Добро пожаловать в Орион

      Глупо и непонятно — так отношения Липа и Джерома называются для Микки. Собственно, откуда обычному студенту знать кого-то неуравновешенного, гадкого, да ещё и убийцу. Но оказалось, они знакомы давно, просто Липу посчастливилось быть заложником рыжего психа несколько лет назад, а потом их отношения из похититель-жертва переросли во что-то нейтральное. Галлагер, оказавшись действительно умным парнем (или, возможно, даже тупым), не стал усугублять положение дел и позволил преступнику сбежать, решив, что таким способом его семья и сам он будут живы. Он оказался прав. Больше Микки ничего узнать не смог, зато почувствовал действительно сильное напряжение между этими людьми, когда сидел рядом и слушал невнятное бурчание Филиппа, смотрел на кивки Валески, и остальное додумал сам. Сам Лип сел сюда не по своей вине, связался не с той компанией не в тот вечер. Проходил мимо и стал свидетелем ограбления ювелирной лавки дяди Джека, а потом вдруг оказался обвинён ни за что. Доказать это суду было пустым делом с самого начала, но Галлагер не терял надежду, нанимая адвоката и, к сожалению, проигрывая дело. Возможно, если бы у него хватало жестокости Джерома, он бы, выйдя на долгожданную свободу, точно убил этих паршивцев, вот только пока это лишь слова, максимум, что он может сделать — просто покалечить. Джерому не свойственна любовь, нежность, забота, он этого никогда в своей жизни не получал, так что не имеет ни одного представления об этих чувствах. Как их проявлять, что при этом нужно чувствовать и прочее. Однако то, что он испытывал к Милковичу, возможно, не было любовью, но и не было привязанностью убийцы к своей жертве, которую он обычно испытывал к своим игрушкам в тюрьмах. Как знать, должно быть это и впрямь было любовью, просто он ещё этого не осознавал, а может попросту не хотел принимать. Однако Джером точно знал, что должен забрать Милковича из лап Арчера любым способом, просто потому, что нельзя тому находиться рядом с грязным Уортеном и его шайкой. И у него даже был план, как всё это устроить. Честно говоря, от глаз Валески не скроется ничего. Он замечает каждую мелочь, каждый проступок, ведь это жизненно необходимо — знать всё обо всех, чтобы после использовать в своих целях. У него ушли годы на то, чтобы научиться использовать это в свою пользу, наблюдение за людьми штука не простая. Поэтому не заметить то, как Арчер Уортен с неподдельным интересом и каплей нежности смотрит на Юзефа Стенорсона, он попросту не мог. Громкий Бык никогда подолгу не смотрел ни на кого, кроме этого мальчугана, а последний даже не подозревал об этом, бегая за Валеской, как верный пёс, чем злил до огромных фейерверков Быка. Впрочем, именно это и было нужно Валеске. Прокрадываясь мимо охранников, вообразив себя шпионом, хотя можно было спокойно идти, ведь перемещаться по коридорам заключённым можно, Джером подошёл к стоящему возле своей камере Быку и, натянув добрую улыбку, пропел: — Хэй, дружочек, привет, пирожочек. — мазнув пальцем по чужой щеке. — Совсем в край ебанулся? — возмущённо цокает на столь странное приветствие Арчер, потирая ладошкой место прикосновения. Омерзительно. — У меня к тебе очень деловое предложение. — он резко оборачивается назад, прожигая взглядом удивлённого охранника, который спокойно себе ел сухое пирожное и понятия не имел, какого чёрта на него так уставились; Джером приглаживает рыжие волосы, стараясь выглядеть как можно круче, вызвав тем самым усмешку у Быка, и только затем шёпотом продолжает. — Ты отдаёшь мне Милковича, я отдаю тебе Юзефа. Джером видит, как каждый мускул Уортена напрягается, и смеётся про себя из-за наивности мужчины, ведь тот сейчас искренне думает, что он этого не заметил. Ну да, как же. — Какой толк от твоей шлюхи, он не нужен мне. — Ну, он может стать твоей шлюхой. Вот захочется тебе снять напряжение, а он тут как