Однажды было небо

      Поначалу, с самого рассвета, когда Пауль окончательно проснулся, до того вязко барахтаясь в тревожной полудрёме, время тянулось тошнотворно медленно. Обычные утренние процедуры, обязательный ежедневный забор крови, измерение показателей, завтрак, гардеробная… А после завтрака, когда он уже смирился с мыслью, что надолго застрянет в привычной рутине, минуты неожиданно поскакали галопом. Перед тем, как вести ребят в классы, гувернёры дали им что-то перекусить, но если бы Пауля спросили, что именно он ел — он бы не ответил. Волнение, разбавленное ожиданием надвигающегося чуда, совсем замутило голову, но это чувство было приятным, едва ли не самым приятным, что он испытывал за всю свою жизнь.       Он действовал словно в тумане, хотя энергия наполняла его до краёв: встал там, куда ему указали, послушно кивал Густаву, дающему последние наставления своему младшему протеже, смотрел на ментора, затянутого в узкий костюм, когда тот громко раздавал указания воспитанникам, смешно шевеля губами. Но в самый решающий, самый судьбоносный момент кто-то будто переключил тумблер в его голове в положение «off», и случайные слова хрипом выкатились из горла прежде, чем он успел осмыслить сказанное.       — Вы очень красивая… мэм.       Пауль сказал это, толком не разглядев её. Феличе стояла в футе, но картинка отчего-то была в расфокусе: он старался сосредоточиться на знакомом всему Грандполису лице, тронутом искусственным загаром, но никак не мог. Её черты расплывались, но вся она была окутана нежным осязаемым ореолом цветочно-медовых ароматов и яркими коконами шёлка, и этот невероятный микс цветов и запахов не мог не очаровать даже при условии внезапно развившейся дальнозоркости.       Затем он почувствовал жар, нахлынувший, как цунами, и не сразу понял, что это пылают его щёки и уши. Пауль смотрел на Феличе, а ментор стоял справа от него и подбрасывал дровишки в его пожар суровым взглядом, который мог обернуться чёрт знает чем впоследствии. Что, если за подобную дерзость его выгонят из пансиона, как говорил Густав?       Гнетущие мысли отошли на задворки задымленного сознания, когда Феличе засмеялась мелодичным, звонким и совсем не злым смехом.       — Ты слышала, Миро? Он считает, что я красивая. По-моему, он — милашка.       Темнокожая собранная девушка за её спиной сдержанно и равнодушно улыбнулась. Во всём её облике сквозило что-то странное, но Пауль, опустивший взгляд долу, сейчас видел только часть её ноги — стопу и голень, облегаемую кожей узкого чёрного сапога, а рядом — тонкая трость. Такие вышли из моды несколько лет назад, а до того их можно было заметить у каждого третьего мужчины из высшего общества.       Ментор покинул свой пост у двери и сделал пару шагов по направлению к Паулю.       — Это мистер Пауль Петито, — сказал он извиняющимся тоном, обращаясь к госпоже сенатору и вежливо наклоняя голову. — Мальчик ещё мал, ему не так давно исполнилось тринадцать, и он немного рассеян, но зато…       — Пустяки. Мне нравится такая непосредственность. Было бы скучно, если бы все жили под копирку, мистер Актис.       Феличе наклонилась к Паулю, и её прохладные пальцы ласково коснулись его щеки. Он по-прежнему стоял неподвижно, затаив дыхание, но пожар уже добрался до внутренностей, и теперь там всё плавилось и взрывалось. Ни одна женщина ни разу не гладила его по лицу, даже Бланка. Ощущения были такие жгучие и острые, что от них щипало в глазах.       — У меня хорошая интуиция, — сказала она. — Ты далеко пойдёшь. Наверное, хочешь в Гильдию учёных?       — Да, — ответил Пауль деревянным голосом. Он пока не думал о Гильдии, куда удавалось пробиться совсем немногим, подающим особые надежды выпускникам, но готов был согласиться с каждым словом Феличе. Заручившись её теплом и поддержкой, он осмелел настолько, что обхватил её тонкое запястье, окольцованное браслетом, и крепко сжал. Феличе ойкнула, но не отдёрнула руки, только повернулась в сторону, и в ту же секунду их осветили десятки вспышек: фоторепортёры наперебой старались запечатлеть трогательный момент.       Пауль понимал, что его счастье закончится уже через доли секунды, но понимал и другое — он больше никогда не отпустит эту руку по собственной воле. Просто не сможет. Вчерашний обет молчания был разорван в клочья и пущен по ветру. Реальность почему-то всегда кардинально отличалась от представлений о ней: прошлым вечером он и помыслить не смел о том, что сможет безвольно растрепать содержимое письма Бланки, переложив часть собственного груза на точёные плечи госпожи сенатора.       — Можно сказать вам несколько слов наедине, мэм?       Он говорил так тихо, что Феличе пришлось наклониться ещё ниже — Пауль повторил свои слова, и она отстранилась, отделилась, отмежевалась от него в одно мгновение.       — Наедине? — она бросила быстрый взгляд на свою спутницу, а затем снова обратила его к Паулю. — Не думаю, дорогуша. Вся жизнь на бегу. Мне ещё нужно успеть заглянуть в корпус для девочек.       — Это очень, очень, очень важно! — его голос сипел от возрастающего отчаяния, а репортёры снова навострили уши и настроили камеры; Феличе быстро скрестила руки перед собой, делая знак прекратить съёмку.       — Хорошо, но у тебя ровно одна минута, — она игриво ущипнула его за щёку и, поманив за собой темнокожую Миро, отошла к двери и сделала полшага за порог. Пауль, перешедший критическую точку невозврата, плёлся следом.       Феличе остановилась и прислонилась к стене.       — Ага-а? — спросила она нараспев и подняла брови, демонстративно поглядывая на наручные часы.       Пауль ухватился за свой коричневый галстук обеими руками и стал теребить его так интенсивно, словно намеревался порвать в клочья.       — Моя био… то есть моя мать… она мне письмо оставила. Ой. Не с того начал… Она умерла. А до этого написала письмо. Раньше она работала в колл-центре «Окси-трейда», возглавляла отдел внутренних коммуникаций. И там… ну, как она написала, что её… один человек… — Пауль опустил голову и понизил голос до шёпота, — …э-э, он заставлял её с ним… насильно, понимаете? Потом родился я.       — Ну, хорошо, — Феличе еле сдерживала нетерпение. — Что ты хочешь от меня? Твоя мать должна была подать на него заявление в полицию, а не исповедаться в письме. Уже ничего нельзя поделать.       — Она бы подала, если бы… ну, если бы… как это сказать… если бы он был обычным человеком.       — А у него было две головы? — Феличе усмехнулась, встряхнула волосами. — Или увесистые рога?       Пауль зажмурился. Ещё можно было как-то выкрутиться, что-то соврать, придумать, промолчать и извиниться, в конце концов. Или же — сигануть в пропасть. Пауль сделал глубокий вдох и сиганул.       — Он был господин Арланд Витте. Ваш отец.       Он сжал зубы и стал мысленно считать до десяти. Холодный голос Феличе настиг его слух на числе семь. Счастливое число семь.       — Хотя бы иногда думай, прежде чем говорить, малыш. Твоя мама просто спятила. Слетела с катушек. Чокнулась. Выбирай, что больше по душе.       — А если нет? — слабо возразил Пауль, не слыша себя. — Что, если…       — Я люблю хорошие шутки. Но сейчас мне совсем не смешно. А когда мне не смешно, дорогуша… — она рванулась вперёд, цепко схватила его за подбородок, и Пауль сморщился от боли; но что-то изменилось в её глазах, полыхнуло, пугливо взметнулось неподдельным ужасом, и она отпрянула от него так же быстро, как приблизилась.       — Миро, позови сюда ментора, — процедила она сквозь зубы. — А ты, забыла, как там тебя, поедешь со мной. Надо отвечать за свои слова.       Туман сгущался, мешал как следует видеть и слышать: что-то уже произошло, и чем оно закончится, можно было только гадать. Феличе мне не верит, думал Пауль сквозь серые клубы отчаяния и страха неизвестности. Письмо Бланки лежало в кармане его брюк, но письмо — это, в конце концов, только клочок исписанной бумаги. Никаких фактов, никаких доказательств.       Он видел, как подошёл ментор, как Феличе что-то спросила у него; спустя какое-то время к ним присоединился работник пансиона с прозрачной папкой, и разговор потёк живее. Пауль пытался прислушаться, но в ушах попеременно то звенело, то шумело, и иногда сквозь этот шумозвон прорывались отдельные фразы.       — …на момент беременности была без вредных привычек, наблюдалась при Институте генетики и репродукции, после рождения ребёнка сразу ушла, появлялась крайне редко, хотя мы разрешаем родителям посещать детей в инкубатории.       — …в графе «отец» — прочерк. Вот, видите, тут написано… с её слов написано, что это была разовая случайная связь. Ни имени, ни данных.       — …злоупотребляла алкоголем…       — Алкоголем, — подчёркнуто громко повторила Феличе и повернулась к Паулю. — Это многое объясняет.       А потом ментор повёл его за собой. Узкий цилиндр лифта, кабинеты, кабинеты… Пауль ещё никогда не был в этом отделении. В обычной ситуации он бы задавал миллион вопросов и с любопытством крутил головой по сторонам, но проклятый туман и шум в ушах всё портили. Он даже упустил момент, когда оказался внутри одного из кабинетов наедине с сутулым незнакомцем.       — Правую руку, будьте добры, мистер Петито. Мне нужна область предплечья.       Приятный старческий голос немного вывел его из полузабытья; он послушно расстегнул пуговицу на манжете, закатал рукав и протянул руку человеку в синем халате.       — Вы почувствуете что-то вроде слабого удара током. Небольшое жжение. Но это терпимо.       Человек поднёс датчик к его запястью, и на маленьком плоском экране замельтешили ряды цифр и надписей.       — Что вы делаете? — решился спросить Пауль. Он видел, что его рука мелко дрожит, но не чувствовал этой дрожи, окутанный гадким туманом. — Вы что, хотите размагнитить мой чип? Да?       Старик кивнул, продолжая своё дело и не пускаясь в дальнейшие разъяснения.       — А зачем?       — Это приказ, мистер Петито, и я не буду обсуждать его с вами.       — Меня… — его голос охрип от страшного предположения, — меня собираются отправить за купол?       Старик убрал прибор в сейф и укоризненно покачал головой.       — Бог с вами, молодой человек. Когда это у нас отправляли за купол несовершеннолетних, да ещё и освобождённых от уплаты налогов? Всё готово. Мистер Актис проводит вас обратно.       Ментор отвечал на вопросы неохотно. Да, госпожа сенатор возьмёт его с собой на определённый срок. Да, может быть, в качестве воспитанника. Да, закуполье ему не грозит, и он бы даже не стал думать об этом, если бы не был таким неблагодарным мальчишкой.       А дальше был роскошный мобиль, которому уступал даже мобиль ментора — предмет воздыхания мальчиков всего юношеского корпуса; дорога, заднее сиденье, которое он делил с молчаливой Миро и которое легко вместило бы ещё пять таких же Миро и с десяток Паулей. Наверное, было что-то ещё, но он не заметил. Пластиковая перегородка, отделяющая водительское и переднее сиденье от пассажирского салона, скрывала от него Феличе: её глаза, её возможные колкие слова — а её мысли были скрыты за чем-то гораздо более надёжным, нежели перегородка дорогого авто.       