Спасибо, сестрёнка.

      Юра волнуется чересчур сильно. Светлые волосы упорно не хотят ложиться нормально, взъерошиваясь, преподнося своего хозяина, как не знающего меры алкоголика. Зелёные глаза переполнены волнением и некой тревогой, паникой. Но идти надо — он обещал. Дедушке. Отабеку. Самому себе в конце-концов!       На плечо блондина опустилась рука, притягивая, заключая в объятия Алтына. Бывший казах — если судить по гражданству, — второй рукой взял расчёску, бережно проводя ею по запутанным светлым прядям. Закончив своё дело, Бека поднял голову Юры, касаясь лба губами, как бы говоря, всё будет хорошо.       Плисецкий стремительно краснел, чувствуя прикосновение чужих — хотя, скорее, родных, — губ к своему лбу, который обычно скрывает чёлка. Нежное такое прикосновение, ласковое, внушающее какую-то силу, уверенность.       — Всё будет хорошо, Юр, — Отабек заправил прядь волос за ухо Юрия, после гладя по щеке. — Мы воспитаем твою сестру. Вместе.       Коротко угукнув, Плисецкий встал на носочки, стремясь к губам Алтына своими. Полуприкрытые зелёные глаза, чуть покрасневшие от укусов губы, румянец на щеках — всё манило к себе, и студент педагогического с улыбкой потянулся навстречу, грубо говоря, бездействуя. И лишь когда мягкие губы коснулись его губ, Отабек перехватил инициативу, оглаживая чужие губы, а после — язык, своим языком, вырисовывая узоры.       Язык Отабека шершавый, но нежный и юркий. Он легко достает до таких уголков рта, которые вызывают дрожь в коленках, он достает им до горла, заставляя задыхаться. Что для него, Юрия Плисецкого, важнее — ощущение власти Отабека над собой, или воздух, своя жизнь. Скорее, первое, ибо без бывшего фигуриста, Юра не представляет своей жизни. Он нуждается в нём больше, чем в каком-то там воздухе.       Секс в этой квартире, у этой пары до сих пор — запрещенная тема, но почему же сейчас Алтын беззастенчиво прижал Русскую Фею к стене, раздвигая ноги коленом? Почему же вырисовывает на шее узоры тем же шаловливым языком? И почему Юра, так желавший этого самого секса, сейчас отстраняет любимого человека?       Ответ прост — на его хрупкие, не привыкшие к доверию плечи, лег огромный груз под названием ответственность. Ответственность не за себя, а за кого-то родного по крови. В какой раз Юра строит для себя образ своей сестры, вроде, её Настя зовут… Может, она пошла в отца? И у неё длинные русые волосы и серо-голубые глаза? А может, в мать, и является обладательницей коротких светлых — не русых и не блондинистых — волос, и карих глаз? А может, она его, Юрия, копия. Может, у неё такие же светлые, пшеничные волосы и зелёные — с кошачьим вырезом — глаза. Хотя, на него она не будет похожа. С чего бы?       Отабек сполз поцелуями к соскам Юры, лаская их через ткань. Он не думал, что он делает, его главная задача — успокоить фигуриста. И он сделает это любыми способами, чему бы это ему не стоило. Нарушение своих принципов — в счёт. Отабек готов отречься от всего ради Плисецкого. Ради его Юры Плисецкого. Поэтому он сейчас стоит перед ним на коленях.       Поэтому без зазрения совести расстёгивает ширинку на джинсах Юры. Поэтому, преодолевая себя, лижет плоть через ткань. Поэтому не позволяет оттолкнуть себя, припуская джинсы Плисецкого вместе с трусами. И лишь сглотнув, уничтожив в себе остатки гордости, облизывает головку вставшего члена.       А Юра не может больше сопротивляться. Ему это нужно. «Нужно»? Да кого обманывает этот человек? Ему это, блядь, просто нравится. Нравится видеть сидящего перед ним на коленях Бека; нравится ощущать его язык; нравится уничтожать его и себя. Из-за этого он зарывает длинные пальцы в тёмные волосы, прикусывая нижнюю губу.       Зелёные, словно кошачьи, глаза внимательно наблюдают, что заводит Алтына. Поэтому он не смотрит в глаза Юры, а просто сосет. Прикрыв глаза, придерживая член у основания, пытаясь изолировать уши от стонов Плисецкого, заглатывает член, водя по нему языком.       