1
2 января 2017 г., 16:57
“All of my stories are true, and If they´re not, they should be” (Emmet, QaF 1x21)
начало Первое, что нужно прояснить, это то, что Рэнди вовсе не думает, что Гейл в самом деле тормоз. Если к такому выводу прийти довольно легко, то вероятней всего потому, что у Гейла есть определенные проблемы с выражением своих мыслей под давлением. Да, это так. Рэнди кажется, что это наиболее приемлемое объяснение. Нет, Рэнди не испытывает никакой особенной гордости по поводу того, что и сам думал, хоть всего одно мгновение, хоть еще в самом начале, что да, Гейл все-таки немного тормоз. первым делом Для Рэнди было принципиально иметь некоторые предрассудки в отношении Гейла. Почему? Потому что Гейл был натурал. Вот так вот, блядь. Натурал. Один. Единственный сериал о гомосексуальных отношениях на телевидении – кабельном – и исполнять главную роль должен был актер-натурал. Естественно, Рэнди почувствовал себя оскорбленным, когда узнал об этом. Было понятно, что они наняли актера-натурала, чтобы он распространял свои гетеросексуальные флюиды, привлекая к сериалу домохозяек, разочарованных в своей семейной жизни, и заставляя их мечтать о себе. Это было очень неприятно. Даже раздражало. Безусловно, Рэнди об этом никому не говорил. Когда он это узнал, то еще не получил свою роль, поэтому не мог себе позволить такой роскоши, как откровенный протест. А когда получил – то тем более посчитал неумным вставать в оппозицию. Но, возможно, у него и вырвался какой-нибудь комментарий. Возможно тогда, когда он из Торонто говорил по телефону с секретаршей своего агента. Никто не ладит со своим агентом, но Рэнди ладил с секретаршей своего агента. Так что, когда она спросила: «Ну, как Канада?» - «Холодно», «Как пробы?» - «Хорошо», «Как вообще?» - «Я получил роль», «Как главный герой?» - «Хммм» - вот тут он и не смог удержаться. Нахмурился, хоть рядом и не было никого, кто бы мог его видеть. Придерживая трубку плечом и заваривая себе чай. Сначала солгал: «Хорошо». А потом добавил: «Предполагаю» и намеренно подвесил долгую паузу, чтобы дать почувствовать свое недовольство. Потом сказал: «Он брюнет, более-менее симпатичный», а потом добавил, возмущенно выдохнув: «Натурал», стараясь, чтобы это прозвучало как можно обидней. И в качестве заключающего аккорда припечатал: «Думаю, он несколько тормознутый». Насчет брюнета было правдой. Насчет «более-менее симпатичный» - тоже. Более-менее. (Рэнди не особенно обращал на это внимание, ему никогда не нравились брюнеты, тем более натуралы) Но обратите внимание, как бывает: насчет тормознутости все оказалось враньем. тормознутость Гейл после первой встречи тоже не был в восторге от Рэнди. Нет, сказать, что Гейл был вне себя от счастья, когда познакомился с Рэнди, было бы чем-то гораздо большим, чем преувеличение. Если точнее, это было бы откровенным враньем. Ближе к истине будет сказать, что то, что подумал Гейл, было куда проще. Нечто не столь красноречивое, не какая-то великая фраза, достойная Гендальфа Серого (который для Гейла является образцом мудрости), но довольно выразительное и типичное для Гейла. А конкретно: «Ох, епт!» нечто Иногда между актерами случается нечто, но не будем обольщаться, случается оно не всегда. Иногда все чисто механически. Приготовились - начали – стоп – свет – переснять – приготовились – начали – только свои реплики - стоп – макияж – еще раз. В отличие от театра, где важно найти свой ритм и поймать волну, телевидение - это фрагменты, нарезаемые один за другим. Повторить свои реплики, а потом начать все сначала. Очень трудно не потеряться и, сохраняя внутренний ритм, следовать за энергетикой сцены. А особенно трудно, когда между тобой и человеком, с которым у тебя диалог, ничего не происходит. Смотришь на него, говоришь с ним, сердишься, целуешь, бла-бла-бла. Можешь отыграть свою сцену, так же как и весь мир, который делает свою работу, и пойти