Immortals

      "Они сливаются с толпой, - написано в специальных буклетах. - Их человеческий облик растворяется в лицах окружающих людей, - вещают в новостях каждый день. - А настоящая сущность прячется в тени, не отступает, ждет, когда на город опустится полночь, а тьма заполонит улицы, не оставив ни единого светлого места, не оставив ни единого шанса на спасение от обитающих во тьме самых настоящих тварей."       "День - это охота, а ночь - пиршество." - Говорят на каждом собрании следователей в службе по отлову. Это вбито глубоко под корку мозга каждого работника, потому что это и есть та самая правда.

***

- П-пожалуйста! Не надо, умоляю!       Он орёт, зовет о помощи, его голос срывается в страхе и хрипит, зрачок расширен, пожирая радужку, а во тьме глаза отражается всполохом кроваво-красное, мерцающее в темноте переулка.       Кто бы мог подумать какой невероятной силой перевоплощения обладает человек, как лицо может за такой короткий промежуток времени сменить столько выражений, как тональность голоса скачет, будто сейсмометр во время землетрясения, от шкалы с единицей резко прыгая ввысь. Несколько часов назад этот человек был совсем другим. Осанка, взгляд, голос, каждое движение. В нем сквозила уверенность, подавляющая сила. Он нависал угрожающе, смотрел прямо, опасно, пристально, цепляя взглядом душу, словно крючок пойманную добычу. Не отпускал.       Сколько не дергайся, а не вырваться.       Не спастись.       Ее короткие светлые волосы извалялись в грязи, нелепо торчали в стороны, липли к коже. На щеке ссадина от удара о бетонную стену, когда приложили резко головой, оглушая. На холодной поверхности еще блестит красным пятно, а на виске кровь, которая на пополам с потом течет по лицу, очерчивая рану на нежной коже. Порванная одежда клочками свисала с худого тела. Она выглядела жалко. Пыталась прикрыться, встать, дать отпор. Но напавший был сильнее, крупнее, быстрее. Оставалось только умолять, просить, пытаться достучаться до человечности, уже давно сгнившей, забытой где-то далеко, брошенной за ненадобностью.       Все бесполезно.       Ему было как никогда приятно вслушиваться в эти крики, она не первая его жертва и уж точно не последняя. Ему нравилось это чувство всевластия, всесилия - он был хозяином положения, все зависело от него и она смотрела на него своими огромными, красными от слез глазами как на палача. И до последнего надеясь на помощь, на поддержку со стороны, на спасение, просто не веря, что это могло произойти с ней, не допуская, не понимая, как до такого дошло. Она всего лишь задержалась в магазине и, желая как можно быстрее добраться до дома решила значительно сократить путь до подъезда через этот переулок.       Практично, разумно.       Но так наивно...       Так что... Сама виновата. - Не-ет, - послышалось хрипло из прорези маски, она накрывала все лицо и от этого голос становился глухим и картонным. Ей не нравились маски, они часто искажают реальность. - Таких как ты я не ем, у меня же потом начнется несварение.       Он начал плакать, благодарить, захлебываясь слезами и соплями. Он думает, что его отпустят, что сейчас все закончится. А потом тяжелый ботинок давит на вывернутую под неестественным углом ногу, коленная чашечка не выдерживает давления, ломается и громко, в этой, заползающей в уши, тишине, хрустит сломанная кость. Зрачок мужчины расширяется еще больше, как у обдолбанного при передозировке, и мелко дрожит в тонкой обертке радужки, покраснела и покрылась лопнувшими сосудами склера. Он запрокидывает голову, кричит, бездумным, бессмысленным взглядом впиваясь в небо, а в темноте глаза, вместо горящих багровым прорезей в маске его персонального мучителя, теперь блекло светящее ночное светило. - А потому, советую вспомнить всех богов, вдруг хоть один снизойдет до тебя и ты умрешь не от боли. - Он кричит слишком громко, заглушает своим воем все слова и точно перебудит целый квартал.       