Черное золото

МЫ НЕ БОИМСЯ ТОГО, ЧТО МЫ УМРЁМ, МЫ БОИМСЯ ТОГО- ЧТО НАС НЕ БУДУТ СПАСАТЬ.

— А ты думал, это всё игра? — рассмеялся мужчина, удерживая за волосы девушку, в чьём взгляде читался ужас и мольба о спасении. В её белоснежных волосах, потемневших от грязи, блестела алая влага. Ноги, стертые в попытках выпутаться из верёвок, дрожали от холода и страха. Всё её тело то и дело сотрясалось в истеричных рыданиях. Грязная тряпка, затыкающая ей рот, натянулась сильнее, когда мужчина дернул за неё, заставляя девушку скулить. Они упивались её ужасом, как палёным ромом, глотая её без единого намёка на совесть и человечность. — Кончай с ней, Роки, здесь воняет, — скривился другой, запустив руку в ядовито-белый ежик коротких волос. Я уже не надеялся выбрать из этой жопы. Не в этот раз. Девушка замычала, пытаясь вырваться, истерично дергая конечностями, распахнув глаза в ужасе, когда ощутила холодный металл у своих рёбер. Не хочу терять её, мой лучик солнца в беспросветной грязи прогнившего насквозь мира. Я дернулся вперёд, выворачивая связанные за спиной руки. Нет, они ведь не могут так просто убить её? Мы ведь ничего не сделали. Мы ведь просто проходили мимо… Ублюдки. Подавленный кляпом крик девушки наполнил заброшенный завод, холодом сковывая мои внутренности. Я отчетливо слышал, как кровь стекает на пол, разбиваясь о грязь теплыми каплями. Я видел, как изумрудные глаза моей любимой наполняются отрицанием, непониманием и упрёком. Она до последнего не верила, что всё это происходит именно с ней. С нами. — Вот так вот, пацан. А теперь ты, — усмехнулся мужчина, направляясь ко мне, играясь тем самым окровавленным ножом, что сейчас побывал в теле моей Анни. Я прожег бы в этом ублюдке дыру, если бы мог. Убил, скормил его внутренности собакам. Ненависть захлестнула меня, и страх уступил гневу окончательно. Я попытался ухватить ладонь мужчины зубами, когда тот сорвал с меня кляп. — Ты сдохнешь. Я обещаю, ты сдохнешь, — прошипел я, а мужчина напрягся, обернувшись. Далёкий звук сирен стремительно приближался. Ха, нет, я не могу выжить, не могу выбрать из такой глубокой жопы. Я не могу. Пожалуйста, не в это раз. Хватит. Ну не сейчас, ребята. — Хей, Луи, че за нахер? Валим, блядь, нет времени на этого щенка, — плюнул мужчина, выпрямляясь, и, схватив чемодан, полный дури, бегом направился прочь, даже не обернувшись. Безмозглые упыри. Я видел вас, я вас запомнил! Вы не должны оставлять меня живым. — ТЫ СДОХНЕШЬЙ, СУКА! — кричал я, срывая горло, ощущая привкус крови во рту. — Ты сдохнешь! — вопил я, глядя в безжизненные черты лица, такого родного, такого любимого лица. Анни, моя милая лучезарная Анни теперь мертва. И всё из-за этих ублюдков. Почему не я? Почему, блядь, она, а не я?! От меня ведь толку не больше, чем от истоптанного бычка на грязной дороге. — Ты сдохнешь, — скулил я, опустив голову. — Ты сдохнешь, — повторял я, не в силах остановить поток обжигающих слёз. Шум отражался от глухих стен завода. Голос полицейского утопал в гомоне голосов. Что они хотят знать? Сколько их? Кто это были? Не могу говорить, горло будто окаменело, а дрожащие губы продолжают шептать два слова. " Ты сдохнешь". Меня сажают в машину и закрывают, отправляясь обследовать территорию. Людей становится больше, приезжает скорая. Хочется выйти и спросить: "ребята, вы серьезно?", но я знаю — так положено. Протокол, мать его. Интересно, что скажет отец, когда узнает. Киран, ебать его, Майнер, в какую пизду ты на этот раз попал? В полную… Знакомый участок встречает