домой. Но ничего необычного не произойдет. Ты произносишь свои реплики, но эти реплики не живут. Отыгрываешь сцену, а сцена не дышит. Иногда так бывает. После знакомства с Рэнди, Гейл думал, что будет именно это. Точнее, не будет ничего. Еще точнее – один огромный пустой пузырь из ничего. Потому что Рэнди будет играть Джастина, и Джастин не будет таким, каким представлял его себе Гейл. Не то чтобы Гейл проводил много времени, воображая себе что-то перед пробами, если честно. Он вообще не из тех, кто проводит много времени за размышлениями. Но если бы даже он это делал, он никогда бы не представил себе кого-то такого. Чересчур интеллектуального. В очках, с этакой претензией на утонченность. Серьезного и немного сердитого. Со всеми признаками привычки к чтению большого количества книг и анализированию всего до оскомины. Не гей в плане: «Какая я королева!», но гей достаточно, большое спасибо. Женоподобный. С таким видом, словно думает: «Ты слишком гетеросексуален для этой роли, и я это знаю, потому что я-то не такой». Рэнди осудил его, и Гейл это заметил. Короткое замыкание в комнате. Ох, епт. Они вежливо подали друг другу руки, и Гейл подумал: «Дело плохо». Потому что не мог себе представить после этого холодного, слишком образованного и серьезного рукопожатия, как Рэнди будет изображать оргазмы и анальный секс до рассвета. Ох, епт. Два раза. Поэтому он думал, что этого не случится. Между ними, на экране, не будет того, что некоторые называют химией, а Гейл даже не знает, как назвать. Они могут делать свою работу, конечно, но никогда между ними не случится щелчок. И в результате отсутствия этого щелчка, весь сериал пойдет нахер, и Гейл вернется в ряды безработных. И, как часто с ним бывало в жизни, ошибся. щелчок И ошибся он конкретно. Так, как только он один и умеет, надо признать. Потому что в тот самый момент, как они прекратили читать свой диалог и начали репетировать по-настоящему, случилась одна очень любопытная вещь. Рэнди сказал: «Подожди» и положил свой сценарий на стол, а вместе со сценарием положил и очки. Точнее, он положил их на свою копию сценария, исчерканную какими-то заметками, аннотациями и одному ему известными знаками. (Не то, чтобы в этом было что-то особенное, но в сценарии Гейла не было никаких пометок. Там были пятна от кофе, что отнюдь не одно и тоже. И он был довольно помят, в отличие от сценария Рэнди. Гейлу стало стыдно за свой сценарий, и он почувствовал себя немного глупо, а потом разозлился на то, что почувствовал себя глупо) Пока Рэнди не посмотрел на него. И тогда Гейл больше уже не чувствовал вообще ничего. Ни злости, ни собственной глупости, ни стыда. Потому что Рэнди снял свои очки и исчез. Прямо там, в зале для репетиций. Исчез без следа, прямо перед режиссером, Гейлом и всем белым светом, его взгляд изменился. Изменился, блядь, взгляд. Он помолодел и превратился в семнадцатилетнего подростка, который стоит на углу и ждет, кто бы его отвел домой. И его глаза больше не говорили: «Интеллектуал, изнеженный и серьезный». Они кричали: «Мне страшно, я возбужден, трахни меня!» И там, в заледеневшем Торонто, когда Рэнди исчез, Гейл обнаружил, что улыбается и - исчез вместе с ним. Энергия Брайана Кинни забурлила в его мозгу с небывалой силой, повторяя громко и четко: «Я затрахаю тебя до смерти». Да, наверняка именно тогда он и услышал своего внутреннего Брайана. Громко и ясно. носки После этой репетиции было много других репетиций, часы и часы съемок пилота, дискуссий с режиссером и продюсерами. Были бессонные ночи, были варианты макияжа, было столько вариантов причесок, что Гейлу начинало казаться, что у него вдруг стало столько волос, что он даже и представить себе не мог. Ему нужно было научиться говорить в декорациях Вавилона, пока все остальные танцевали без музыки, и это было непросто, потому что нужно было делать вид, что приходится кричать, когда на самом деле ты просто