Пусть и в том, что каждый проживающий на этой улице человек не спит и с ужасом вслушивается в любой звук и шорох, боясь отодвинуть ткань занавески в сторону и выглянуть из окна, нет абсолютно никаких сомнений. Они слышат и они слушают, но выйти, помочь, ни у кого не хватит духу. Наступила ночь, а любой гражданский, вышедший на улицу прекрасно знает, на какую участь он себя обрекает.       Так что... Сам виноват...       Но не смотря ни на что у людей есть чувства, которые толкают их на глупые и совершенно ненужные поступки.       Совесть. Благородство. И банальная жалость.       Кто-то из незримых слушателей, которым не по желанию досталась участь слушать звуки чужой смерти мог вызвать CCG. Их главное здание находится в центре Токио, промежуток времени за который группа очистки может приехать на южную сторону, в третий район около двух часов. Ближайший патруль находится в нескольких кварталов от сюда - это около двадцати минут пути. С учетом того, что со знакомства гуля и насильника прошло не больше пятнадцати минут, а кричать настолько сильно он начал совсем недавно, до этого лишь тихо поскуливая, видимо пытаясь сохранить остатки гордости и мнимой, возведенной на слабых жертвах, силы, можно предположить, что звонок в службу либо еще не был сделан, либо уже был, но совсем недавно. Как итог: времени мало, а неудовлетворения и желания разорвать это грузное тело на части, откинув кишки на придорожные фонари и исписав стену этого переулка нецензурной бранью чужой кровью, много. - Ну ладно. Хватит прелюдий, а? - чуть наклонив голову набок, скромно интересуется, а затем, видя, что тот не собирается умолкать и это при том, что у него сломаны два ребра, а он все продолжает рвать себе горло, гуль с недовольным вздохом отводит от этой смешной, и начинающей раздражать картины, взгляд. И на глаза попадается кусок кирпича, отколовшийся от не забетонированного участка стены, тот сверкает острыми разбитыми краями от крови на холодной поверхности - орудие убийства той девчушки, что лежит сейчас неподалеку и источает приятный запах крови и мяса из пробитого черепа. Губы под маской растягиваются в стороны, а идея, пришедшая на ум так смешит пропитанной ею иронией и так нравится, что незамедлительно приводится в действие.       Шаг в сторону трупа и гуль берет в руки осколок кирпича. Сторона, что пропитана кровью чуть уже, окантована рваными зазубренными краями, в отличие от другой, почти чистой и более широкой. Камень умещается в ладонь еле-еле и обхватить рукой полностью не получается, но не страшно.       Мясо не кость - можно и растянуть немного.       Уже довольно сиплый, но не теряющий своей громкости крик сменяется давящимся звуком, непонимающим мычанием, а затем настоящим задушенным ревом.       Плоть вокруг рта под давлением чужой руки начинает рваться, зазубренными краями впиваясь в ротовые стенки и камень проходит дальше, глубже. Кровь и мозговая жидкость той девчушки смешиваются со слюной и кровью этого мужчины. Он все продолжает издавать нечеловеческие звуки, пока кожные ткани вокруг рта рвутся и расходятся в стороны. Холодное и острое касается неба, давит, проходит глубже и достигает гланд, превращая плоть в открытые пульсирующие раны.       От боли текут слезы, смешиваются с красным и вязким вокруг рта, стекают по подбородку на плащ, по вискам, капая на бетон. И не отстраниться, потому что позади только холодная земля. Не вырваться, потому что одна рука сломана, онемела, а вторая прижата острым коленом наклонившегося перед ним гуля, давит на самую кисть, жестко фиксируя ее. На правой ноге ниже колена нет живого места, из-под продырявленной костью кожи толчками стекает на асфальт тёплая кровь. - Наконец-то ты заткнулся, - как сквозь толщу воды слышит мужчина почти ласковое, но от боли даже не может до конца уловить смысл сказанного. Через пелену слез, застеливших глаза он видит, как бледный свет луны, закрывает нависшая над его лицом темная фигура, а место белого и такого успокаивающего занимает кроваво-красное, плещущееся в чужом черном взгляде. - Пора переходить к кульминации...       