Мавр ничего не знает: Невезение

      Наша жизнь как связанный шарф.       Одни и те же узоры из мягких нитей повторяются снова и снова, некоторые создаются в единичном порядке, а вот другие никогда не получат своё место на шарфе. Однако в сказке, будто бы по сценарию судьбы, наступает неожиданный поворот, и все нити шарфа спутываются между собой в странные и чудесные новые узоры.       Я всегда мечтала то разорвать все нити шарфа, покончив с этими рутиной и мукой, выбросив ужасно получившийся и успевший надоесть шарф в мусорку, то прижаться щекой к мягкому изделию, что создала я собственными руками. Криво-косо, уродливый, совсем некрасивый и с огромными дырками, но мой. Своими ладонями делала; создавая все эти узоры сама, постоянно выдумывая, какой будет дальше, не оставляя пустого места в моём шарфе.       Я наполняла мягкое изделие нововведениями, как и свою жизнь, делая её красочней, чтобы не было пятен и дыр.       Больше всего я боялась испортить всё одним неверным движением. Неопытным. Необдуманным. Но по закону Мёрфи: всё, что может случиться, случается, в ста процентах случаев.       И, наверное, я сделала правильный выбор, когда действовала против Аокидзи, прикрывая всем телом Робин. Она — часть истории этого мира, она — важный «компонент» в команде, защищать женщину и не дать ей уйти — в приоритете. Это и раньше было моей задачей, но в тот момент я искренне желала уберечь эту нерадивую женщину от необдуманных поступков. Хотя сама же поступала в точности, как она, полагая, если не её, то меня должны заморозить. Ведь Мавру всегда достаётся больше. Да и сам адмирал тоже хорош.       Однако меня била дрожь, а ужасно морозный холод лез под кожу, доходя до самого сознания, до гигантской трещины в спрятанной шкатулке в глубине моего сердца. Возможно, я пожалею о том, что вообще связалась с Мугиварами, буду всегда себя проклинать, но… Душа трепетала от восхищения, от красоты, от новых ощущений, приходящих вместе с событиями в жизни Мугивар. И я, Мавр, понимала лучше когда-либо, что…       Наши нити, наши узы — мои и Мугивар — сплелись в единый громадный узор из самых причудливых нитей, проходящих сквозь весь мой огромный шарф. И разорвать их, как бы я даже ни старалась, не смогла бы.       Возможно, меня покусал не только Мартышка, бу-га-га…       Всё это влечёт за собой взрывную цепную реакцию. Будто кто-то включает свет, и последний вскоре зажигается во всём городе. Постепенно, медленно, но свет распространяется везде. Одно событие — и всё перевернулось. Ничего больше не будет прежним. Теперь я это не только понимала, но и принимала, желая всем сердцем адаптироваться к новым условиям жизни.       С неба падал пепел.       Серый, тусклый, но сильно заметный на фоне белого снега вокруг. Такой неидеально белый, но пепел сверху падал и растворялся в воздухе, не оставляя ни следа. Я шла, оглядывалась и кривила лицо. Снег скрипучий и такой липкий. Он прилипал к босым ногам. Ужасно холодный. Я дрожала. Казалось, что не могу чувствовать даже жопу, и я звала на помощь, не понимая, где нахожусь.       Это тоже было предсказуемо. Атака адмирала с логией льда послужила катализатором того, что приключалось вокруг. Того, что происходило со мной. Это должно было случиться. Теперь понимаю и осознаю. Не знала, что всё ведёт к тому, чтобы что-то разрушить. Невезение хорошо работает, оно подкралось ближе, чем я думала. Невезение прямо передо мной.       Ты вело меня к этому, да? К саморазрушению? Чтобы что-то создать, нужно что-то уничтожить. И это что-то — она? Твою мать, нет… Нельзя, не надо!.. Я же специально делала всё, чтобы всё упрятать и спасти себя!.. Я не хочу… Я не могу дать этому случиться.       Вокруг темно, даже на расстоянии вытянутой руки не видно ничего. Под ногами хрустит, как молочные хлопья, снег. Непроглядное пространство со снегом и исчезающим пеплом. Бело, пушисто, тихо. Мрачно. Угнетающе. Ноги дрожат от понимания. Я знаю, что это. Мой самый большой страх. Я слышу, как внутри что-то лопается. Кое-что трещит по швам. И я понимаю, что у Мавра и шанса нет, чтобы всё это остановить. Не в силах. Это выше меня. Это сильнее меня.       