. Небрежные края и безобразная форма не мешают ему оставаться своеобразным произведением искусства. Парень подносит небольшой хрусталик к чашке, уже полной обжигающе горячего чая. Слабый свет проникает сквозь прозрачный лед, россыпью опадая на задумчивое лицо брюнета. Оливер внимательно наблюдает за каждым движением света на лице Энди. Непонятное чувство обеспокоенности читается в напряженном взгляде грязно-зеленых глаз. — Растает, — тихо шепчет он, а рука Бирсака дёрнулась от неожиданности, выпуская из пальцев холодный осколок. Июльский воздух вместе с городской тьмой проникает в приоткрытое окно. Звуки шаркающих шагов и мрачные тени деревьев, так удачно расположившихся прямо над окнами. — Треск, — замечает Энди, медленно опускаясь на стул рядом с Оливером, — Забавно наблюдать, как он будто просит о помощи, а затем не спеша исчезает… — переходя на шепот, говорит Бирсак. — Бесследно, — замечает Сайкс, опуская ложку в чашку, размеренно помешивая, — Нам остается лишь содействовать этой маленькой смерти, — вздыхает он, наклоняя голову набок. — Ненавижу беспомощность, — сообщает Энди и кладет голову на плечо Сайкса. И есть в этом несвязном диалоге что-то правдивое, и ясное только этим двоим, на маленькой кухоньке, уже пропитанной июльским теплом.