говоришь. Но у него получилось. Получилось это, получилось танцевать, получилось пережить первые недели, получилось слышать своего внутреннего Брайана все это время, получилось не проебать свой великий шанс и, совершенно непостижимым образом, получилось изображать секс с мужчинами в достаточно убедительной манере. Это было частью образа. По факту – самой важной его частью. Целоваться, как демон, трахать так, будто от этого зависит вся жизнь. Было, конечно, несколько неловких моментов (лучше сказать, несколько десятков), но они говорили об этом, работали с этим, относились, как профессионалы. Потому что когда выпадает такая возможность, и ты хороший актер, ты вцепляешься в нее всеми зубами и когтями, и отдаешься целиком. - Ты когда-нибудь делал что-нибудь более стремное, чем это? Они совершенно голые на площадке, сразу после съемок эпизода «Джастин кончает на черные простыни Брайана», который переснимался столько раз, что они уже сбились со счета. Рэнди довольно долго думает над вопросом. - Первый раз, когда мне нужно было поцеловать девочку в школьной постановке, я так нервничал, что до крови прокусил ей губу. Сейчас я одет в один носок, и внутри него отнюдь не нога. Что бы ты назвал более стремным? - С девчонкой, конечно. То, что происходит сейчас, - Гейл пытается приколоться: - Просто здорово. Гейл пережил все эти съемки в голом виде, все самые стремные сцены и, блядь, через некоторое время привык, в конце концов, и к носкам, которые надеваются совсем не на ноги. Его часто спрашивают в интервью, от какого актера он больше всего перенял, и он всегда отвечает одно и то же: «От Рэнди Харрисона», который всегда был с ним рядом – почти всегда голым – с самого начала, а также потом, на каждом шагу этого длинного пути. Когда он с ним познакомился, то думал, что Рэнди сложный человек, но странным для Гейла образом рядом с ним все становится проще. Гейл забыл, когда именно Рэнди перестал ему не нравиться. Наверняка с самого начала, или даже раньше. момент Рэнди точно помнит день, когда он понял, что Гейл вовсе не тормоз. Был май и было жарко. Иногда он удивляется, думая о том моменте, но не может никому об этом рассказать. Потому что для того, чтобы это рассказать, нужно сначала признать, что было время, когда он считал, что Гейл тормоз. А он вовсе не гордится тем, что так думал. Как-то они просто болтали в перерыве между съемками, Рэнди уже точно не помнит, это был просто треп без особенного смысла. Он не помнит, когда именно они начали говорить о «методе», но во время съемок очередной серии столько приходится ждать, столько возникает мертвых моментов, что делаешь что угодно, чтобы убить время и не сдохнуть от скуки. Они болтали о различиях между телевидением и театром, об Аль Пачино и в общем о том, о чем болтают актеры, когда у них есть возможность. О себе любимых, конечно. В частности, Рэнди говорил о себе, о навязчивой необходимости записывать ВСЕ о персонаже, которого он должен играть. - Что входит в это ВСЕ? – спросил Гейл. - Я написал тридцать страниц о Джастине, чтобы подготовиться к финальным пробам. На лице Гейла отобразилось такое неподдельное изумление, что Рэнди не смог бы его повторить, даже если бы прошел все на свете курсы актерского мастерства. - Тридцать страниц? Рэнди рассмеялся от души. А потом Гейл рассказал о своем методе. Никаких тридцати страниц даже близко, конечно же. - Я даже печатать не умею, - сказал он, пожимая плечами. А потом рассказал о своей системе. О собственном методе перевоплощения. Гейл не называл это: «мой метод» или «моя система». Он просто говорил: «То, что я делаю». - В основном, то, что я делаю, - рассказывал он, – это беру какой-то момент из его жизни, ну, знаешь, из жизни персонажа. И использую этот момент, понимаешь? Когда я хочу… когда мне надо вернуться к образу. Но это должен быть хороший момент. На Рэнди были надеты очки, а за ними скрывался изучающий взгляд. Он