меня прокуренным воздухом и запахом дешевого кофе. Друг отца, Джейкоб, останавливается в десяти шагах от меня, ошарашено разглядывая моё лицо. Неужто я так плохо выгляжу? А, ну да, точно, я ведь едва не сдох. Нервно усмехаюсь, проходя мимо. Усадив на стул, возле стола отца, оставляют одного. Я тут не редкий гость. Рядом сидит закованный в наручники молодой человек лет двадцати семи на вид. Невольно подмечаю тёмно-серый пиджак, белые перчатки, расслабленный тонкий черный галстук поверх молочной рубашки. На чуть вздёрнутом носу квадратные очки, больше для имиджа, чем по необходимости. Слишком тонкое стекло. — Возьми, — говорит он, заглянув в мои глаза, и протянул полупустую бутылку воды. Кажется, моё излишнее внимание к нему было замечено. Сглатываю, беря в руки холодный пластик. Отпиваю, ощущая, как нервы немного расслабляются. — Хей, хмурый, на каком основании? — спросил мужчина, когда в коридоре показалась знакомая темная лысеющая макушка моего отца. — Подождёшь, — бросает Роджер Майнер с неприкрытым раздражением, присаживаясь на своё место, и оглядывает меня. — Анни? — спрашивает он. Я киваю, поджав губы. Смотрю не на него — на свои сжатые на брюках кулаки. Какого хрена не я? — Расскажешь? Сколько, как выглядят, черты, клички, имена, приметы… — Двое, — хрипло отвечаю я и сам пугаюсь своего голоса. Потухший слабый, ничтожный. Как же меня невыносимо измотало быть слабым. — Высокие, лет тридцать-сорок. Один Луи, волосы выбелены, ежиком торчат, над бровью шрам, глаза… Не помню, — скривился я. — Второй Роки вроде. Шатен, полноват, легкая щетина на лице, нос круглый, сломанный. Тату на безымянных, вроде лапа какая-то… — Что говорили? — спросил отец, когда я замолчал. Сухо, лишь по делу. Я усмехнулся, поняв, что моя смерть его едва ли задела бы его, лишь очередное дело, очередной номер на серой прокуренной папке, не более. Я должен был сдохнуть. Я. — Что наши трупы никто не найдёт. Что мы глупые ребятки, попавшие под горячую руку. Мы просто шли мимо, услышали выстрелы, Анни потянула меня смотреть, что происходит — я пытался её остановить, но она не слушала. Нас заметили, мы попытались удрать. Попали на завод, там нас и догнали. Где стреляли — их было пятеро, может семеро, за нами только двое ушли. На перекрёстке старой фабрики и ж/д путей, там есть старый дом с выбитыми окнами. — Марко, слышал? Группу по адресу, — кивнул отец, глянув поверх меня на своего подчинённого. — Понял, сэр, — парень ускакал выполнять указание, а я продолжил. — Нас связали, Анни они… — я вздрогнул, вспомнив крики девушки. От воспоминаний холод прошёлся по позвоночнику. — Они били её и смеялись. А потом они убили её, хотели и меня зарезать, но услышали сирену. Пообещай мне, что эти твари сдохнут, — попросил я, взглянув на отца. Тот сжал губы и помотал головой. — Закон работает не так, мы обязательно… — Да срал я на ваши законы! — крикнул я, вскакивая и ударяя ладонями по столу. — Они убили Анни! Они хотели убить меня! Всё, что они заслужили — сдохнуть! — Киран, немедленно успокойся, — гаркнул отец. — Вы сами виноваты в том, что… — Да какого хуя?! — воскликнул я, смахивая с края стола документы. — Успокоиться? Сами виноваты? Да они. Да мы… Да я чуть не, — я ощутил, как по щекам катятся слёзы. Дрожащими руками я закрыл лицо и отвернулся от отца. Хотелось вопить. Анни. Моя Анни… Да что тут говорить, я сам чуть не сдох. Но отцу же плевать. Теплые руки прижали меня к пропахшей сигаретами одежде. Я вжался в этот якорь, хватаясь пальцами за края пиджака, утыкаясь