twelve.

— Знаешь, Сайкс, ты такой мудак, — слегка дико улыбается он, а я лишь пячусь назад. Он не подходит. Стоит все там же, потом присаживается на скамью, и начинает носком ботинка вычерчивать странные фигуры на асфальте. — Но твоя музыка прекрасна. Он поднимает взгляд, от которого мурашки по коже. Он холодный, слегка безумный, но почему-то одобряющий. Я снова оступаюсь, практически падаю назад, но все же остаюсь на ногах. И делаю шаг вперед. Под ногами мокрая от дождя дорожка парка, растоптанные грязно-желтые листья. Сентябрь снова не радует погодой. Он смотрит на меня, продолжает прожигать взглядом, изучает. Меня слегка пугает эта его прямолинейность, его слова резкие, и какие-то исключительно печальные. Чуть позже я узнаю о том, что этого странного парня зовут Энди, что он ненавидит меня (я не знаю почему), и что он точно отличается от всех других. Дни сменяются неделями, недели месяцами, я его кажется люблю, а он все еще слушает мои песни, и говорит, что я его сломал. Потом он исчезает, моя сказка заканчивается, и я еле осознаю, что прошел уже год. Год назад он сидел на скамье в парке и чертил ногой на асфальте несвязные узоры. Я тогда еще ничего не понимал. Мне было так интересно. Но он оказался неинтересным. Он оказался нереальным. Я сидел и курил обычно, когда вспоминал о нем, его голосе, взгляде и ботинках. Сидел на скамейке в парке, повторял его движение ногой по мокрой дорожке, и представлял, где бы он мог быть. Я правда до сих пор не знал ничего. Его не было нигде. Я искал его почти полгода. Но его больше нет. Он упорно твердил, что мои песни заставляют его жить и умирать. Я никогда не понимал о чем он, и писал всю музыку о нем. Он не знал, я не говорил, правда. Только Энди скорее всего понял. Он говорил, что я его убил. Я всегда спрашивал, как же так вышло, на что он качал головой и тихо твердил: «Берегись меня, милый, ведь я есть Смерть».* Я не знаю, что делать. Я каждый вечер, прямо как тогда, сижу в парке, черчу фигуры, листья под моими ногами грязно-желтые, а фонари изредка мигают. Но все закончилось, не успев начаться. Его нет. Его точно нет. Я жду его в парке, смотрю на всех слегка дико. Мой взгляд холодный, слегка безумный, но до сих пор одобряющий. Я посвячу ему еще хоть тысячу песен, он обязательно найдется когда-нибудь, и мы вместе будем сидеть в парке, он будет меня в чем-то обвинять, а рисунки на мокром асфальте обретут смысл. Полгода назад мне сказали, что он умер. Но я не охотно в это верю.