Добро пожаловать в Орион

— Я сог­ла­сен. — да­же не ды­ша, про­из­но­сит Мил­ко­вич, а сам весь нап­ря­га­ет­ся и вро­де как си­не­ет, ка­мене­ет и го­товит­ся уме­реть от сты­да, злос­ти и ма­лень­ко­го стра­ха, что ему от­ка­жут. — На твоё пред­ло­жение. Я сог­ла­сен. — Увы, — Дже с те­ат­раль­но грус­тным ли­цом по­жима­ет пле­чами. — Но мне те­перь это не нуж­но. Микки чувствовал себя последней проституткой, наивной проституткой, потому что совсем недавно он был готов отдать свой зад этому рыжему говнюку ради спасения собственной задницы (и немного ради удовольствия, будем откровенны), но его просто напросто отвергли, отшили. Его опозорили при всех, унизили настолько сильно, что сверкающий взгляд собравшихся вокруг гиен он чувствует до сих пор. Особенно раздражал этот худощавый голубоглазик Чарли, ему хотелось въебать со всей силы, чтобы не смел смотреть на него с такой улыбкой во весь рот. И ладно, это ещё нормально, но то, что Микки Милкович даёт в зад уже распространилось по всей тюрьме, никто и не подумал о возможности парня быть сверху, ведь Джером свои булки никогда не подставит. Он лучше убьёт. Микки не был расстроен, нет, совсем не так можно было назвать то, что он чувствовал в данный момент своей жизни. Он скорее испытывал что-то между злобой и печалью оттого, что не может надрать зад Валеске, хотя бы потому, что ниже и, если даже и выглядит сильным, слабее его в разы и это без учёта того, что Джером душевнобольной. В общем, если был на грани срыва и порывался надрать тому зад, он находил в себе силы пойти в другую сторону и ноги вели его в кабинет мед.брата, то бишь вечно пьяного Фрэнка. Ну, немного преувеличено, ибо Галлагер не всегда был бухим, но всё же большую часть времени, и все его разговоры были о какой-то бредовой херне, которую Милкович отказывался понимать и, даже если бы и хотел понять, всё равно не смог бы. А так же Галлагер рассказывал ему про разные способы найти и протащить в эту дыру такое дорогое винишко или коньяк, а так же их любимое пиво, которое брюнет не пил уже давным-давно. Что ж, помимо Галлагера, который был таким надоедливым, но чем-то всё же помогал, были и покушения на святые булки. Микки был в силах сохранить своё достоинство и отразить попытки, но иногда его нагло зажимали огромные и сильные (а так же кошмарно высокие) мужики, на кухне, в туалете, на складе, в коридоре, короче везде, и пытались стянуть с него штаны. Правда волшебным образом на помощь подлетал либо всё тот же добрый Галлагер, либо его друг Ди. Один раз всё это случилось на глазах у Джерома и тот, урод такой, одарил их своим безразличным и холодным взглядом зелёных глаз, обнял за талию Чарли и ушёл прочь. Микки чувствовал себя проститутом, которого поматросили и бросили, хотя до этого Валеска постоянно говорил ему, что он вроде как его и что никто не имеет права касаться его своими грязными руками, а теперь они будто бы незнакомцы. Что за херня. Этого Милкович понять не мог. — Это ведь Валеска, один чёрт знает, что у него там в голове, так что не злись на парня, чувак. — говорил ему Дилан так спокойно, как будто это в порядке вещей поступать так с людьми, как будто Джером и он не трахнулись, а потом это стало известно всем, а будто бы рыжий хуй взял у него в долг 25 баков и не вернул, забыл по своей слабой памяти. — И чего он злится то! Бесило Милковича и то, что грёбанный Чарли, который с помощью рыжика получил безопасность и какое-то уважение, теперь смотрел на него, Микки, свысока, а так же не упускал возможности всячески поддеть и поугрожать, видите ли, он долго смотрел на сладкого Джерома. Что ж, долго зацикливаться на этом недоразумении брюнет не стал. Всё вернулось в прежнее русло, порой ему так же приходилось сталкиваться с такими уродами, но большая часть опускала шутки в его сторону, вроде «старый добрый педераст» и «если хочешь, я смогу быть твоим папочкой», а Микки решил просто положить огромный хер на них, всё равно он здесь не надолго. — Понятия не имею, что ты им там наболтал. — шикает на мед.