тут, вот и пользуйся себе в наслаждение, чем тебе не польза? Красив, наивен и верен, что ещё нужно для счастья? В тюрьме таких мало. — Я того же Милковича сделать шлюхой могу. Уортен знает — Микки никогда не даст. Уортен так же знает, что Джером Валеска по уши в дерьме, раз влюбился. Он так же знает, что Милковича использовать в подобных целях никогда не будет, но побесить ведь надо. Нравится ему, когда зелёные глаза загораются адским пламенем, щурятся, как густые джеромовские брови хмурятся, а сам он готовится убивать. Придумывает, как бы лучше убить жертву, и выбирает самый ужасный способ. Кажется, Уортен либо мазохист, либо ему просто нравится смотреть на злого рыжего дьявола. Одно из двух. И вот его уже прижимают к стене, схватив за шею, надавливая пальцами как можно сильнее, а Бык даже не дёргается. Заслужил. — Только тронь его, ублюдок. Тебе лучше не бесить меня. Что, думаешь, если ты весь такой из себя крутой и тебя боится добрая половина тюрьмы, то тебе всё можно? Здесь король я, а ты всего лишь пешка, которая возомнила себя главной, я лишь разрешаю тебе немного поиграть. Но тебе лучше не испытывать моё терпение и соглашаться, сука. Джером отбрасывает руки подошедшего охранника, мол, всё уже договорил и больше неприятности причинять не будет. На его бледном лице вновь играет притворная улыбка, когда он бьёт надзирателя по груди, говоря, что это было в последний раз, да и они просто разговаривали, а потом ленивой походкой покидает коридор, уходя в толпу заключённых и скрываясь там. Если будет война, Арчер Уортен точно проиграет, он давно это знает. Юзеф Стенорсон не подходит тюрьме. Он словно маленькое солнышко, которое должно жить именно на свежем воздухе, вести нормальный образ жизни, а не сидеть в башне и ждать, когда же Джером-чёртов-Валеска обратит на него своё царское внимание. Но он именно это и делает. Ждёт. Постоянно. У Юзефа нет знакомых в тюрьме, да и он уверен, это не лучшее место, где можно было бы выбрать лучшего друга. Для Юзефа Джером — целая вселенная, кислород. Он задыхается, если его долго нет. Тело его жутко болит и он оседает на пол, словно кукла. Сердце, конечно, болит сильнее, особенно когда Валеска грубо разводит его ноги и, втрахивая в тюремную койку, шепчет долбанное «Микки». Валеска даже не осознаёт, как мир парня под ним ломается, как он кусает руки и плачет, проклиная свою чёртову влюблённость и блядское решение идти за рыжим психом на край света. Существовала бы машина времени, тогда Стенорсон бы и исправил свою ошибку. Он почти не выходит из камеры, так как прожигание своих дней в одиночестве ему нравится куда больше присутствия рядом опасных преступников. Парень знает, как на него смотрят заключённые, осознаёт, что не трогают его лишь потому, что он временно принадлежит Валеске. А что, если последний его кинет? Он пойдёт по рукам? Этого нельзя допустить, ведь Юзеф слабый, совсем, а ещё крохотный, это сломает не только физически, но и морально. Но сейчас он решает выйти, чтобы хотя бы прогуляться из одной стороны коридора в другую. Юзеф чувствует себя неудобно в мешковатой и грязной одежде, которую бы нужно постирать, но он не хочет идти один в прачечную. Боится. Нутром Стенорсон чувствует что-то нехорошее, внутренний голос призывает его бежать обратно внутрь и никогда не возвращаться в коридор, а он не слушается. Идёт вперёд. Останавливается лишь по приходу к туалету, забежав в кабинку, стоит только услышать чьи-то грубые голоса. Юзеф залезает на унитаз, чтобы ног не было видно, и тихонько закрывает дверь. — Слышал, что сегодня Валеска угрожал боссу. Надо избавиться от него, он же всех прирежет. — ворчит кто-то. — Что ты предлагаешь? — Прирезать его сегодня за ужином. Выключишь свет, а я его пырну, как тебе? — А потом он убьёт нас, классно придумал. — Всё схвачено, не бойся. Половина за нас будет. Ты со мной? — Блять, если что-то случится, то