Эбонитовый браслет.

«Приди же ко мне, под ликом мечты Необъясненное наукой создание Знаю, однажды, появишься ты Искоренив весь порок мирозданья В тени деревьев скрывается смерть Руки длинны, к шее жертвы смеряться Крик разрывает небесную твердь Несчастному вновь суждено потеряться Вам не сбежать, лес чернеет в дали К дому уже никогда не вернуться Беги же, беги и от страха умри Тонкие пальцы на шее сомкнуться -Посмеешь ли обернуться?»

Последняя запись Лауры Фишер-пациентки психиатрической лечебницы графства Кембриджшир. 18.06.2012. 15:28.

Холодное английское солнце лениво проглядывало сквозь кучевые облака ,освещая старую дорогу. Прорастающий на занесенной в редкие трещинки асфальта земле, мох свидетельствовал о запустении, что совершенно противоречило содержанию бабушкиных писем десятилетней давности. За это время многое успело измениться, и теперь они уже никогда не узнают, какой была эта дорога во времена Лауры. Судя по безразличным лицам родителей, Гретхен сделала вывод, что их это мало волнует. Да и кого волнует выросший на проезжей части мох, когда вокруг столько всего интересного? Интересного не для нее. Здесь, на прямой дороге к деревне Плакли, и начнется наше повествование. Первой в цепочке людей, с которыми нам предстоит познакомиться, будет простая английская школьница, Гретхен Фишер, которой «посчастливилось» стать носительницей черт, присущих людям арийской расы, а так-же характерного произношения , родословной и некоторых особенностей характера ,которые она унаследовала от отца. Пятнадцать с половиной лет назад их семья переехала в Англию, где Джеральд женился на Глории за полгода до рождения Гретхен. И до сегодняшнего дня она вынуждена была стыдиться своего происхождения, терпеть злые смешки одноклассников и безропотно давать списывать каждому попросившему. Но не столько ее внешность и легкий акцент вызывали всеобщую агрессию, сколько белая повязка на правом глазу, из-за которой ей и вовсе дали негласное прозвище «Фашистка». Три года назад ,во время очередной прогулки с собакой, она запнулась о поводок и ,не удержав равновесие, упала прямо на торчащие из садовой ограды острые чугунные зубья. Ей сделали шесть операций на лице, пять из которых были пластическими , но зрение на правом глазу восстановить так и не удалось. Ее белый, подернутый мутной порванной в двух местах пленкой, зрачок перестал воспринимать свет, и врачи только развели руками. Продолжать операции в таком возрасте было опасно. Девочка была, еще слишком молода и хирург порекомендовал продолжить их через несколько лет, когда организм будет окончательно сформирован. Так, Гретхен вынуждена до двадцати лет скрывать свое уродство белой повязкой, но одноклассники смеялись над ней ,даже не смотря на то, что без бросающейся в глаза слепоты ее лицо выглядело совершенно нормально. Даже длинный шрам на правой щеке не портил общего впечатления. Видимо, сам факт наличия у человека, какой либо патологии вызывал резкое к нему отвращение. И хотя в ее душе уже давно умерла надежда обрести друзей и отыскать в мире тихое мирное место, где к ней будут относиться не как к одноглазому уроду, а как к обычному человеку, со своими потребностями ,желаниями ,мечтами и простыми девчачьими заморочками ,за которых других любят, а ее ненавидят, будто бы она отверженное всем миром недоразумение, недостойное называться девочкой, она вновь возродила ее, когда узнала о скором переезде семьи в тихую провинциальную деревеньку в глубине соснового бора. Эту новость омрачала только предшествующая переезду смерть бабушки. Весной врачи сообщали, что ее состояние ухудшается , но родители почти не уделяли их словам внимания. Они уже давно вычеркнули Лауру из семьи, для них она была просто телом, на содержание которого они ежемесячно выделяют несколько тысяч. Поэтому все письма, которые бабушка писала из больницы, были адресованы Гретхен. Она писала ей всегда, даже если внучка не отвечала ,она знала, что Гретхен всегда читает их, что она по-прежнему верит в нее и наивно ждет ее возвращения домой. В марте девочка стала замечать, что письма Лауры становятся все меланхоличнее, местами даже настораживающими, как будто она хотела покончить с собой. Она стала чаще отвечать