У слабых выбора нет.       Холод пронизывает всё моё тело, окутывая своими жгучими объятиями. И я решаюсь сделать шаг, не чувствуя голых пальцев ног. Нет обуви, на мне лишь утеплённые джинсы и футболка с короткими рукавами. На руках перчатки без пальцев. На правой руке привычный теперь браслет принцессы, но копья нет. И я понимаю, почему так одета. Я безоружна.       Обхватывая себя окоченевшими руками, я старалась дышать меньше, задерживая дыхание. Надо сохранять тепло, иначе замерзну насмерть. Дрожа и пошатываясь из стороны в сторону, медленно шагала по звонко хрустящей поверхности. Нога утопала в снегу по щиколотку, вызывая во мне каждый раз боль. Одна лишь боль в теле. Такая ноющая, ломкая, казалось, я не вынесу этого ощущения. Упаду вот-вот намертво лицом в снег, уснув навечно нерадужным сном.       Но я шагала, превозмогая боль и страх, что липкими щупальцами хватал за ноги и шептал на ухо «Бе-еги-и-и!». Однако я упрямо шла вперёд, зная, что если остановлюсь, то точно умру. Не знаю, откуда у меня пошли такие мысли, но было страшно умирать, умирать там, где каждая черта знакома. Да, пейзаж с каждым метром становился чётче, резче, до нелепого знакомым. До безумия и пугающей пустоты внутри. Выворачивал наизнанку каждый кадр.       Район гаражей, окутанный мягким липким снегом. Сугробы на каждом углу, но главная дорога чиста. Где-то вдалеке — свет фар и ностальгический шум мотора, который едва успела позабыть из-за новой обстановки, из-за нового мира. А ведь прошло не так много времени. Хотя порою кажется, что минули годы. Мучительно долгие, и от того сердце сладко поёт при узнавании столь родного и знакомого взору и слуху. Одинокие столбы, как букмекерская стража, несли свою службу, освещали мой путь до одного знакомого гаража.       Выстрел.       Точнее, его звук. Такой чёткий, ровный, глухой, отдающийся беглым эхо в пространстве. И я уже знаю, что случилось. Точка невозврата — вот, что такое «выстрел».       Ноги отказывались двигаться дальше. Нужно было свернуть направо, умом понимала, что надо. Но страх сковывал, а память, как последний предатель, напоминала мне всё, что будет после. Всё. До капли. По щекам катились слезы. Страшно. Мне страшно. Но я делаю осторожный шаг. Два. Три… Срываюсь на бег. Во мне поёт и плачет сердце. Поворот, знакомые лица и ситуация, в которой я оказалась почти ровно семь лет назад.       То, что было спрятано далеко-далеко в сердце. В шкатулке, которую пытались сломать. Невезение, ты её ломаешь?       Одиннадцатилетняя девочка в пуховичке уронила пакет мандаринов, что рассыпались вокруг неё по вытоптанному снегу. До сих пор белому, чистому и сияющему. Девочка с шоколадными косичками в ужасе открыла рот. То был немой крик. Впереди неё мужчина. Девочку прикрывала женщина. Женщина упала, алые брызги отразились на земле и на лице малышки.       — Умри, — презрительно бросил этот мужчина. Лицо расплывчато, выглядел мощно: ни куртки, ни пуховика, ни тулупа, лишь чёрный свитер да джинсы. Пистолет в его руке источал угрозу. Металлический блеск в свете фонарей ощущается жутким даже сейчас.       — Это ты зря, — решительно произнесла умирающая красивая женщина, под которой разлилась лужа из алой жидкости. Снег впитывал всё, что в него попадало. Яркий красный цвет. Красные кристаллы. Ужасающе красиво. А позже снег становился темнее и темнее, однако не это сейчас было важно. Важно то, что в руках женщины также был пистолет, который выхватила девочка. По её лицу катились слёзы, взгляд карих глаз стал темнее из-за неясного освещения. Они были чёрными.       Опасный взгляд раненого зверя. Не прошло и минуты, как раздался ещё один выстрел. Второй, оглушительный и напористый. Мужчина не успел сообразить, как в голове образовалась дыра от пули. Руки девочки не дрожали, она не сомневалась, в её глазах горел яростный огонёк. Если в такой взглянешь, то утонешь, словно в бездне. Всё окружение перестало иметь значение. Была лишь цель, которую глаза нашли сами.       