Она стала свидетелем того шоу, что он устроил несколько часов назад, с интересом придя на запах свежего мяса и еще циркулирующей по венам крови. С все возрастающим любопытством идя на звуки мольбы, всхлипов и тонких жалобных криков, на звуки стонов и низких животных рыков.       Девушка едва ли была старше ее самой, ну вот сколько ей было? Шестнадцать, может, семнадцать? По тому изуродованному трупу и не разобрать, лицо покрыто слипшимися прядями, ссадинами, кровью и слезами, кожа от ударов лопнула в нескольких местах, открывая горячее мясо и бледность кости. На макушке, куда пришлись основные удары ставшие смертельными, не было живого места, а из проломленного черепа вытекало нечто вязкое, бледно-розовое, ставшее в темноте и грязи коричневатым. Вряд ли кто-то сможет опознать ее по внешности. Вряд ли эту сломанную, измученную куклу узнают даже родители.       Человеческий организм так хрупок, думает Аято, вспарывая кагуне толстое брюхо. Но сами люди так любят преувеличивать собственные возможности, приукрашивать свои чувства, возвышая их и воспевая. Аято смотрит на проделанную работу сквозь прорези маски. Фонарный столб теперь выглядит гораздо интереснее, а бетонная стена с рассветом отобразит всю палитру красного цвета и выведенную на ней надпись. Киришима очень старалась, чтоб каждый символ был понятен и интерпретировался правильно, хотя, такой доходчивый посыл не возможно уловить неправильно.       В квартале от сюда уже слышна сирена патрульной машины. Следователи ехали на задержание, поимку. Однако внутреннее чутье, без которого любой работник CCG без пяти минут обглоданный труп подсказывало, что никого они там уже и не увидят, никого живого уж точно.

***

      Хинами всегда нравилась весна.       На улице так тепло и солнечно, повсюду переливаются окрасами цветы, пестрят мягкими цветными лепестками, чуть покачивая бутонами от порыва свежего, прохладного ветра. А деревья, высокие, величественные, застывшие на века в своих неизменных позах, с гостеприимно раздвинутыми ветвями, чтоб украсить себя можно было не только яркими, зелеными листьями, но и красивыми птицами, весело чирикающими по весне.       Хинами постоянно выходила на крыльцо Антейку, подкармливала их и они начинали радостно щебетать, подхватывая хлебные крошки. Хинами нравились птицы, она даже попросила Канеки помочь ей построить для них скворечник и Кен, конечно, не отказал ей в этой маленькой услуге, так, вскоре на дереве возле кафе висела деревянная кормушка в виде маленького домика. Хинами часто залезала туда, высыпая крошки из пакета, специально напросилась в помощницы Тоуке, чтобы собирать со стола оставшийся от посетителей хлеб.       Канеки смотрел на это с улыбкой в серых глазах, стоя неподалеку от Хинами, молча протягивая ей очередной пакет с крошками. Тоука поглядывала на них из окна, не решаясь выйти на улицу. Находиться рядом со сборищем голодных пернатых существ, и из-за Хинами совершенно разбалованных, ей не прельщало.       Даже если бы ее попросил Кен.       Ни за что.       Ирими качала головой, сложив руки на груди, но всегда подкидывала хлеб в мешочек Хинами, а Нишио лишь закатывал глаза, бубня о том, что эти пернатые скоро слетятся сюда со всей округи и зловеще предвещал, что ночью банда птиц проберется в комнату Тоуки и запугает ее до смерти. Животные ведь прекрасно чувствуют чужой страх. А страх своего рода слабость. А слабых сломать легче.       Завуалированный посыл в свою сторону Тоука уловила ясно и наградила Нишики презрительным, мелькнувшим на долю секунды алым, взглядом.       Сейчас Хинами сидела за дальним столиком кафе, напевая себе под нос мотив одной песни, который ей хорошо запомнился и, весело болтая ногами, она рисовала Антейку и его обитателей. Хинами часто отрывалась от рисунка и ее карие глаза в задумчивости оглядывали зал.       