носом в плечо мужчины. Пальцы легли на мой затылок, мягко поглаживая, успокаивая, позволяя получить ту поддержку, в которой я так нуждался сейчас. Всегда. И которую не получал. — Со сколькими смертями вы имеете дело каждый день, мистер Майнер? Сколько раз вам приходилось стрелять в человека? Сколько, мистер Майнер, у вас детей? Неужели так много, что минус один не зачтётся? — спокойно спросил мужчина, удерживая меня за трясущееся плечо, продолжая выводить медленные круги кончиками пальцев на затылке. Не знаю как, но это приводило мысли в порядок. Почему он сейчас успокаивает меня? Какое ему вообще дело? Только пусть он не отпускает. Пожалуйста. Мне так страшно. Я так жажду исчезнуть, что это приводит в ужас что-то внутри меня, что-то, что ещё осталось во мне живым и полным глупой надежды. Тишина. В этом вечно шумном месте никогда не бывает тихо, но сейчас я слышал лишь тишину. В ответ на его вопросы, в ответ на свои — не заданные. Я слышал тишину. В шуме телефонных звонков, в звоне микроволновки, в которой кто-то из дежурных разогревал свой ужин, в громкоговорящем новостном канале, мелькающем по телевизору, пульт от которого уже давно потерян из-за ненадобности. Я слышал тишину и биение собственного сердца. И уже не страшно, уже не так больно. Будто всё, что было во мне, куда-то ушло. Потерялось. Я обронил это и не хотел поднимать. Стать героем трудно, но быть человеком ещё трудней. А этот мужчина, кем бы он ни был, что бы он ни совершил — был человеком. В полицейском участке, закованный в наручники — он был для меня выше всех этих разодетых в форму попугаев. Закон. Смешно. Закон призван охранять порядок и справедливость? Какая к черту справедливость в мире, где девушку двадцати лет бьют подонки, убивают её, а потом безнаказанно ходят по улицам, потому что «у нас нет прямых улик». Или сидят пару лет в тёплой камере, накормленные и обутые, не нуждаясь ни в чем, получая даже медицинскую помощь за наш счет. Это справедливо? Такие подонки должны умирать. Их следует живьём закапывать в могилы, не оставляя на поверхности даже таблички с именем. Разве что дату, чтобы по истечении месяца закапывать туда нового ублюдка. — У вас нет оснований держать меня здесь, мистер Майнер. У вас нет ничего, что могло бы быть использовано против меня, — усмехнулся мужчина, опуская руки ниже, притягивая меня к себе за лопатки. Тепло. — Свободен, Спектр. Но знай, я тебя ещё засажу. Я знаю, кто ты, — заверил мой отец, подходя к нам. Я услышал, как звякнули наручники, но мужчина так и не отпустил меня, ощутив, как я вздрогнул, когда он подался назад. Между двух огней я предпочел бы сгореть в этом. Ему я верил больше, может лишь потому, что не знал. — Киран, иди домой, мы найдём и накажем виновных, не сомневайся. — По головке погладите и пальчиком пригрозите, что так делать нельзя? — ехидно поинтересовался я, разглядывая ботинки незнакомца. Отец промолчал. Зато мужчина молчать не стал. — Простите, мистер Майнер, но вы крайне хреновый отец, — хмыкнул он, и направился на выход, придерживая меня рукой за плечи. — Ты не совершенен, Спектр, и сделаешь ошибку. Я могу лишь обещать, что не пропущу её. Спектр не слушал. Ему будто было наплевать. Я шёл не глядя, погрузившись в себя. Анни, прости, я не мог тебе помочь. Но я могу отомстить. Для закона и моего отца ты лишь номер очередного дела, для новостей — очередная невинная жертва банд, орудующих в городе, для мира — крупица, потеря которой не приносит ощутимого ущерба. Я, не глядя, сжал губами фильтр сигареты, услужливо