То была я. То была переломная ночь, новогодняя ночь, с тридцать первого декабря на первое января. Она изменила всё. Она активировала невезение. Она унесла жизнь дорогого человека для меня. Она сделала меня убийцей, ведь око за око.       Жизнь за жизнь.       В воздухе витал аромат мандаринов, крови, было очень морозно и холодно. То была самая холодная ночь в моей жизни.       Женщина — моя мать — выхватила пистолет из моих маленьких рук и толкнула из всех оставшихся сил прочь. Она не пыталась меня остановить, но её глаза живые, цвета самой качественной стали, смотрели жёстко и строго.       — Убирайся прочь, дура! — прокричала она, читая ужас и растерянность на моём детском лице. Пухлое, румяное. Глаза бегали по сторонам из-за страха и адреналина в крови. Руки тряслись, всё тело будто сковали. А губы пытались проговорить: «Мама!» — Уходи и не возвращайся, идиотка!       Слова подействовали не хуже пощёчины. Оскорблённая и испуганная маленькая я убежала прочь, оставляя раненую маму одну и не зная, как быть, если ослушаться своего родителя. Я — маленькая тогда — ревела и бежала к отцу за помощью. Но ведь было поздно. Я сама, словно призрак, стояла и наблюдала за всем этим снова. Второй раз переживала одно и то же. Дикую и поглощающую всё и вся пустоту внутри.       Я будто намертво примёрзла к точке, откуда всё заново наблюдала. Не чувствовала тела больше, ничего, кроме пустоты и холода ночи.       — Живи, моя маленькая Мавр, — нежно шептала женщина, вытирая с пистолета мои отпечатки пальцев снегом. Вздрогнула после её ласкового обращения, которое она позволяла очень редко. Строгий детектив, знающий лишь слово «работа», редко уделяла должное время семье. И то по праздникам. И слышать её голос снова, её слова, видеть её ещё живую, живую маму, было просто невыносимо.       Я упала, не имея возможности всё предотвратить. Сердце точно вырвали из груди, разрывая у меня на глазах и причиняя тем волну боли, будто я её заслужила.       Она, содрогаясь от боли и выплёвывая изо рта сгустки свернувшейся крови на себя, взяла оружие и выстрелила в висок. Выстрел. Третий. Последний. Ужасающий и мощный. Она улыбалась уголками губ, вокруг неё снег окрасился в красный. И не это было ужасно. Узор, вызванный выстрелом навылет, был похож на розу, а в центре столь живописного бутона — мама. Серые глаза, как тусклое небо, смотрели на меня, будто видели, где настоящая я стою.       Красивая женщина застыла во времени, в моей памяти, будто вырисовывала новую картину, заставляя запомнить всё это раз и навсегда. На мне будто выжигали рану, шрам, клеймо.       Я не знала, плод ли это моего воображения, дорисовала ли я его для себя, ведь маленькая я тогда могла слышать только третий выстрел. Где реальность, а где — вымысел? Я не знала. Я содрогалась лишь от боли внутри, от ужаса перед глазами. От понимания и осознания потери. Главной потери в моей никчёмной жизни. Не могла отвести взор, считала это оскорблением памяти, но внутри всё горело. Кто-то поджёг спичку, заставил меня пылать.       Ужасно. Кощунство. Пугающе. Невозможно.       Всё внутри разрывалось на части от вида смерти, от повторной смерти мамы, воспроизводимой моей памятью, сломанной шкатулкой. А я не смела себя сдерживать, что тогда, что сейчас. Из меня вырывались стоны и крики боли и горя. Не могла подавить то, что чувствовала. Пустоты, которая пожирала всё, больше нет. Есть то, что она отвергала. Отвергала все чувства, которые возникали тогда и сейчас, заново. От переизбытка эмоций и чувств я не сразу поняла, как всё перед глазами поплыло.       