Вот Ирими стоит за барной стойкой, протирая стаканы. Хинами её уже изобразила на бумаге, как и Нишио-сана с подносом в руках в дальнем углу. В центре зала стояла Тоука, принимая очередной заказ. На рисунке у неё в волосах Хинами нарисовала красивый цветок, белый, с тоненькими тычинками и малиновыми крапинками на лепестках. Такой красивый на картинках в книге братика, такой необычный и так хорошо запомнившийся ей. До каждой мельчайшей детали. Кроме одной.       Название.       Хинами пыталась вспомнить его все утро и даже сейчас, разглядывая бутон у Тоуки в волосах на рисунке, Фуэгучи не могла вспомнить, слово вертелось на языке, казалось, вот-вот и сейчас вспомнится, однако этого не происходило, а название так и не нашло себя, лишь проявляло неясные черты, но так и не всплыло на поверхность. Фуэгучи стушевалась и обвела взглядом весь персонал кафе, остановившись и оглядывая Тоуку и Кена с головы до ног, на её лице медленно начала появляться широкая радостная улыбка. Грусть отступила при виде этих двоих, уступая место умилению и веселью.       Хинами знала, что сестричка Тоука неровно дышит к братику, хоть она и всячески это скрывает за грубостью и показным безразличием, это заметила даже Хинами, двенадцатилетняя девочка. Рядом с Канеки она становилась более искренней, открытой, а ещё она так мило краснела, когда на эти изменения рядом с конкретным работником кафе обращали внимание и другие. Она ходила хмурая, оборачиваясь в резкость и колкость, когда с Кеном пытались флиртовать, а когда тому исполнилось восемнадцать количество номеров засунутых в карман его фартука проворными наманикюренными пальчиками возвелось в квадрат.       Тоука ревновала, но не показывала, хоть и так было все ясно. Тоука стеснялась, но не показывала, хоть и так было все ясно. Тоука любила, но не показывала, хоть и так было все предельно ясно.       Тоука говорит, что Кен её раздражает. А Хинами на бумаге рисует рядом сердечки и искры, вспыхивающие между ними.       Когда девчушка начала прорисовывать Кена, то заметила, что тот постоянно ходил по залу туда-сюда и разносил заказы, надолго нигде не останавливаясь.       Как же его нарисовать?       Озадаченная этим вопросом Фуэгучи не сразу замечает как Канеки останавливается у барной стойки и что-то говорит барменше, поворачивается к Хинами и легко ей улыбается, чуть приподнимая брови. Девочка понимает без слов. Улыбается ему ярко и с усердием принимается рисовать. А Канеки Кен стоит за барной стойкой вместо Ирими до тех пор, пока Хинами с радостной улыбкой не бросается к себе в комнату, дабы закончить рисунок, придавая ему цвет.       Когда она спускается вниз по лестнице с готовым рисунком в руках Хинами слышит голос диктора новостей. - ...ее пока не опознали, рядом был обнаружен труп мужчины, второй жертвой стал Ируи Хазуко, разыскиваемый преступник. Его обвиняли в изнасиловании и убийствах несовершеннолетних в южном районе Токио. Просьба жителей третьего района быть предельно осторожными и не выходить из дома после восьми часов вечера. - Голос диктора сух, безразличен, как будто то, о чем он говорит никак его не касается, хотя, конечно.       Пока проблема не достигнет самого человека ему будет плевать на тех, кто от нее уже пострадал.       Очень скоро в зале кафе поднимается настоящий гул. Люди возмущены, шокированы, но главная эмоция застилающая глаза, заставляющая колотиться сердце, сбиваться с ритма пульс и потеть ладони - это страх. Всепоглощающие ужас и паника. - В новостях говорят о поимке и ликвидации целых банд гулей, но жертвы среди людей не уменьшаются. - Пораженно произносит одна из девушек за столиком рядом с окном, наблюдая за экраном телевизора немигающим взглядом. Только-только там была озвучена эта ужасная новость, а сейчас прогнозируется погода на всю последующую неделю. Господи, а если они не доживут даже до завтрашнего утра, то какая им вообще может быть разница какова будет погода в этот день!? - ...говорят, его предсмертные крики были слышны по всему району... - Доносится с самого конца зала. - ...