мы не были вместе. Стенорсона трясёт, стоит лишь задуматься о кровавых боях и трупе любимого человека. Он представляет, как будет обнимать истекающего кровью Валеску, и тошнота мгновенно подступает к горлу. Прижимая ладони ко рту, свидетель молится — лишь бы не нашли, лишь бы продержаться так. Он соскальзывает с унитаза, шлепаясь громко ногами на плитку, вызвав испуганный вздох у кого-то из убийц. Жизнь проносится перед глазами Юзефа, когда кто-то подходит к двери и дёргает её на себя. Ему до усрачки страшно и больно в области сердца. Ему совсем немного и он не знает, что такое жизнь, у него, вообще-то, возможно даже и будущее есть, а его вот так вот убьют. В кабинке тюремного туалета. А ведь он мечтал о жизни, о любви, как в фильмах. И когда гадалка предсказала ему короткую жизнь, он даже не подозревал, что настолько. Слёзы катятся вниз по лицу, он умывается ими, шмыгая носом и молясь всем богам, пока дверь его убежища продолжают дёргать. Хочется кричать, что он в домике и ничего не слышал, но это глупо, это не детская игра, а блядская суровая реальность. И он в ней уже проиграл. Можно прощаться. Дверь щёлкает, замок ломается. Этого хватает, чтобы Стенорсон испуганно сжался и расплакался сильнее. Хлопок двери и перед ним два огромных мужика, с внушающим телосложением и грозным взглядом. Один лысый и вполне ничего, а у второго всё лицо в шрамах (пусть и говорят, что они украшают мужчину, этот человек, видимо, исключение). — Малыш Валески. — усмехается главный, тот, что предложил убить. — Думаю, нам есть чем с ним заняться. Грубые руки стягивают его вниз, он бьется головой об кафель, пинается и истошно вопит, поведением заставив мужчину ударить прямо в челюсть. Рот заливается кровью, она течёт по скулам, вниз, по шее, и окрашивает всё в свой ярко-красный. Юзеф просит остановиться, убить его, кусается и пинается, но он — мальчишка. И, кажется, жизнь его действительно закончилась. * * * — И почему из всех возможных камер, тебя подселили именно ко мне? Что я такого сделал, что вынужден жить с Галлагером и видеть твоё лицо двадцать четыре часа в сутки. — шутит Микки, швыряя в Липа непонятные фантики. Сидя на койке Нейта, чтобы вид на Галлагера был ему открыт, Милкович неосознанно проводит рукой по ноге Олдера, поглаживая, вызвав хмурое лицо у нового соседа. — Ой блять, а я буду вынужден смотреть на двух пидоров, хотя бы при мне прекращайте. — Микки, не хочешь засосаться на глазах у сопляка? Чтобы жизнь мёдом не казалась, м? Микки громко смеётся, откинув голову назад, и показывает свой излюбленный жест — средний палец. Но потом заботливо треплет по волосам Нейта. Возможно, теперь в тюрьме не так уж и плохо. Они втроём были вполне неплохой компанией: никакого шума, никаких драк, все мирно и спокойно, как и хотелось всегда. Словно они в убогом доме на море, но уж точно не в тюрьме. Была бы их воля, вряд ли бы они вышли из камеры. Сейчас, когда Милкович смотрит на Липа, то вспоминает себя, он так же считал дни, жаждал попасть домой как можно скорее, порою ронял пару слезинок, когда было пиздец, как трудно, а сейчас немного привык. Смирился. И даже не хочется убивать того паренька по возвращению домой, не нужно марать руки в крови, чтобы потом вновь вернуться в Орион. Тюрьма пусть и ждёт его с распростертыми объятиями, он пока ещё в здравом уме. Тюремные столовые чем-то похожи на школьные. Такие же убогие. Собственно, если в школах выбирают вроде бы как поваров, иногда просто людей, умеющих готовить и получивших образование (даже здесь оно нужно, а как же), то в тюрьме еду готовят заключённые. Сами себе. Да, отвечает за столовую определённый человек, который является всем шефом и переходить ему дорогу себе дороже. Хотя в принципе, здесь еда гораздо вкуснее, чем в изоляторах. Сегодня, к примеру, повара приготовили изысканное пюре с котлетой или подобием этого, впрочем, выглядело