Картинки былого проносились перед глазами, будто в наказание. Только за что? Кто добрался до шкатулки?! Гнев хлестал, эмоции не позволяли мыслить трезво. Да и как?! Переживать одно и то же снова и снова, видеть потерю человека, который значил для меня многое. Боль разрывала на части даже от простой мысли, что мамы больше нет. А мне снова и снова демонстрировали её смерть. Голова болела, глаза жгло, а внутри каждый кусочек воспоминания прокручивался до роковой точки и выплёвывался обратно ради повторного воспроизведения.       — Какая утрата, — сладко пропели мне рядом. Мой голос. Моя издевательская манера речи. — Какая печаль. Меня аж саму трясёт от этого. Хотя я знаю, что это не моя мать, но всё равно…       Не знаю, как, но нашла в себе силы остановиться и обернуться на голос этой твари. Ничего перед глазами не было. Ни того же пейзажа: холмы острова, берег с кораблями в чёрных парусах, ничего. Безжизненное пространство, напоминающее куб. Блёклое и тёмное, а монстр стоит на моей шкатулке, от которой отрывались куски хрусталя.       Пуэр Террэ.       Нога на шкатулке. Она давит на неё, и моя память разрывается. Всё вытягивается из неё, пейзаж меняется под глубинными воспоминаниями, которые я старательно прятала, чтобы не вспоминать, раз не получается забыть. Спрятать и продолжать играть дурочку, которая ничего не понимает, перед окружающими. Спрятать и мучительно угасать одной, оставаясь наедине с внутренними демонами, которых тоже прятала в шкатулку. Однако они находили щели.       — Сука, — шипела срывающимся голосом я, хватаясь за сердце. Ярость застилала взор, во мне бурлили буквально все-все эмоции и выбирать между чем-то было почти опасно для жизни. Слёзы шли и не останавливались. Мне было плохо. Трясло как эпилептичку. Изо рта вырвался сгусток крови, потому что внутри всё сжималось. Приносило боль, что распространялась по телу, имела колющий характер. Остро, резко, всё плыло перед глазами. Тело едва ли ощущалось на задворках угасающего сознания. — Не бей!..       Пуэр Террэ топнула ногой. Назло. Шкатулка жалобно потрескалась сильнее. Отломился кусок, растворяясь в пространстве, и высвободился свет, окутывающий нас обеих.       Перед глазами встали части одной большой головоломки. Невезение с той ночи пришло и не уходило, поглощая всех моих родных. Одного за другим, будто именно я запустила этот процесс. Обратный отсчёт до моей гибели. Пуэр Террэ желает спасти свою семью, а я — нет. Она желала получить обратно тело, если я отказывалась помогать. Она пыталась убить, высвободив ту гниль, что я прятала в себе столько времени.       Луффи и ребята начали этот процесс, Пуэр Террэ закончит. Только выйдет ли это ей боком или мне? Невезение уже сделало выбор, и Мавру кажется, что счёт идёт не в мою пользу.       После смерти мамы умер дядя со стороны отца. У того был маленький сын. Папа усыновил его, растя как своего, а мне малыш стал младшим братом. Следом за ним, через года три, умер мой лучший друг, Тион. Он повесился от неразделённой любви, оставив мне записку, потому что он знал, что его тело найду только я. «Не ты должна быть всегда со мной рядом». А после него, парочку месяцев спустя, будто добивая, мне сообщили о том, что отец болен. Болезнь Альцгеймера убрала почву из-под ног моей семьи, что рассыпалась на части. Стресс добил отца, выбил мою опору, заставляющую меня думать о будущем, а не о прошлом.       Страх того, что отец терял себя, умирал на глазах. Страх того, что мой брат и я можем оказаться в той же ситуации, давил, кидая в омут безумия и отчаяния. Страх потерять саму себя был сильнее всего, из-за чего я хваталась за всякую мелочь, продлевая жизнь отцу и выискивая лекарства для него и, на всякий случай, себя с братом. Шанс был слишком велик.       Я так хотела этого не помнить!.. А теперь всего этого и нет!.. Как же мне быть?       Шкатулка взорвалась, откидывая нас обеих по разным углам. По щекам катились слёзы, я беспомощно лежала и не вставала. А сил не было. Испытанные и возвращённые на место болезненные воспоминания вернулись, и я ничего не могла уже поделать. Пуэр Террэ была в той же ситуации, однако она — не я. Сильнее, жёстче, отчаяннее, без морали и совести, как я, она надвигалась и пыталась ухватиться за всякую надежду, в то время как я пыталась всё забыть и двигаться вперёд, как робот.       