никто не пришёл на помощь... - ...в интернете один мой одноклассник нашел фотографию с места преступления, он говорит, там на стене кровью была выведена надпись... - ...его кишки нашли на фонарном столбе?!... - ...ну! Что там было написано, покажи!.. - ...повсюду гули... - ...монстры... - ...когда ССG их всех перебьют!? - Там было написано: "Мне хватило десяти минут, а CCG нет. Кто из вас сдохнет следующим?"       Хинами страшно, холодными, вспотевшими ладонями она сжимает рисунок своей семьи, голоса становятся громче, эхом вторят друг другу, обвиняют, ругают, пугают. Хинами слышит импульсы собственного сердца, те набирают обороты, дробью в висках, удушающим комком прямо в горле. Глубокий судорожный вдох и к несмолкающему эху ужасные воспоминания. Перед глазами картины произошедшего год назад, как в старом, сломанном телевизоре проматываются с шипящим звуком и искажениями. "Убейте их! Не дайте им уйти!" "Моя милая принцесса... Я так люблю тебя..."       Мама...       Мамочка.       Ее ласковый голос. Теплые, дрожащие руки. Улыбка. Ее грустная, печальная улыбка...       Прощальный и такой любящий взгляд.       На глазах наворачиваются слезы, Хинами начинает мелко дрожать, она не хочет вспоминать это...только не это... Ладони потеют и ее качает в сторону, Хинами кажется что она задыхается, будто она снова бежит, бежит боясь оглянуться, бежит вперед, но прекрасно слышит, что происходит там, позади нее, что происходит сейчас с ее матерью... Она не видит как зло Тоука сжимает кулаки, как напрягается Нишио, как хмурит свои чёрные, тонкие брови Ирими и вздыхает тяжко Рома.       Она только слышит голоса, они кричат, громко, проклинают, желают смерти. И она не может понять, эти ужасные слова воскресают в ее памяти или она слышит их сейчас, наяву. "Сдохни, тварь!"       Мама...       Мамочка.       Её стеклянные глаза, уставившиеся в никуда... Бледная, бледная кожа в кроваво-алом ореоле...       Взметнувшееся в воздух оружие, что бликануло лезвием на солнце. Поймало взгляд убегающего, но обернувшегося лишь на миг ребенка, и тут же обрушилось всей тяжестью на противостоящего им из последних сил гуля, и отделило голову от тела одним лишь ударом... - ...Хинами! - Она широко раскрывает глаза, ужас ещё покрывает её карию радужку масляной пеленой, Канеки сжимает холодную, вспотевшую ладошку Хинами и она вцепляется в теплую руку что есть мочи, пока Кен ведёт её обратно в комнату. Ее мелко трясет, а рисунок, что она так старательно выводила измялся в ее ладони, когда девчушка непроизвольно сжала руки. Канеки помогает ей сесть на кровать, обнимает и успокаивающе гладит по волосам, устроив подбородок ей на макушку, как делает это обычно, когда Фуэгучи снятся кошмары и она с криком полным боли и ужаса просыпается посреди ночи, задыхаясь от страха и слез.       Она свободно выдыхает, когда гул из обвиняющего шепота постепенно стихает, а воспоминания смерти ее матери блекнут, пустой взгляд и ничего не выражающее лицо на отрубленной голове вызывают лишь боль потери, грусть и невообразимую печаль.       Бессилие и страдания, которые толкают вперед, заставляют стать сильнее, умнее, взрослее и опытнее. Но не животный ужас, что душит и убивает, парализует и делает слабым, создает бреши и пожирает изнутри. Он отступил, померк, рассеялся.       Но на долго ли?       Малейшее упоминание, намек и Хинами снова охватывает приступ. Она еще такая маленькая, беззащитная, беспомощная. Цепляется тонкими пальчиками за рубашку Кена, зарывается лицом в мягкую ткань, вдыхая знакомый и такой успокаивающий запах.       Сильное существо либо поедает слабого, либо становится на его защиту. В обоих случаях он посвещяет этому всего себя. А слабое существо либо погибает, либо становится зависимым от чужой силы, от чувства защищенности и спокойствия. Питается этим, и вскоре становится либо более слабым, либо более сильным. В большинстве случаев, однако, происходит первое.