Когда они прибыли на место, Миро крепко взяла его под локоть и потащила за собой — Пауль затормозил на мгновение, и тогда она приподняла кверху свою модную трость и нажала на крошечную кнопку: треск и свечение электрического разряда заставили его остолбенеть ещё сильнее.       «Она не подруга, а телохранительница», — догадался Пауль, а вслух сказал:       — Не надо! Я же иду, — и засеменил вперёд на подгибающихся ногах.       Феличе по-прежнему не было видно. Как выяснилось несколькими минутами позже, она уже ждала их в небольшом строго обставленном кабинете.       — Мне отдали все твои генетические образцы и материалы, — сказала она, едва они вошли. — Скоро будет готов экспресс-ДНК, и тогда-а… наступит черёд отшлёпать врунишку. Садись.       Больше она не произнесла ни слова, склонившись над какими-то бумагами. Миро положила неожиданно тяжёлую ладонь на плечо Пауля и надавила, вынуждая опуститься в кресло. Пелена тумана схлынула из его головы и мыслей так быстро, что ясность зрения и сознания поразила его — и теперь у него было предостаточно времени, чтобы рассмотреть Феличе по-настоящему.       Ассиметричная чёлка, чёрная и гладкая, закрывала примерно половину её лица, остальные волосы были подхвачены изящным гребнем и струились по спине. В целом она была довольно похожа на своего отца, бывшего покойного сенатора Арланда, только черты её были мягче, а губы — полнее. А ещё она грызла кончик пера совершенно так же, как это делал сам Пауль, и этот детский жест заставил его улыбнуться — впервые за сегодняшний день.       Коммуникатор на её столе противно запиликал. Она сняла трубку и стала внимательно слушать, стремительно меняясь в лице; к концу разговора между её ровных бровей залегла складка.       — Ясно. Вы лично проводили исследование, профессор? Хорошо. Благодарю вас. Миро! — позвала она, нажав на клавишу отбоя. — Профессор Риччи. Один из лучших специалистов, жаль, очень жаль… Ты понимаешь, о чём я.       — Да, мэм.       — Потом возвращайся.       — Хорошо, мэм.       Пауль проследил взглядом за удаляющейся фигурой телохранительницы. Теперь они с Феличе остались наедине.       — Ничего… не подтвердилось? — выдохнул он и почему-то почувствовал прилив облегчения.       Феличе поднялась из-за стола, одёрнула подол платья и вскоре склонилась над его креслом, упершись руками в подлокотники. Удушливый шлейф цветочных ароматов перебросился на него, атакуя дыхательные пути. У Пауля пересохло в горле, и он шумно сглотнул.       — Подтвердилось, моя прелесть, — она обхватила его лицо обеими ладонями, пристально вгляделась и смотрела долго, долго: Паулю казалось, что прошло не менее десяти минут. Что-то похожее на боль прорывалось сквозь ледяную синеву глаз, оперённых длинными, ужасно длинными ресницами, но так и не прорвалось — лёд был крепок.       — Значит, вы не накажете меня за враньё?       — Ты глупый? Конечно, нет.       — А что вы тогда сделаете?       Вошла Миро, и обе быстро обменялись понимающими взглядами.       — Посмотри, — Феличе бесцеремонно ткнула пальцем в накрахмаленный ворот белоснежной рубашки Пауля. — Это мой милый маленький братик. Можешь себе такое представить? А ты… как тебя зовут, всё время забываю…       — Пауль…       — А тебе, Пауль, я сейчас всё-всё расскажу. Знаешь, вообще-то Арланд… или ты уже привык называть его папой?       — Я… нет…       — Ну да, ещё не привык. Вообще-то Арланд не имел способности к натуральному зачатию. Понятия не имею, как это прокатило с твоей матерью, но раз в год и палка стреляет. Так они говорят, да? А если он не мог сделать себе ребёнка натуральным путём, двадцать семь лет назад он пошёл другим естественным путём — банк яйцеклеток, обработка… — она махнула рукой. — Ладно, опустим технические подробности. В итоге в искусственную матку было подсажено десять эмбрионов. Девять из них были мужского пола. Один — женского. Угадай, который выжил?       