И смеет открыть глаза лишь в тот момент, когда чувствует горячую сперму у себя на языке, слышит своё, искаженное стоном, смешанное с ним, имя. Юра красивый в этот момент. Отабеку очень хочется повалить его на пол и вбиваться. Вбиваться, вдалбливаться, трахать это прекрасное тело.       Но студент лишь выпрямляется, демонстративно облизывая испачканные спермой губы. И смотрит в глаза напротив. Смотрит, пожирая, таким взглядом, от которого мурашки по коже и хочется большего. И Юра неосознанно тянется к Беку, прося большего взглядом, движениями.       — Успокоился? — голос говорившего охрип от желания, а карие глаза были чуть поддернуты дымкой страсти. Нужно держать себя в руках, даже если Юра сам этого хочет. — Тогда. Не хочется заставлять твою сестрёнку ждать.       Юра, хватаясь за протянутую широкую ладонь, кое-как оторвался от стены. Он внимательно наблюдал, как Алтын застегивает его ширинку и поправляет рубашку, скрывая выглянувшую из-под неё футболку с леопардовым принтом. Как после аккуратно и нежно целует в веко, как тянет за собой прочь из квартиры.       Лишь в машине, сидя на переднем сидении и поглядывая на мелькающие за окном улицы, Юрий понял, почему его Бека сделал такое. Потому что сейчас он, Плисецкий, был расслаблен. Был самим собой. И ему снова было на всех, мягко говоря, похуй. Но стоило вспомнить, куда и зачем — а точнее за кем, — его сейчас везет Алтын, червячок беспокойства вновь стал ковыряться в плоти и сознании Русской Феи.       Юру начало потрясывать от волнения, когда машина остановилась перед зданием суда. Юру охватило не хилое беспокойство, когда он открыл дверь машины. На Юру накатила паника, когда он робко — что дня него через чур уж неестественно, — прошел к двери здания городского суда. Юру с головой окатила волна не понимая, чего от него хотя, когда он зашел в здание, и тонул в этом чувстве, пока они с Беком не дошли до нужной аудитории. Потом все чувства исчезли.       Плисецкому показалось, что он стал мертвым; что он просто исчез в тот момент, когда потерял свою маску злобы на весь мир; что его все бросили. А потом, когда двери открылись, он понял, что просто прошел точку не возврата; что маску он не потерял, а снял добровольно; что его никто не бросил; что он, наоборот, приобрел нечто важное. Приобрел семью. Это чувство укреплялось, пока он смотрел на невысокую девочку лет шести с заплаканными глазками.       Он ошибся. Она всё-таки его копия. «Хотя, с чего бы? Тебе кажется» — в мыслях. А глаза видят стройную, можно даже сказать — худощавую девчушку с не очень длинными светлыми-пресветлыми волосами, цвета неспелой пшеницы, блеклой. Как у него. Поэтому Юра подходит и, не слушая судью, подписывает согласие на опекунство. Потом смотрит в глаза Насти. И застывает в шоке. Девочка больна гетерохромией. Правый глаз наполнен яркой молодой зеленью, а в левом скрылся голубизна небо, заслоненного тучами. Зеленый и голуба-серый. Красиво. Тонкие поджатые губы. Тоже красиво. И стекающая по щеке слеза. А вот это противно. Это больно.       Плисецкий садится на корточки перед растерянной сестренкой и протягивает руку, пытаясь по-доброму, как Отабек, улыбнуться. Но девочка пугается его, отступает к столу, где сидит судья. Потом всё-таки подходит к новоиспеченному брату, робко, боязливо кладя свою маленькую ладонь в его, с необыкновенно, по её мнению, длинными пальцами и бледной кожей. И лишь когда ладонь оказывается в ладони, маленькая Настя понимает, что кожа этого человека совсем не бледная. Она такая же, как у неё самой. Потом Плисецкая поднимает взгляд и, скользнув им за брата, видит дружелюбно, даже по-отцовски как-то, улыбающегося смуглого человека. К нему сразу появляется некое доверие, в отличии от своей копии.       