хотел подробностей, и Гейл ему их предоставил. Уж поверьте. Гейл преподнес препарированного Брайана Кинни буквально в нескольких словах. Именно в этот момент Рэнди перестал думать о том, хорошо это или плохо, что на главную роль пригласили натурала. Он обнаружил, что по факту чувствует признательность за возможность работать с Гейлом. - Я очень ясно вижу, - говорил Гейл. – Тот первый раз, когда Брайан трахнул мужчину. тот самый момент Гейл так четко видит его в своем воображении, он столько раз себе его представлял, что иногда удивляется, когда понимает, что этого они никогда не снимали. Что на самом деле этого момента не существует. Кроме как в его воображении. Где он есть во плоти, со всей текстурой, мельчайшими деталями, в полноцвете. Он существует именно в таком виде, как он об этом рассказывает Рэнди. Брайану пятнадцать лет, он находится в какой-то незнакомой комнате, где сильно пахнет дезинфицирующим средством для пола. Это ноябрь, три часа ночи, с ним какой-то парень, хозяин этого дома. Он старше Брайана, которому всего пятнадцать и который еще не научился перечить своим родителям и продолжает посещать мессу. Хотя совсем скоро уже перестанет это делать. Суббота. На самом деле ночь с субботы на воскресенье, и этот парень, кем бы он ни был, хочет трахнуть его в задницу. Гейл описывает Рэнди все в мельчайших подробностях, и когда говорит: «хочет трахнуть его в задницу», чувствует жар в основании затылка. От стыда, представьте себе, ведь в конце концов Гейл не очень-то много знает об анальном сексе, а Рэнди очень пристально смотрит. Он чувствует, что за ним наблюдают и оценивают, и не знает, каким будет вердикт. Есть в Рэнди что-то пугающее. Причем, пугающее достаточно сильно. Он углубляется в детали. Рассказывает, что Брайану вовсе не хотелось там находиться, потому что этот парень не так уж ему и нравился, но и уходить тоже ему не хотелось, потому что не было ничего другого вне стен этой комнаты, что бы хоть как-то привлекало его. Он сам точно не знал, чего ему хочется. Это был уже не первый раз с этим парнем, и далеко не первый парень, с которым он был. Как вдруг, под влиянием какой-то неведомой силы, он решает все изменить. Все. Свою жизнь. Точно не зная еще как, но как-то. Так что он укладывает парня лицом вниз и, не очень хорошо понимая, что делает, в первый раз сам трахает мужика. Там было зеркало. Перед кроватью. Довольно некрасивый туалетный столик, или что-то вроде изъеденного жучком комода, с не очень чистым зеркалом на нем. И в этом зеркале Брайан видел себя. Трахающимся. Он как будто впервые увидел себя. Это не был тот образ, к которому он привык, и который вот уже пятнадцать лет отражался в извращенных глазах его родителей. Он видел не сегодняшнего себя, а того, каким мог бы быть. Видел себя мокрого от пота, контролирующего свою жизнь. Сексуального, сильного, способного получить любую ебаную вещь, которую только пожелает. Ему казалось, что он может получить весь мир, и даже задавался вопросом, а достаточно ли интересен этот мир и заслуживает ли его внимания. В том зеркале Брайан Кинни увидел то, кем он станет, влюбился в этот образ и поклялся воссоздать его, это было как знамение. Чтобы все видели этот образ и желали его, а через их обожающие взгляды и он сам смог поверить в себя. Поклялся не облажаться, трахнуть самого бога, отречься от своих родителей и выебать каждого, кто захочет его убедить в том, что он не вечен и не всегда будет молодым. Потому что он будет, и продемонстрирует всем, что и в самом деле бессмертен. Когда он заканчивает рассказывать, Рэнди сидит очень тихо. Теперь Гейл знает, как чувствуют себя насекомые под микроскопом. - Я вижу этот момент. И когда мне требуется энергия Брайана, я воссоздаю его в своем воображении. И Брайан появляется. Не знаю, если это… хорошо, ну, знаешь. Вот это то, что я делаю. Пожимает плечами и не дышит до тех пор, пока Рэнди не встает и