Добро пожаловать в Орион

Когда в тюрьмах убивали заключённого, жизнь продолжала идти так же, как шла до этого. Люди просто забывали о происшествии и старались не возвращаться к данной теме, чтобы не быть следующим трупом. Поэтому после смерти Юзефа Стенорсона никто более не упомянул его имени, это считалось нормальным. Уортон больше не показывался на публике, не появлялся в столовой, питаясь лишь раз в день, когда его шестёрки решали принести боссу что-нибудь перекусить. Джером так же прятался у себя в камере, но за едой выходил сам. Возможно, он делал это потому как любил внимание к своей персоне, ведь на его грустное лицо заключённые точно любили поглазеть. Валеска был никаким. Была ли это его игра или он действительно проникся к мальчишке и теперь скорбит, никто не знал. Не знал и Микки, которого пусть и поразило произошедшее, всё ещё спокойно улыбался и ел нормально. Он тоже чувствовал себя немного не очень, так как с одной стороны брюнету было жалко Стенорсона, а с другой он бесился из-за состояния рыжего куска дерьма. Это было немного обидно, считал Микки. Было бы легче, если бы Валеска не останавливался специально на глазах у Микки, и не вытирал свою скупую слезу. Блять, до чего наигранно и противно. Из-за него мужчина чувствовал себя ублюдком, но ничего поделать с собой не мог. Такое поведение замечал его узкий круг знакомых, и если для Нейта это было вполне приемлемо и он даже пытался как-то поддержать его (что никогда, к слову, не выходило), то Лип учавствовать в делах сумасшедших пидоров не хотел. Сегодняшний день был для брюнета куда тяжелее, чем остальные. Эта суббота была самой худшей субботой на всём белом свете. Работы накопилось поперёк горла, закончилась относительно нормальная еда и их кормили очередной хренью, которая отличалась от еды в изоляторах лишь тем, что была испорчена на день или два, а не на все пять месяцев. Но вдобавок ко всему прочему, головной болью для него выступал Джером чёртов Валеска, что не было уже удивительным, а скорее привычным. Рыжеволосый был нормальным шпионом, если ему хотелось, он вполне смог остаться незамеченным, но он специально давал понять Микки, что следит. Незнание игры заставляло брюнета биться во внутренней истерике. — Как же ты заебал! — раздраженно цокает языком Микки, когда поведение Джерома, наконец-таки, доводит его до финальной точки взрыва. — Выходи, сука ты такая. Развернувшись, Мик давится воздухом, не ожидая увидеть заключённого перед своим носом так быстро, ведь ещё несколько секунд назад он прятался за углом. Они возле гребанной мусорки, брюнет просто хотел выкинуть чёртов мусор. Выяснять отношения в таком месте, а? Они должны получить медаль за это. — Просто скажи, что ты хочешь? Ты достал меня своими играми, своей игрой. У нас тут есть ебучий театральный кружок, если ты не в курсе, засунь туда свою жопу и наслаждайся! — Тебя. Кажется, Микки чувствует удар. Ощущение, будто его хорошенько приложили чем-то твёрдым, потому что в ушах до сих пор отдаётся джеромовское «тебя», а его улыбку он пытается запомнить, чтобы проигрывать в своей памяти когда-нибудь позже (вечером, например). Джером Валеска чёртов дьявол. Он играет нечестно, когда подходит ближе и, чуть наклонившись, накрывает губы Микки своими. Его хитрые глаза смотрят внутрь, в самую душу, но на самом деле смотрят сквозь и мимо, но Милкович всё равно тонет. Он готов умирать и рождаться тысячу раз, только бы была возможность, только бы этот дьявольски красивый Джером не отворачивался и смотрел прямо на него. И даже эта романтическая традиция — закрывать глаза во время поцелуя — кажется брюнету такой никчемной, потому что как можно пропустить такое. Ему доставляет неимоверное удовольствие наблюдать за тем, как джеромовы прямые ресницы чуть подрагивают, еле заметно, но Мик улавливает это каждый раз, когда открывает глаза, чтобы насладиться в полной мере. Валеска привык брать всё и сразу, не оставляя на потом. Он целует Микки жадно, как в последний раз, прижимая к холодной кирпичной стене. Она запомнит запах двух тел, поцелуя и тайной нежности, которая скрыта в каждом движении Джерома, в каждом прикосновении к сахарным губам и коже. Кожа брюнета гладкая и мягкая, словно бархатная. Джей выражает свою любовь к ней дорожкой мелких поцелуев по тонкой шее, выступающим ключицам и плечам. Он кусает торчащий кадык; Микки вполне мускулистый и точно не похож на хрупкую даму, которую нужно защищать, да он по сравнению с рыжим выглядит гораздо сильнее, но сейчас он кажется таким хрупким в руках Джерома, даже кукольным, совсем тонким. Но рыжеволосый всё равно до синяков сжимает бёдра и запястья старшего над его головой, держит крепко, не позволяя даже двинуться, а Микки совсем не против. Он только двигается ближе, прижимаясь теснее, чтобы почувствовать всё. Как шершавый джеромов язык проходится сначала по губам, потом