ей, спрашивала о самочувствии, пыталась узнать у родителей можно ли навестить бабушку, но когда они позвонили в лечебницу ,им категорически отказали в визите. Письма из депрессивных стали наполняться красочными описаниями странных, пугающих образов, приходивших к Лауре. Сначала, только когда она оставалась одна, а потом уже и в присутствии врача. Ее изолировали от других больных, из-за многочисленных жалоб на поведение. Повсюду ее преследовало одно видение и с каждым днем оно все ближе подбиралось к ней. В последних письмах она уже не писала : о самочувствии, о том, чего она желает для Гретхен, когда та вырастет, как она гордиться ей и какие книжки из ее личной библиотеки она может взять почитать этим летом. Это были темные письма сумасшедшей, исполненные скорби и искреннего, почти животного страха. « За мной придут. Он знает, что скоро мое время выйдет, и он придет за мной, потому что я последняя в той цепочке. Я не знаю , что со мной будет, Гретхен, и я боюсь неизвестности. Меня запирают, я пытаюсь выглядеть нормальной, что бы снова вернуться в коллектив, что бы снова жить в общей палате, лишь бы меня не оставляли одну, потому что тогда я чаще вижу его лицо. Его страшное , бледное лицо.. Он постоянно со мной. Даже сейчас, он наблюдает за тем, как я пишу тебе это письмо. Мне очень страшно Гретхен, помолись за меня Богу и пусть он простит мне мои грехи. Люблю тебя, Лаура.» Она еще минуту разглядывала пожелтевшие листы, исписанные, старательно-выведенными пораженной артритом рукой,буквами а потом бережно вложила письмо обратно в тетрадь и убрала внутрь тряпичного рюкзака , всю дорогу выполнявшего для нее функции подголовника или подушки. Она закатала рукав водолазки. Изучающий взгляд единственного видящего глаза быстро пробежал по двенадцати эбонитовым полоскам, нанизанным на прозрачную леску браслета. Она вновь поймала себя на мысли, что медленно впадает в транс, вглядываясь в то, как переливаются черные камни и осторожно улыбнулась ей. Рюкзак, с неожиданной бережностью , был отложен в сторону и кучерявая голова устало облокотилась на стекло. Прошло несколько минут, и девочка уснула, утомленная однотонным пейзажем мелькающей за окном асфальтовой реки и таких-же неподвижных и равнодушных, как этот асфальт, деревьев. Серый лес, густой туман, облачное небо, ни единого повода радоваться, кроме как переезд . Разговаривать с родителями не было никакого желания, хотя, она могла, нет, должна была рассказать им многое, наивно полагая, что они совершенно не интересуются ее школьной жизнью и ее жизнью в принципе, но это не так. Типичное заблуждение типичных подростков. Даже в самой скромной душе маленького, несформированного человечка теплиться эгоистичная мысль «я самый лучший !» . Но ,иногда, именно эта мысль и помогает нам держаться. Нет ничего плохого в том, что бы считать себя лучше всех. Порою, так делают даже вполне сознательные взрослые люди. В машине установилась гнетущая тишина, прерываемая лишь свистящим за окном воздухом. Джеральд нервно постукивал по баранке руля своими плотными короткими пальцами, с потрясающим чувством ритма, которому может позавидовать любой опытный музыкант, не имеющий врожденного таланта. Жаль, что подобные проблески гениальности всегда сопровождались жутким нервозом и крайней степенью раздражительности. Мадам Фишер тихо сидела за книгой, изредка бросая беглый взгляд на зеркало заднего вида, в котором маячила далекая картинка спящей белокурой дочери. Впереди не было ничего интересного, ни единого поворота. Только уходящая вдаль серая заасфальтированная дорога, бескрайняя стена туманного английского леса и ни одного дорожного знака, помимо прямоугольных указателей. Вот очередной, исчез также быстро, как и появился на обочине, оповестив « Деревня Плакли,40 миль». Усталый взгляд женщины уже несколько секунд пытался прочесть одно и то же слово. Она закрыла книгу, заложив пальцем последнюю страницу, на которой остановилась и с печальным лицом обратилась к мужу. -Джеральд? - его пальцы нетерпеливо скрипнули по резиновой баранке. -Что?