не говорит те четыре слова, в которых явно прослеживается легкий намек на восхищение. За месяцы съемок в Торонто Гейл впервые испытывает чувство, что Рэнди Харрисон позволил ему войти в своего рода клуб для избранных, людей, которых считает достойными своего расположения. - Это хороший момент, Гейл. Гейл чувствует, что краснеет. клуб Рэнди Забавно, что Гейл вообще не похож на Брайана. Что он проводит по четырнадцать часов в день, идеально изображая того, с кем у него вообще нет ничего общего. Ноль. Ничего. И это не должно удивлять. Они ведь в конце концов актеры. И меньше всего это должно удивлять Рэнди, который так же похож на Джастина, как яйцо на каштан. Но по-любому это выходит удивительно. Эти искренние улыбки Гейла и его гибкость. Обаятельный, покладистый, совершенно простой. Но самое странное, самое не-Брайановское в Гейле, это что ему уже за тридцать, он проводит дни совершенно голым перед богом и всем миром, по-видимому не испытывая никакого особенного неудобства, и все же, по причинам, которые Рэнди никак не может понять, до сих пор краснеет. И часто. Рэнди заметил это еще в самом начале, но ничего не говорил почти до самого конца первого года съемок. Они должны репетировать танец для последнего эпизода, и Гейл в перерыве хмурит лоб. Видно, что нервничает. Он ненавидит сцены с танцами. И поэтому концентрируется на том, чтобы выходило хорошо. В этом и заключается проблема, потому что концентрация и танцы – понятия противоположные. Танцевать – это расслабиться и плыть по течению. Рэнди это знает и старается чем-то Гейла отвлечь, чтобы расслабить. Говорит первое, что приходит на ум: - А ты знаешь, что часто краснеешь? - Хм, что? – он отрывает взгляд от своих собственных ног и обдумывает то, что услышал. А потом повторяет: – Что? Нет, не может быть. Только девчонки краснеют. - Ну, тогда ты девчонка. Взгляд Гейла говорит: «А ты выпендрежник», однако, он этого не озвучивает. Ограничивается тем, что сквозь зубы считает такты и шаги, кряхтит и бормочет, что танцы это в любом случае глупость. Сейчас в нем нет ничего от Брайана Кинни. Ни грамма самоуверенности, ни капли мучительной неопределенности. Ничего. Они одни в ожидании возвращения хореографа, которого куда-то вызвали по срочному делу. Это огромный зал, с огромным зеркалом. Музыки нет, и они не в смокингах. Рэнди приближается и заставляет посмотреть себе прямо в глаза. - Танцевать это не так, Гейл, - он умещается между его руками, передвигает одну ногу вперед, потом назад, опять вперед и, прежде чем сообразить, что происходит, они уже кружатся в танце без особых усилий. – Видишь? Это как элегантная походка. – Он понижает голос и, кружа, подводит Гейла к зеркалу. Не переставая двигаться. – А в тебе этой элегантности - завались. Румянец появляется мгновенно, и мгновенно Рэнди говорит: «Смотри», а потом: «Я тебе говорил», когда Гейл видит свое отражение в зеркале и убеждается, что да, действительно, следуя его же собственному определению, он девчонка. Краснеет до корней волос. - Тебе когда-нибудь говорили, Харрисон, что ты сучка-манипуляторша? - Ты даже не представляешь себе, как часто. Когда Гейл краснеет, Рэнди хочется запечатать его в бутылку. Под семью замками хранить эти драгоценные моменты. Чтобы они не исчезли. Он не очень понимает, что делать с этими чувствами. Было гораздо проще иметь дело с партнером по съемкам гетеросексуалом, когда предполагалось, что он тормоз. Ну реально. Намного проще было злиться на него. У него хорошо получалось злиться. Это новое чувство, желание защитить или как это называется, гораздо сложнее переварить. Особенно тогда, когда оно сопровождается всеми этими прикосновениями, всей этой кучей прикосновений, которыми они обмениваются сейчас, когда предполагается, что они друзья. «Актеры, думает Рэнди, мы слишком много трогаем друг друга». Все эти объятия. Все эти поцелуи. прикасаться Один раз Гейл ошибся во время