Отабек положил ладонь на плечо Юры, призывая пойти домой и объяснить всё девочке. Зеленые глаза посмотрели с некой грустью, но хозяин этих глаз выпрямился, потянув сестру к себе, взял на руки. Настя от испуга пискнула. По щекам все ещё текли слезы. Здесь, в этом помещении, у вечно закрытой клетки, ей, маленькой девчушке, было очень-очень страшно. И лучше уж на руках кого-то странно похожего на неё — Настя уже понимала, что это означает родство между ними, — человека, чем тут.       Алтын приобнял Юру за плечо, ведя прочь из аудитории, в регистрационную, чтобы забрать вещи Плисецкой. Зоркие глаза, которые, кажется, видят всё, включая самый потайные уголки души, сейчас изучали щеки Насти, отмечая, что слез стало меньше. Видимо, девочка начала успокаиваться. Это хорошо.       Когда вещи девчушки были погружены в машину Отабека, Юра закончил оформлять бумаги на опекунство. Настя спала на скамейке, убаюканная собственными мыслями и взглядом «Смуглика», как для себя она называла Алтына. Плисецкий аккуратно, с невероятной для него осторожностью и робостью, берет сестру на руки и несет в машину, после кладет на задние сидения и, пристегнув, укрывает пледом.       Отабек, тихо посмеиваясь, садится на водительское сидение и наблюдает за бубнящим фигуристом, тоже садящимся в машину и не перестающим удивляться — возмущаться — системе устройства судов, да и всех правоохранительных органов в целом. Алтыну это кажется очень забавным, если учесть, что сам Юра, хоть и посвящает себя профессиональному спорту, но про учебу тоже не забывает и вполне хорошо учится в академии Министерства Внутренних Дел на следователя.       Бубнит и захлебывается негодованием Юра всю дорогу до дома, не скупясь причем на мат. Студент педагогического усмехается и вежливо просит свою русскую фею фильтровать базар. «Ребенок в машине, » — затыкает этой фразой. Через чур верной и невыносимой для Юрия. Почувствовал Плисецкий себя птицей в клетке уже сейчас, в их с Бекой общей машине, но осознание этой «клетки» пришло несколько позже…

***

       — Весна прекрасна, не думаешь? — Виктор прижимает к себе Кацуки, целуя в макушку и вдыхая родной запах, чуть смешанный с его же одеколоном.       Юри прикрывает глаза и кивает. Он редко в чем не соглашается с Никифоровым, не потому, что поддается его влиянию, мужчины просто думают через чур схоже. Это их и радует, и настораживает одновременно. Они вместе уже три года. Три года счастья. Да, конечно, не обошлось и без ссор, но Виктор всегда повторял: «Милые бранятся — только тешутся» и Кацуки кивал, улыбаясь.       Сейчас у них есть, казалось бы, все: взаимопонимание, свой дом, любящий человек рядом, золотое кольцо на безымянном пальце правой руки, штамп в паспорте, осознание, что являешься для кого-то всей его жизнью, регулярный секс с человеком, которым просто не смог насытиться за всё то время, что был рядом.       Но и этого им было мало. До чертиков мало. Им хотелось сгореть в своей любви к друг другу, в этой страсти, что они отдают и получают. Сгореть, как сгорают фениксы, и так же возродиться, заново переживая всё. С самого первого, — через чур несмелого, кроткого, — до самого последнего — не лишенного тех же нежности и некой робости, как и страсти, — поцелуев. Быть вместе от и до. И, казалось бы, все для этого уже сделано, но — оба чувствуют, — чего-то не хватает. И оба не могут найти ответ, прячась от тревоги в объятиях. Смешно, не правда ли?       — Д-да, — голос Юри, как всегда, дрожит. Сколько бы лет, месяцев, часов, минут, секунд не были бы вместе, он всегда будет смущаться, щеки будет заливаться не ярким румянцем, а голос чуть подрагивать. Так и должно быть. Наверное…       Кацуки кажется, что слова сейчас всё портят, только мешают. Никифоров же, наоборот, убежден, что слова — залог уюта. Чем их больше, тем комфортнее его маленькому Кацудону. Его щеночку. Сам же «щеночек» любил тишину, но соглашался на постоянную болтовню ради болтливого Виктора.       — Юри, не стоит так прижиматься, — Никифоров чуть наклонился и прошептал эти слова на ухо стремительно краснеющему брюнету, щекоча дыханием кожу, а после — чисто, чтобы подразнить, — прикусив мочку уха, обвел языком ушную раковину, — скоро твои родители приедут.       А Кацуки стоит весь красный, напоминая в данный момент что-то среднее между варенным раком и перезрелым помидором по тону кожи, и, так же дразня — хоть что-то от Виктора перенял, — прижимается ближе, вытягивая шею. Такая игра в дразнилки не продержится долго. Скоро мужчины, тепло улыбаясь друг другу, упадут на пол и засмеются. Вместе, для друг друга, так же тепло, но Виктор не поскупиться на некое злорадство, чтобы по нервировать своего возлюбленного, а после уезда родителей получить либо взбучку, либо вынос мозга. Но оно того стоит.       — Юри, — чуть ли не поет Виктор, валяясь на полу и сжимая в своей ладони ладошку Кацуки. Она такая маленькая и хрупкая, что на вид, что на ощупь, как и её владелец, — закрой-ка глазки.       Голос у Никифорова такой, что не выполнить просьбу просто невозможно. Поэтому Юри, чуть нервничая, закрывает глаза. Медленно-медленно, будто опять дразня, а на самом деле пытаясь понять, что задумал его легкомысленный и вечно непредсказуемый муж. Но вот карие глаза оказались полностью закрыты тонкой кожей век и брюнет задрожал в нетерпении и незнании.       Никифоров, немного полюбовавшись таким Кацуки, так же медленно сократил расстояние между их лицами, нависая над ним, как бы закрывая от всего: от невзгод, от зла, от неприятностей и проблем — от всего, что могло навредить его маленькому Кацудону. Сократив расстояние до минимума — брюнет мог почувствовать дыхание возлюбленного на нижней части лица, — Виктор разомкнул губы, демонстрируя ровные ряды белых зубов, и укусил свою «жену» за милый, маленький, аккуратненький носик.       Юри тихо вскрикнул, распахивая глаза с какой-то через чур большой задержкой, — сначала зажмурился ещё сильнее, — и обиженно посмотрел на Виктора, наровясь дать ему подзатыльник или, на край, всхлипнуть. Первое — полный провал, второе же увенчалось успехом и в Никифорове заиграло чувство вины на своей арфе.       Виктор, не в силах вытерпеть даже притворные слезы Юри, мягко приподнимает его голову за подбородок и целует. Нежно, прося прощения, но так же в этом поцелуе присутствует власть. Язык вскоре проникает в пространство чужого рта и начинает его обход. Эта территория была уже давно изучена, но Никифоров никогда не упускал возможности вновь пройтись по этим ровным рядам зубов, чуть коснуться неба, плавно пройтись по языку и дальше, как можно глубже в горло, насколько это возможно языком.       Юри в шоке, он первую минуту вообще не мог понять, что случилось и очнулся лишь от ощущения, что языка что-то касается. После же Кацуки мгновенно ответил, сплетая языки, потераясь своим о чужой, рукой зарываясь в мягкие волосы пепельного отлива. Глаза полуприкрыты, дыхание сбилось, и дышать получается только через широко открытый рот, выразительный румянец на щеках — именно так выглядел брюнет, когда Виктор оторвался от его губ.       Никифоров уже успел вновь накрыть губы своего мужа своими, как раздался звон. Виктор поморщился. Родители приехали, как всегда, не вовремя. Мужчина не хотя выпрямился, возвращаясь в вертикальное положение, и пошел открывать дверь. Взглянув на свою «женушку» — Юри терпеть не мог это прозвище, постоянно фыркал на него и притворялся обиженным, — бывший фигурист улыбнулся, умиляясь разочарованному виду молодого человека.       — Здравствуйте, Кацуки-са… — Виктор открыл дверь, скользя взглядом по крыльцу, но не находя там Хироко, являющейся, естественно, мамой его мужа. Там стояла другая особь. — Мари-тян!       Девушка явно не была в восторге от прибывания в доме младшего братишки и его мужа, но, не смотря на возраст, мать она ослушаться не могла. Мари, как всегда наплевав на этикет и правила поведения, бросила кроткое: «И тебе привет, » — после проходя в дом, где ей явно было не очень-то уютно.       — О, сестренка, привет, — Юри, успевший прийти в себя и севший на диван, сейчас исторгал волны радости от вида старшей сестры, по которой он успел соскучиться. — Рад, что ты приехала. А где мама?       Мари села около брата и навалилась на него, обнимая, предварительно поставив корзинку с гостинцами у дивана. Волосы девушки были в полнейшем беспорядке, что насторожило Юри. Обычна девушка следила за своими волосами и была, мягко говоря, к этому делу придирчива. А тут такой бедлам! Можно сказать — гнездо…       — Занята она, — широко зевнув, пояснила старшая из детей Кацуки, — поэтому меня попросила съездить… — девушка сморщила нос, а после откинула голову на спинку дивана, слегка подопнув корзину. — Кстати, вот гостинцы.       Виктор тактично забрал корзину и удалился, на что Мари лишь цокнула языком, закатывая глаза. С тех пор, как этот человек и её брат расписались, она его откровенно — даже скрыть этого не пытается, — недолюбливает. Виктор разрожает девушку. Проще говоря, Мари ревнует брата.       — Сестренка, — Юри как-то расстеряно улыбнулся, — прости, но я его не брошу. Никогда, — молодой человек от неловкости отвел взгляд и чуть покраснел.       Девушка чуть расширила глаза, не прикрывая шока во взгляде, прямо говоря, таращясь на младшего братишку. Он никогда так прямо не противостоял её мнению и воле. Но это радовало Мари, очень радовало. Можно сказать, в девушке возликовал материнский инстинкт. Не удивительно — Кацуки ждет ребенка. Свадьбы еще не было, она планируется после рождения малыша (отец за границу просто свалил и до рождения ребенка приезжать отказывается — не верит, что его невеста вообще беременна. Тем более от него).       — Хорошо, Юри, — Мари выдавила из себя улыбку и потрепала братца по темным волосам. Они были такими же мягкими, как до его отъезда, — я поняла тебя. Сестренка больше не будет против, обещаю, — девушка невесомо поцеловала братика в лоб и вновь устало раскинулась на спинке дивана.       — Спасибо, — уже робко, как и раньше, пролепетал младший Кацуки. Он вел себя или как беременная дама, впервые испытывающая подобное счастье, или как ПМС`ница в полном расцвете сил. По-простому, менялся каждую секунду.       Никифоров наблюдал за этой сценой из дверного проема, соединяющего кухню с гостиной. Такая вот небольшая перепалка вызвала у мужчины легкую, понимающую улыбку и умиление. У Виктора вообще была странная привычка всему умиляться. Даже Юрию и его отношению к окружающим. Что уж говорить о невинном, на первый взгляд, и открытом Кацуки?       На самом деле Витя всегда мечтал о брате или сестре, но не судьба. поэтому он быстро привязался к Мари, несмотря на презрение, ею же и излучаемое. И сейчас у него появился шанс заиметь милую младшую сестренку и племянницу. Или племянника, не имеет значения. Ведь Никифоров любит детей.       — Спасибо, — достаточно громко, вровень, чтобы его было слышно, поблагодарил Виктор за начальную стадию принятия его в семью. И гораздо мягче, будто пробуя на вкус, добавил, — сестренка.       Мари, с минуту ошарашенно оглядев муженька своего братца, заливисто рассмеялась. Будто не было той усталости, что читалась в каждом её жесте, про лицо вообще лучше промолчать. А потом милым голоском, с такой же улыбкой, пролепетала: «Не за что, братик».       Юри рассмеялся вместе с ней, жестами подозвав к себе мужа. Да, их брак определенно будет крепким. Его крепит эта назойливая девушка, ставшая обоим мужчинам сестрой. Благородный с её стороны поступок. Ведь мужчины — те же дети.       — Спасибо, сестренка, — это уже говорил Юри. Из его уст это звучало, не как проба нового десерта, а вкушение чего-то любимого с раннего детства. — За всё спасибо, — руки сами собой сомкнулись за спиной девушки, обнимая. Витя проделал тоже с другой стороны, положив подбородок на плечо Мари. И вправду, как дети, ей-Богу!