все аппетитно. Возможно, настроение у них было прекрасное, раз они добавили ещё и салат с капустой, да ещё и йогурт вишнёвый. У кого-то сегодня будет пир. Джером восседал на теперь уже его месте возле окна, с дерзкой ухмылкой наблюдая за кушающим Милковичем. Он не собирался подходить ближе, ведь позже насладится им сполна, когда рядом не будет приставучего Нейта, который так и просит оторвать ему руки и вырезать на теле что-то ужасное. Лип ещё ладно, он его собственность хотя бы не трогает, да и вряд ли бы тронул, он же уверенный гетеросексуал, чёрт возьми. Рыжеволосый вздрагивает от холодных пальцев Юзефа. Зелёными глазами впивается в измученное и побитое лицо, смотрит на кровавую одежду и забинтованную вручную руку. У Юзефа фингал под правым глазом, разбита губа и куча прочих порезов на лице, у него синяки на шее, как будто кто-то душил его приличное время, и он еле стоит на ногах. Собственно, сидит он тоже с искаженным от боли лицом. Молчит, не говорит ничего и не жалуется, предлагает йогурт, а Джером только и делает, что смотрит на подрагивающую нижнюю губу, на весь вид в целом, и делает для себя кое-какие выводы. — Кто это сделал, малыш? — хриплым голосом интересуется убийца, сжимая в руке вилку. Стенорсон вздрагивает от ласковых слов, голову вниз опускает. Сдерживает себя от слёз каким-то волшебным образом, хотя плечи всё же подрагивают. — Джером, — шепчет он тихо-тихо, озираясь по сторонам. — Тебе нужно уходить, возьми йогурт и иди в камеру, Джером. — О чём ты, мать твою, говоришь?! Я спрашиваю, кто сделал это дерьмо с тобой. — Нет, Джером, послушай меня, сейчас не так важно это, твоя жизнь важнее, пожалуйста, возвра... — жалобный голос Юзефа замолкает, когда свет в столовой выключается. Заключённые возмущённо цокают языками и поднимаются. В помещении кромешная тьма. Охранники призывают сохранять спокойствие и сидеть на своих местах, а иначе они будут стрелять, кто-то из них уходит проверять свет. У Юзефа паника, он не слышит ровным счётом ничего, сжимает горячие джеромовские руки, не позволяя отпускать себя. Ему страшно, больно, плохо. Он еле находит в себе силы толкнуть любимого на пол, когда к ним подходит кто-то, и подставляет неосознанно своё тело под удар ножа, падая следом за Валеской и окрашивая кровью пол. Убийца наносит ещё несколько ударов, прежде чем включается свет. Выстрел. Ещё один. Стенорсон видит, как падает ублюдок, получив смертельную пулю в голову от охранника, и позволяет себе заплакать. Он, кажется, умирает. Молодой, ещё совсем ребёнок, нуждающийся в нежности и любви, так и не получивший её в полной мере. Юзеф видит взволнованное лицо Валески, видит собравшуюся толпу остальных заключённых, включая Микки. Он смотрит с неподдельным ужасом, не подходит ближе и замирает камнем, не в силах видеть рыдающего и умирающего мальчишку. Юзеф Стенорсон, которого Милкович, признаться, всей душой ненавидел, вдруг полюбился ему так, что он возненавидел себя за ту животную нелюбовь к этому мальчишке. — Спасите его!! Быстрее берите и в мед.пункт! Спасите его, блять, ублюдки! — истошно кричит Арчер Уортен, расталкивая толпу, чтобы попытаться поднять его. — Его уже не спасти. — констатирует факт один из охранников и безжалостно стреляет в преступника. Кровью окрашивается тюремный кафель, лицо и одежда приближенных. Джером прижимает запачканные красным руки к себе, осознавая, что ему только что спасли жизнь. Этот трусишка, по уши влюблённый, Валеска виноват в его аресте. Валеска виноват в случившемся. Арчер истошно кричит, прижимает к себе труп человека, которому хотел показать всю свою нежность, влюблённость, заинтересованность, дать защиту, блять. Та придуманная незаинтересованность в нём, желание оттолкнуть подальше чувства к этому человеку, вдруг исчезают. Маска падает с его лица, показывая обычного человека, умирающего внутри от жестокой, раздирающей душу, боли.