съемок. Ладно, Гейл ошибался больше одного раза во время съемок, но тогда случилась одна из тех оговорок по Фрейду, или как это называется. Брайан должен был отстаивать свое право спать с абсурдным количеством незнакомцев и должен был говорить, что они делают это не потому, что геи, а «потому что мужчины». Но Гейл не сказал: «Потому что мы мужчины». Он сказал: «Потому что мы актеры». На площадке послышались смешки, потому что предполагалось, что это в баре у Вуди, режиссер сказал: «Вырезать», а Гейл сказал: «Ладно, этого не было в сценарии», и им пришлось сделать еще несколько дублей, чтобы дождаться, пока Питер перестанет ржать каждый раз, как только произносится эта фраза. Прикол был в том, что это правда. Актеры делают это гораздо чаще, чем, говоря в общем и целом, сантехники или разносчики хлеба. Факт совместной многочасовой работы, это возникающее чувство родства, необходимость использования эмоций в качестве сырья. Гейл не знает, почему так, но если где-то много актеров работает вместе, рано или поздно все превращается в потрахушки. Среди прочего в том числе и из-за того, что размываются границы, а актеры, в большинстве своем, это огромные комки неуверенности, которые проводят свои дни, трогая друг друга и целуясь. По крайней мере, некоторые актеры. Ладно, по крайней мере, Гейл. Он не виноват в том, что так чувствителен к прикосновениям. Ему нравятся прикосновения. Даже больше. Он в них нуждается. Они всегда были нужны ему, а особенно сейчас, когда он находится в тысячах километров от самого себя, в Торонто ни больше не меньше, они нужны ему как никогда. Ему стыдно это признать, но физический контакт, это единственное, что помогает успокоиться, когда посередине какого-то праздника он чувствует слишком много взглядов, сконцентрированных на нем. В этот момент приближается Скотт с улыбкой и пивом, кладет ему руку на плечо, и Гейл чувствует себя заплаканным ребенком, которого наконец-то обняли и приласкали. Ему нравится, что Теа может поцеловать его просто так и всегда трогает во время разговора. Нравится, что Питер шутит над его гетеросексуальностью, говорит: «Гейл, Гейл, Гейл, не знаю, что мы будем с тобой делать» и садится рядом с ним на диван в студии и позволяет себе положить голову ему на плечо, драматически закатывая глаза и вздыхая. - Я всегда хотел иметь друга-натурала. Это так политкорректно. Ему нравится, чтобы люди чувствовали себя с ним комфортно, и так как ему не очень даются слова, он говорит: «Мне тебя не хватало» при случайном объятии, и «Я люблю тебя», закидывая руку тебе на плечо. Одна из причин, по которой ему не нравится говорить по телефону, заключается в том, что по телефону нужно говорить, и чтобы кого-то утешить, надо придумать, что бы такого сказать, когда гораздо проще приобнять страдальца и гладить его по спине до тех пор, пока он не почувствует себя лучше. По крайней мере, для Гейла. Когда он начинает думать о своих любимых сценах в роли Брайана, он всегда думает о сценах с Хэлом, когда они обнимаются, как друзья. В такие моменты внутренний Брайан Гейла облегченно вздыхает, так, будто он неделями наворачивал круги словно тигр в клетке, а потом вдруг разом превратился в котенка. Одной из вещей, из-за которой он чувствовал себя неловко с Рэнди, была предполагаемая нечувствительность Рэнди к прикосновениям. До тех пор, пока это не было необходимо по сценарию, Гейл и пальцем к нему не прикоснулся. Даже случайно. Он думал, что это как-то связано с особенностями характера Рэнди. И никак не мог предположить, что это как-то связано с Джастином. - Это из-за Джастина. Для сцены. - Что? Они стояли у кофейного автомата. Гейл все еще не привык к здешнему климату. Было около семи тридцати. Очень хотелось спать и требовалась хорошая доза кофеина. До тех пор Гейл и не думал, что Рэнди так проницателен. Им нужно было отснять кучу постельных сцен через несколько дней. Он очень нервничал. - Я об