Морально выжата, но живая, поломанная. Моя жизнь напоминала детский рисунок: уродлив, кошмарен, не мил, вызывает недоумение, но однако первый.       — Отдай обратно, — кричала Пуэр Террэ рядом со мной. — Если не живёшь, отдай мне обратно!       Из меня вырвался отчаянный крик, когда она попыталась вновь меня убить. Сверху куба каплями падала чёрная жидкость, медленно заполняя пространство. Мы дрались с Пуэр Террэ, потому что каждый из нас хотел жить. Однако это она вырвала меня из привычного круга жизни, она на себя наложила руки, а теперь пыталась вернуться?! А не больно многого хочет?!       — А ебало не треснет от наглости?! — орала я в ответ, кусая за плечи и чувствуя на языке вкус железа и соли. Слёзы шли, не останавливались. Я так долго не ревела, держала всё в себе, не зная, как мне быть и как уже останавливать истерику. — Ты сама сделала выбор, а сейчас отказываешься?!       — Ты не хочешь их спасать!       — Мавру насрать! Мавр сам выжить для начала хочет!       Мы не сдавались, пытаясь побороть друг друга. Однако силы были равны, и даже я не знала, что выйдет из всего этого. Морально выжатая я могла только барахтаться в жиже вокруг.       Тёмная жидкость заполняла всё вокруг. И вскоре мы не смогли говорить, так как утопали в ней. Чёрная жижа наполняла тело: лёгкие, желудок, сердце. Мне стало страшно и холодно. Вновь. Я будто падала куда-то, смотря, как эта сучка пытается барахтаться надо мной, чтобы достичь своими ручками моей шеи. Я попыталась задышать, поскольку воздуха не хватало, чисто на рефлексах, и не смогла нормально вздохнуть, чувствуя препятствие.       Обжигающие слёзы заполняли горло, сопли не давали нормально дышать, а сердце кололось точно кинжалом, убивая и убивая во мне что-то. Плохо. Ужасно. Мне казалось, что я схожу с ума, закрыв глаза. И когда до меня дотронулись горячие руки, я заорала, думая, что это снова она. Бороться сил нет, неоткуда их брать, даже гнев и ярость от того, что она сотворила, не уходили, физических сил просто не было. Я так устала бороться каждую секунду за ниточку жизни.       Сплошная какофония звуков выбивала из меня остатки сил, заставляя прикрыть руками уши.       Устала. Устала. Устала!..       — Мавр-туан, я здесь, всё хорошо, это я!.. — шептал знакомый голос рядом, почти над ухом. Открыв глаза, я увидела Санджи. Он был в ужасе, его беспокойство сочилось из него так, словно он был символом беспокойства. Мне было холодно как физически, так и морально. Внутри какая-то каша из всего на свете. — Мавр-тян?! Как ты?!       Я не ответила. Я просто бросилась на него. Обняла и продолжила плакать.       Плакать от того, что я живая. Плакать от потери стольких людей, которых я даже здесь не увижу. Плакать от того, что я из этого мира пытается убить. Плакать от боли внутри, что всегда была со мной, но которую я всегда прятала в шкатулку, будто так и надо, и уходила от ответственности. Плакать от того, что больше ничего у меня нет, чтобы справиться со всем накопившимся. А чувства бурлят и хотят согреться.       Всё смешалось и не отпускало меня. Мавр чувствовал себя потерянным, не зная, куда, зачем и почему идти. Остановился и плакал, как ребенок.       — Спасите… — шептала я сквозь рёв и крики отчаяния. Отходняк не торопился, а перед глазами всё мелькало. Единственное, что я чувствовала, — как тепло разливается по телу, как множество чьих-то касаний согревают меня. Я не осознавала ничего, я просто хотела согреться, потому что было ужасно холодно. — Помогите…       Собственный голос казался незнакомым. Запах мандарина и ощущение мороза не отпускали меня даже сейчас, вызывая первобытное желание убежать и скрыться за кем-то, кто обязательно защитит от всего. Потому Мавр знает, что слабый, а жить хочется.       Поэтому слабые ищут сильных, которые всегда смогут защитить.