протянутой мужчиной, и затянулся, прикуривая. Я заметил на серебряной зажигалке силуэт черной лисицы, держащей в зубах весы правосудия. Хмыкнул, протянув руку. Вот значит как? Лисы. — Презент от главы, за спасенную жизнь подопечного, — отозвался мужчина, позволяя мне разглядеть зажигалку. — Те, которых ты описал, я видел — они Псы. Творят, что хотят, и никто им не помеха. Грабежи, наркоторговля, похищения и убийства. Малая часть их заслуг. Трусливы и всегда ходят стадом, — он присел рядом со мной, стоило мне опуститься на лавку за углом участка, выпуская дым в темнеющее небо. Солнце только-только спряталось за горизонтом. — А эти чем лучше? — спросил я, протягивая вещичку обратно. Черные Лисы, не такая уж нашумевшая банда, но отец уже три года пытается найти хоть одну зацепку. — Считай Робингудами. Берут деньги у плохих, но вот оставляют себе, жить на что-то надо. Закон выпускает отморозков — те их обезвреживают. Закон закрывает глаза на богатых, Лисы идут по их следу. Черный рынок, сбор подати с подзащитных, сбыт оружия зарубеж — это всё, чем лисы не гордятся, но всё же… Реальность не сказка, мышонок, — хмыкнул мужчина, потрепав меня по голове. — Своё правосудие? — спросил я, снова затягиваясь. Никотин, разливаясь по венам, успокаивал, расслаблял. Мне нравилась идея справедливого общества, пусть и такого. — Свои законы? — Свои, — кивнул мужчина, бросив на меня внимательный взгляд. — И внутри банды законы несколько… экстравагантны для обывателя. Вплоть до рабства, но если кого-то что-то не устраивает — у него всегда есть время передумать до вступления. А после… Жизнь принадлежит главе, душа — банде. Каждый гордится тем, что он часть Черных Лис, что он часть большой стаи. — Вы тоже? — спросил я, заглядывая в золотисто-карие глаза собеседника. Я догадывался, что да, но всё же мужчина на прямую не указывал на своё членство в этой "стае". — Я одна из самых наглых лисиц, мышонок, настолько наглых, что может в открытую щеголять с подобными знаками, — усмехнулся он, помахав перед моим носом зажигалкой. — И будь уверен, Псы лишатся пары своих лап за то, что перешли границу. — Примите в банду, — попросил я без прелюдий, сжимая челюсти. Мужчина рассмеялся. — Тебя? А что ты нам можешь дать? Юношеский максимализм? Ты наивно полагаешь, что можешь вот так легко вступить в стаю, а потом выйти, если что-то не устроит? Нет, мышонок, это не игрушки, этот выбор стоит жизни. Мальчик, в лучшем случае ты окажешься закопанным под мостом, — взгляд мужчины скользнул по моему лицу, на миг задержавшись на губах, что обхватывали фильтр сигареты. — А в худшем? — не сдержал я вопроса, невольно облизав губы. Спину будто сковало толщей льда, но это было таким контрастом каких-то живых чувств, в моём бесконечном потоке серых будней, что вызывало, скорее, интерес, чем опасения. Пальцы мужчины сжали мой подбородок, и кончик ногтя царапнул мою нижнюю губу, оттягивая вниз. — А вот этого тебе лучше не знать, — выдохнул он, совсем рядом с моим лицом, а после поднялся, отворачиваясь и натягивая на руки перчатки. Я сглотнул, прекрасно понимая его намёк. Пойду по рукам и только потом закопают. Если повезёт — бездыханного. То, что я привлекаю всяких извратов уже не было для меня новостью и откровением. Рядом затормозила тонированная машина. — У Лисиц своё понятие о справедливости, мышонок. И если ты не готов встать под пули, защищая более ценных для стаи членов, то тебе нечего у нас делать. И да, что ты можешь нам дать? Пару проблем из-за твоей несдержанности