- сложно было определить, чего больше в этих словах : раздражения или усталости. -Куда мы едем? -тихо спросила жена. -Ты это прекрасно знаешь. – губы скривились в нервной ухмылке. -Наверное, я не так задала вопрос.. «Ну вот, опять начинается! Сейчас будет томно вздыхать, смотреть в окно и всем своим видом выражать глубокую тоску и печаль, как же меня это бесит,Глория!» Пальцы вновь скрипнули по резине , к несчастью, предположения Джеральда оправдались. Жена томно вздохнула и перевела исполненный всепоглощающей грусти взгляд на туманный лес . -Ну давай, заставь деревья заплакать!- злобно усмехнулся немец, ощущая на себе изумленный взгляд двух серых глаз, резко возобновивший перестукивание. Тревожную тишину прервал ее спокойный голос, насыщенный колючими строгими нотками. -Джеральд Фишер,что это было? -Ох, милая ,не начинай опять, умоляю!- иронично протянул мужчина ,всем своим видом пытаясь выразить безучастность и незаинтересованность в продолжение разговора со столь скучным собеседником. -Это я еще начинаю? А ну- ка посмотри на меня, посмотри тебе говорю!- неожиданно тонкие, женские пальчики хватают его острый подбородок и разворачивают в сторону говорящей. Дорога была прямой, без поворотов и ухабов. «Любимые» еще несколько секунд мерили друг друга озлобленными взглядами ,пока звенящий визг испуганной дочери не заставил из вздрогнуть. -Человек! Мать вжалась в кресло, круглыми глазами наблюдая за приближением размытого темного силуэта. Послышался визг тормозов, но машина по инерции продолжала движение. -Джеральд,тормози,слышишь,Джеральд!- верещала женщина, плотно закрыв лицо руками. Мужчина внезапно отпустил руль, хватаясь за спасительный ремень безопасности. Гретхен продолжала смотреть вперед немигающим взглядом. Черные линии за доли секунды нарисовали в белом мареве тумана высокую, тощую фигуру человека. Остальные подробности лишь на момент задержались в памяти , рассеянные свистом ветра и глухим ударом тела о капот автомобиля. Окончательно машина остановилась только через несколько метров. Лица присутствующих окаменели от ужаса. Минуту они сидели застывшие в своих напряженных позах, подобно экспонатам музея восковых фигур. Потом,Гретхен заплакала. Хлопковая белая повязка на правом глазу быстро промокла,а худощавое лицо раскраснелось. -Мы..мы его убили..-захлебываясь в собственных слезах, ревела девочка. Пока она отчаянно билась в истерике , родители молча вышли из машины, отправляясь на поиски пострадавшего. Они полчаса осматривали место аварии, но не нашли ни единого следа тела. Будто ,оно просто растворилось в воздухе. Рыдания Гретхен стихли. По крайней мере, пара уже не слышала их на расстоянии пятнадцати метров от машины, а значит, она должна была успокоиться. -Пойдем обратно,Джер..-она устало прильнула к нему, осторожно сжав своими изящными руками его предплечье. Напряженные черты лица немца разгладились, и он крепко обнял жену, с совершенно-каменным лицом провожая ее до машины и услужливо закрывая за ней дверь. Через пятнадцать минут черный кард плавно тронулся и продолжил путь. За это время ни один звук, помимо довольного урчания двигателя, не разрушил установленную между родными тишину. За окном промелькнул очередной дорожный знак. « Плакли,30 миль.» «Тридцать значит..» эхом отдалось в голове у девочки. Руки слабо сжали тряпичный рюкзак, выполняющего скромную функцию подголовника. « Всего шестьдесят километров, но, мне кажется, будто я уже там.» У нее не было иного выхода, кроме как взять себя в руки и самостоятельно успокоиться, не рассчитывая на ласку старших. Правда, сюсюканья-это для малышей, а она уже взрослая самостоятельная девочка, способная о себе позаботиться. Было немного стыдно за столь эмоциональную реакцию . Когда Гретхен начала анализировать случившееся ,ее насторожило, что ранее она не отличалась ни плаксивостью ни эмоциональностью. В их семье они с отцом ходили вечно угрюмыми, одна только мать взрывалась время от времени, накапливая обиды от мелких невзгод и поражений в себе. Наследственность проявляется со временем. Подростковый возраст – тревожная, романтичная пора неожиданностей, как это не печально признавать. Облака тумана тяжелыми белыми айсбергами бороздили серый океан дороги. Вот, в одном из них черными графитными линиями нарисовался знакомый худой силуэт. Он безмолвно провожал удаляющийся автомобиль своим пристальным взглядом.