брата брюнет, цепкими пальцами выхватывая из рук старшего медицинские карты. — Какого хуя они вообще мне разрешили? — Ну, по старой дружбе. — которой не было, — хочет добавить Микки, но молчит, с опущенной головой заходя в кабинет. — Это хорошая работа, понимаешь. Так что лучше радуйся, раз начальство одобрило. Быть помощником мед.брата, конечно, хорошо, вот только Милкович куда лучше справляется с перетаскиванием разнообразных ящиков из одного угла в другой, а так же с натиранием полов до идеального блеска, но вот в медицине он вообще не шарит. И, по его скромному мнению, Фрэнк как-то тоже не очень хорош в этом. Но мужчина заявляет, что всё у него под контролем, что главу он держит за яйца, а ещё Галлагер плетёт, что в случае слишком опасных и глубоких травм, которые наиболее часто здесь случаются, заключённых везут в больницу, что находится в центре города. Так что делать ничего не нужно. — Если ты хочешь спасти свои булки, веди бизнес. Ты же знаешь, как тут работают заключённые? У них же здесь своё бабло между собой есть. Например, парикмахер наш не стрижёт за просто так, на кухне тоже свои правила. Хочешь жрать особенную еду — плати. О, неплохо получают куколки, проститутки. За обычный отсос можно достаточно взять. — И хули ты мне это говоришь? — Мик хмурится. Не в его стиле выполнять такую работу. — Я свой зад подставлять не буду. — Рука. — Я не буду трогать их мерзкие члены ни рукой, ни губами. Фу, блять, Галлагер! — Замочи парикмахера тогда, всё равно хуёво стрижёт. Фрэнка нельзя назвать глупым, скорее мыслящим по-другому. Если Микки никогда не наступит себе на горло, никогда не пойдет против своих убеждений и веры, не сделает ничего, что могло было бы подорвать его чёртов имидж, то Фрэнк наоборот. Для достижения желаемого, он готов сделать всё, что получится. Порой его советы помогают, а порой звучат слишком абсурдно, прямо как этот. Не отсасывать же ему теперь ради денег то. Когда рабочий день подходит к концу, Микки откусывает чужой бутерброд и, махнув доку на прощанье, уходит вместе с надзирателем в свою камеру. Говоря о надзирателе, теперь это был слишком молодой, мужественный парень, видимо ещё стажёр. Он специально хмурил лоб и старался показать свой грозный вид, дабы напугать заключённых, но Мик видел, как тот подрагивает от резких движений и постоянно держит руку возле оружия, чтобы в любой момент пустить пулю в лоб. Когда они подходят к камере, то встречают хрупких, худых заключённых, которые, скрестив руки на груди поджидали Мика. Последний недоуменно хмурится, обращая взгляд голубых глаз на надзирателя, но тот, похоже, не собирается убирать стопившееся недоразумение. — Ты, Милкович, дорогая сучка. Вступай к нам, тогда сможешь получить бабло за свой зад и рот. — наконец, проговаривает один из них. — Мы обещаем тебе популярность, а клиенты защиту твоего зада от мистера Дже, что сейчас как раз наблюдает за нами. И впрямь, Валеска был совсем недалеко. Он болтал с жирдяем из соседней камеры, бросая при этом короткие взгляды в их сторону. Микки напрягся. Нет, идти в вафлёры он не собирается и никогда не станет, уже опозорил свой зад и честь. Потерял достоинство. Но позлить этого пидора ему хочется намного больше, поэтому, гордо задрав голову, он коварно ухмыляется и громко, так, чтобы Валеска не напрягал свои уши, говорит: — Я подумаю и отвечу вам завтра, любезнейший. — хуй тебе в рот, мудила, — вот, что хочется сказать на самом деле. Цветочки или мудилы, как их мысленно звал Милкович, испаряются в другую сторону, а остальные заключённые заинтересованным взглядом скользят по нему. И вот он уже слышит, как они считаются, кто пойдёт первым и попробует его на вкус. Что ж, всем обломится, ибо вступит он туда только через свой труп. — Ну и еблан же ты. — надзиратель шепчет это на ухо, вызвав табун мурашек и окончательно добив беднягу. — Тюрьма не то место, где можно подумать. Тут либо да, либо нет, третьего не дано. И то, что ты сейчас сделал, больше похоже на да. Это на самом деле была чертова херня.