и жажды мести? Если ты не глуп, мышонок, и не передумаешь, найдёшь нас там, где спасают невинных созданий, твой отец следит за тем местом уже давно, — бросил мужчина, садясь на заднее сидение. —Подумай тысячу раз. У тебя симпотная мордашка и цепкий глаз. — Стоило двери закрыться, как машина сорвалась с места, оставляя меня в одиночестве. — Лис, — выругался я, поднимаясь. Идя по темным улицам города, я не шарахался от каждого шороха. Пережитое окончательно выключило во мне опасение за собственную жизнь. Раз пережил такое, то и другое переживу. Да и не бьёт молния два раза в одно место. Дойдя до дома неспешным шагом, молча прошёл мимо отца, сидящего на кухне и жующего заказанный из забегаловки ужин, и заперся у себя в комнате. Между нами тишина. Душащая, отравляющая сознание тишина, которая длится уже десять лет, изредка разбавляемая скандалами. Очередной вопрос «Майнер, в какую жопу ты попал на этот раз?» сотрясает эти стены не реже, чем раз в месяц. А потом тишина, отражающаяся ото всех стен, растущая гигантской волной. И я готов сделать уже что угодно, лишь бы опять услышать его вопрос. Отцу всегда было плевать на мои успехи, и я, привлекая внимание, творил лютую херню. Когда я понял это, влезать в проблемы стало моим излюбленным занятием. Я бросил учебу на программиста в престижном институте, просрав бюджетное место и поставив жирный крест на своих заслугах, на всём том, чего достигал с таким трудом и упорством ещё на что-то надеясь. — В какую жопу ты влез на этот раз, Майнер? — спросил я сам у себя, усмехаясь, обнимая руками колени, облокотившись спиной о край кровати. С книжной полки на меня смотрит фотография матери. И каждое грёбаное утро я вижу её черты в зеркале. Те же тонкие черты лица, те же тёмные, практически чёрные радужки глаз, тот же контур бровей и несколько острый, женственный подбородок. Так и хочется врезать себе по смазливой роже, только бы не видеть её каждый раз в себе. Она погибла в автокатастрофе, съехав с мокрой трассы ночью в кювет. Нашли её только утром, в темноте днище машины сливалось со вспаханными полями. Нашли бездыханную, с вырванными наружу ребрами. Я видел. Я собственными глазами видел, чем окончилась жизнь Моники Майнер. И отец всегда винил меня. В том, что она не смогла остаться в чужом городе ещё на один день, что поехала ночью в ливень домой, чтобы поздравить меня, поздравить с днём рождения. Она торопилась ко мне, чтобы успеть с рассветом быть первой, кто улыбнётся мне, и как все предыдущие года… — С новым узелком твоей жизни, котёнок, — прошептал я, смотря на настенные часы. Полночь. Сегодня. Одиннадцать лет назад. И я чувствую, будто мягкие губы касаются виска, чтобы снова, как в детстве… Крик разрывает тишину, заставляя стекло мелко дрожать. Больно, до чего же мне больно, я задыхаюсь. Я не могу так больше. Ещё чуть-чуть и я не выдержу. Мама, Анни… Я не могу их терять. Я не могу терять тех, кто стал частью моего сердца. Я сижу один в полной темноте. И никто не приходит. Уже никто. В первые два года соседи интересовались, все ли живы и всё ли у нас в порядке, на что отец хмуро рассказывал правду. Его правду. А потом… Никто уже не приходил. Нас оставили. Меня оставили в этой тишине, которая разъедала мою кожу хлеще любой кислоты. И я задыхался безмолвным криком… Готов ли я встать под пули, защищая тех, кто важнее меня? Что я могу дать? Я не знаю, Лис, но я сделаю всё, что угодно, только верни меня в ту тишину, в которой я слышал, как бьётся моё сердце. Ибо сейчас… я слышу только… тишину…