Man in the wilderness

из двух зол старайся выбирать оба. тюремная роба не страшнее горбатого гроба. ты есть точка, есть тело, есть концентрированная злоба. так сказать, квинтэссенция озноба. лабиринт пальцев имеет выход, не имея входа. выносится память за пределы камня и небосвода. ветер в моей башке благоволит мореходам, бороздящим северные воды в это глухое время года. насчёт времени, оно зелёного цвета - трава, слоник, тоска, эко-пакеты, полумесяц, вода, ракеты, кислоты, жаль только что земля, как ее не оформляй, все равно цвета рвоты. отовсюду на меня надвигается восток. поднимается самум, песок неистово поёт. я смотрю на город, дыры, водосток, слышу вонь из волчьей пасти, волк защитит меня от любой напасти, если я закрою рот. но я ведь нусоразлагающая призма, и спектр мой - чувство-мысль-поэма. богу в шаровидном огне жить дано лишь в молчании победившего постмодернизма, а потому я есть никто. точнее - Нэмо. из мрака великой пустоты я косы плету небу, густые сны и мерцание звезд пускаю по вене, зафиксировав на предплечье жгут. вырывается из плетеной тюрьмы демон и хохочет, видя, как солнечные зайцы окрестности жгут веном, веном, веном. дороги сплетаются в гордиев узел. ни ножа, ни топора, ни острого колена, велосипедист ебучий зрачки натужно сузил, и метафора рождается на кончике члена. набирает обороты в башке кхадим, шепчет, мол, свобода в том, чтобы быть нагим, босым, всеобщим и кривым, как траектория путей, что мы из снега создадим. в каждом маге от бомжа есть миллиметров пять на острие ножа, святого от прокаженного отличать имеет право лишь свеча зажженная, черная луна в космической оправе двоится, прячется за сводом правил , через внутрицикловой год становится дырявей любого сыра, напоминая автостраду из пунктира. раз два три и трава отлетает от земли, ну же ну же, шипит нож, зарываясь глубже, давай давай, шепчет голос, что ищет дорогу в рай из глубин хельхейма. быстрей быстрей, и находит время, что содрало кожу с его костей. рвется огонь на составные за чертежи, маман Бриджит он точно уж не принадлежит. грань стирается, из нутра появляется джинн, бежит к воде и отчаянно пьет. все существа, подобные нам, любят то что их убьет. акварельными руками протирает рот, говорит, мол, прости, но не пил живой воды который год, а теперь, нахера надо было меня звать? я не похож на прочих представителей рода, у меня особый прейскурант: желаний не исполняю, только представляю ответ. взамен возьму из твоей колоды столько карт, сколько на составление вопроса потребовалось лет. джинн назвался Джимом и оказался до одури прекрасным на просвет. состоящий из ветра, влаги, пламени и дыма, Джим косится с ухмылкой во все сто пять, вопрос уловив за хвост: - у шёпота действительно есть имя, но ты не хочешь его узнать. вот те раз, и что толку в этакой пизделке? что еще мне сделать, чтоб ненароком не нажать на спуск? я чертил дороги, жрал билеты, дошел до белки мне хоть за этот трип дадут не инсанити, а экспу? Джим вальяжно садится на водную гладь, отчего становится еще кислотней: - все, что даёт отражение, по сути, Грань. - а я? - а ты блюешь цветами в подворотне. Джим взбивает из пространства вокруг туман, достает из него тринадцатый аркан и смотрит с печалью во взгляде, пустоте кивая: - жить в прошлом, наступающем со всех сторон - не выход, дорогая. всякой стае присуща мысль, что она иная. вытравливая память за стоном стон и сжигая кожу за дюймом дюйм, обновляйся, пусть вертится фортуны колесо, поднимая ветер и песок. да, куда ни гляди - везде восток поет о перекрестках пустых дорог, на которых ты ведущий крыс флейтист, на которых ты идущий в Грас Гренуй, а потому - умри и возродись восстань и минуй. джинн, возвращаясь в нору, протягивает длань и лишнюю карту в колоду сует - двадцать третий старший аркан, человек из тени возрождается в царстве нечистот.