Пауль молчал. Ответ был очевиден. Более того, он находился прямо перед ним.       — Один шанс из десяти. Это счастливый билет, дорогуша. Но Арланд всё-таки расстроился, — она соорудила ироничную грустную гримаску и развела руками. — Он хотел мальчика, мечтал о мальчике, всё время думал о мальчике, выбрал имя для мальчика. А теперь он умер и не знает, что его мечта сбылась. Печально, правда?       Феличе потрепала его по волосам — таким же чёрным, как у неё самой — и продолжила:       — Даже когда у него уже была я, он всё равно мечтал о мальчике. О послушном, ведомом, бесхребетном мальчике. Таком, как ты. Чтобы он мог управлять им, как марионеткой — раз, два, три… — она подёргала за воображаемые ниточки и залилась своим звенящим смехом. — Но, кажется, вам обоим не повезло. Твоя мать была дурой, что молчала так долго. Ещё год назад ты мог бы урвать самый лучший кусок пирога, но теперь… я сожалею, малыш. Не люблю, когда приходят на всё готовое.       Пауль наконец-то осмелился возразить.       — Я не на всё… мне вообще ничего… я думал… — он опустил голову и поджал губы, пытаясь скрыть их дурацкую, ненужную дрожь. — Вы мне нужны, и я думал, что я тоже… ну, нужен вам, — последние слова превратились в сиплый шёпот.       — Какой он всё-таки милый, Миро, — Феличе покачала головой, не переставая улыбаться. — Знаешь, свяжись кое с кем… из моей прошлой-прошлой жизни. Ты поняла?       — Да, мэм.       — Скажи ему, что у меня е-есть… — она снова взлохматила волосы Пауля и пристально посмотрела на него, закусив губу, — …что у меня есть любопытный экземпляр для его цветника. И дай ему код от дверного замка, пусть приходит и… эй, Пауль? Кажется, я только что нашла человека, который позаботится о тебе.       — Но…       — Да?       — Я думал, вы сами позаботитесь обо мне, — выдавил он.       — Я? Увы. Вся жизнь на бегу, дорогуша, — Феличе пожала плечами. — Я же говорила. Но ты не волнуйся, я всё просчитала. Этот человек, он очень, очень заботливый. Он знает, что делать с такими милыми маленькими мальчиками.       И внезапно её певучий ласковый тон переменился, и голос стал источать яростный жар и холод одновременно.       — Быть кукушонком не так уж сложно. А ты попробуй стать фениксом! Возродиться из пепла. Или из грязи. Только тогда ты будешь хоть чего-то стоить. Я прошла через это. А ты? Попробуешь?       Пауль снова поднял голову и смотрел на неё во все глаза, не понимая ни единого слова.       — Попробуешь, — уверенно закончила Феличе, ядовито щурясь. — У тебя нет выбора. Впрочем, у меня его тоже не было. Уведи его, Миро. Ну, до свидания, дорогуша? Поцелуешь меня на прощанье?       Это были последние слова, которые он услышал от неё в свой адрес, — а потом послушно коснулся пересохшими губами мягкой, пахнущей сладкой пудрой щеки.       — Мэм? — Миро остановилась на пороге. — Вы уверены, что не хотите…       — Нет, — сказала Феличе. — Что, если ты промахнёшься, как в прошлый раз? — и улыбнулась.       — Этого не будет. Может быть, сразу… — она покосилась на растерянного Пауля и показала Феличе два пальца. — В качестве работы над ошибками?       — Оставь моих мальчиков в покое, а то я подумаю, что ты ревнуешь, — Феличе надула губы в деланном возмущении, а затем расхохоталась. — Нет, я сказала нет, Миро. Идите.       Пауль шёл впереди, заложив руки за спину, как заключённый. Вместо тумана в голове образовалась зияющая пустота. Он шёл и считал свои шаги, подобно умалишённому, и единственное чувство, которое всё ещё отказывалось его покидать, оказалось жалкой пресловутой надеждой.