проталкивается, ведет по ровному ряду зубов, по небу, медленно, дразня, и наконец, находит второй, касается легонько, а через секунду уже кусает и присасывается с жадностью. И Микки готов отдавать всего себя у этой стены, размазаться по ней и стереться в порошок от напора Джерома, который никак не прекратит выжимать тонкое тело в старый кирпич. Сильные ладони то и дело сдавливают руки, царапая чужую кожу о камень, за что позже извинится несколько раз, поцелует и пообещает, что скоро пройдет. Страсть и нежность. Дикое желание и осторожность. Острота ощущений и мягкость прикосновений. Так умеет только Валеска. — Миккимиккимикки, — шепчет Джером ему на ухо, обвивая руками талию заключённого, чтобы не ушёл, чтобы остался. Микки пытается понять, что происходит и как ему реагировать на всё это, пока Джером покрывает его шею поцелуями, пока не позволяя себе засасывать и метить бледную кожу. — Ты ненавидишь гейские сопли. — оторвавшись от увлекательного занятия, с умным видом произносит рыжеволосый, заглядывая в голубые глаза, в которых отчётливо проскальзывало недоумение. — Поэтому я просто скажу, что ты отныне мой. Ты всегда был моим. — Твой у тебя только член и отсутствие мозгов, а я свой и всегда был своим. — пихнув мужчину в плечо, Микки грубо толкает его и быстрым шагом идёт внутрь. — Ты, блять, мой. Официально. Я же вижу, что ты течёшь от меня, как сучка последняя, да и я в восторге от тебя. Хватит убегать, мы можем быть вместе, можем сбежать, слышишь? — Ты больной на голову, если думаешь, что я сбегу с тобой. Если бы Микки только видел проскользнувший на секунду гнев в зелёных глазах, то тотчас пожалел бы о своих словах, но, так как он этого не увидел, он продолжил читать мораль и усмехаться, поражаясь наивностью рыжего лобка. Когда терпеть словесный понос становится очень трудно, а кулаки сжимаются, готовясь вот-вот нанести удар по прекрасному личику, Джером грубо разворачивает мужчину к себе лицом. Он выше его, он точно имеет над ним власть, но глупый Милкович пока не осознаёт этого, а может и осознаёт, но признавать не хочет. — Но ты любишь меня. Скажи это. Ты думаешь, что отрицание этого приведёт тебя к тому, что это окажется ложью, но ты наебываешь себя и создаёшь головные проблемы мне. — Ты их сам себе создаёшь. Я не люблю тебя. — Если ты не сознаешься сейчас же, я выбью это из тебя. ` ` ` В последнее время Микки задыхается. Ему кажется, будто кто-то сильными руками сжимает его горло и упивается его бессилием, слезами. Микки не плачет. Ему не нравится плакать, но после встречи с Джеромом, он чувствует, что нуждается в этом больше всего. Когда все пошло по пизде? Когда Микки, вечно осторожный и держащийся на расстоянии, не подпускающий никого к себе и плюющий на любовь, позволил Джерому подойти так близко? Когда он позволил ему коснуться сердца и забрать его себе? Это похоже на блядскую одержимость и от этого тошно. Говорят, что первая любовь в большинстве случаев безответная, разрушительная. Говорят, она разбивает сердца таких наивных придурков в два счета. Микки задыхается. Ему нужен кто-то, кто может спасти от этого безумия. Почему нет лекарства от любви? Выпил и забыл. Было бы намного легче жить, так почему никто ещё не придумал эту хуйню? А что, если Валеска просто одержим? Ему надоест и он найдёт другую игрушку, которой будет петь песни о вечном счастье и о своей блядской влюбленности. Тогда Микки сломает ему череп. Брюнету не хочется играть в игру «кто признается первым», и ему немного страшно. У него живот скручивается и становится трудно ходить, дышать, моргать, да вообще жить. Это новое чувство похоже на болезнь, Микки очень хочется от неё избавиться, но никак. Она не лечится никакими лекарствами и не сойдёт, даже если будешь царапать свою кожу. И это хуево. — Но кто не рискует, тот ходит голодным! — Микки дергается, в голове громко бьет эта фраза Нейта, брошенная, вообще-то, Липу. Они в чёртовой столовой и едят не очень прелестный салат, вот почему он говорит это, и это никоим образом не связано с гейской драмой Джерома и Микки. Однако последний громко ударяет по столу и вскакивает из-за стола, полный решимости. Лип недоуменно смотрит на удаляющуюся фигуру, а Нейт только плечами пожимает и крутит пальцем у виска. Совсем с ума сошёл, — говорит. — Какое же дерьмо. — буркнул он потом, попробовав салат. И почему нельзя было сразу довериться Галлагеру. ´ ´ ´ Рыжий находится возле камеры какого-то бугая, имя которого не нужно даже запоминать, ведь они точно никогда более не увидятся. Микки тянет его за руку, взглядом прося не портить момент и не сбивать неожиданную смелость. Он отводит его в душевые, бога благодаря, что никого не оказывается, и выгонять никого не придётся. Джером выглядит потерянным. Но, сука, вовремя маску надевает: — Детка пришла в любви признаваться? И рушит все опять. — Отсоси, Валеска.