избегании физического контакта, - объяснил Рэнди особенным, по-утреннему мягким голосом. – Я стараюсь тебя не трогать, чтобы собрать достаточно энергии для сцены. А еще я бегаю трусцой, чтобы сильнее уставать. В отсутствии кофеина в организме Гейл попытался услышанное осмыслить и переварить. - Что? Рэнди казался абсолютно серьезным. Он говорил медленно, словно прилагая усилия для того, чтобы доходчиво объяснить: - Есть некая энергия перед тем, как поцеловать кого-то. Когда ты думаешь об этом, представляешь и спрашиваешь себя, как это будет. И чем больше думаешь, чем больше времени проходит непосредственно перед поцелуем, тем интенсивнее получается первый контакт. Поэтому я старюсь собрать эту энергию. Для сцены. А не потому, что я не хочу прикасаться к тебе. В этот самый момент Рэнди взял свой кофе и свалил, хрен знает куда. Вроде бы совершенно спокойно. Гейлу это показалось странным. Но если учесть, что большинство людей являются довольно странными – по мнению Гейла – впервые получилось так, что он встретился со странностью, которая пришлась ему по душе. И даже очень. Через два дня они приступили к съемкам всех этих сцен с поцелуями и первым проникновением в пилотной серии. Рэнди был переполнен желанием. В каком-то месте внутри Гейла Брайан чувствовал себя королем мира. Энергия вызвала щелчок не только в той сцене. Щелчки стали происходить постоянно: клик-клак, грррр, вау! Рэнди был прав. Самое важное в сексе – это его ожидание, предвкушение. В первый раз когда Брайан поцеловал Джастина, он на секунду нежно прикоснулся языком к его рту. Потом отстранился и заставил его подождать, перед тем, как их губы соприкоснутся. Клик-клак. Гррр. Вау. изображать - Я не играю мужчину-гея, - говорит Хэл. Еще очень рано. Как всегда дождливо или облачно. Облачно и дождливо, всего понемногу. Еще очень рано или уже очень поздно – это как посмотреть, потому что съемки всех этих ночных серий запутают кого угодно. Они сидят и дожидаются в гримерной. - А, нет? – Гейл улыбается одними глазами. Поворачивается туда-сюда на вращающемся кресле. Рэнди вся эта активность заставила бы нервничать, но по определенной причине сейчас она его успокаивает. Гейл раскачивается, опираясь грудью на спинку стула, туда-сюда. Отталкивается ногами и крутится. - Неа, - поясняет Хэл. – Я играю женщину. Он пытается как можно понятней объяснить. И Рэнди слушает в полном молчании, спрятавшись за своей книгой. Закатывает глаза каждый раз, когда Хэл настаивает на том, что изображает не желание, а желание быть желанным. Не хищника, но жертву. Исходя из ЭТОГО получается, что он изображает женщину. Рэнди находит это не столько оскорбительным (так как он не женщина), сколько возмутительным, ну правда. - Твой взгляд на женщин немного устарел, тебе не кажется? Это отвратительно, если ты так думаешь. - И это говорит тот, - вмешивается Гейл. – Кто по определению испытывает к женщинам отвращение. Если бы это сказал кто-то другой, Рэнди думает, что разозлился бы по-настоящему. Но, так или иначе, единственное, что он может сделать, когда это говорит Гейл, с этими своими глазами, которые кажутся гораздо больше, когда не скрывают Брайана Кинни,- это бросить в него первое, что попадется под руку. Подушку из реквизита. - Если у тебя такой взгляд на мужчин-геев, то это отвратительно. - И все-таки, они меня любят. Рэнди воздерживается от дальнейших комментариев, и Хэл продолжает свои объяснения. Рассказывает, что пытался изображать мужчину-гея, но по каким-то причинам, у него не получилось. Тогда он начал думать о Майкле, как о девушке, и все стало проще. По его словам, то, что происходит на экране с его персонажем – это гетеросексуальный секс. Гейл ржет от души. Самая далекая от Брайана вещь, которую Рэнди когда-либо слышал. - А вот то, что он делает, - Хэл указывает на Гейла, утирая выступившие от смеха слезы. – Это самый настоящий гей-секс. В гримерке повисает странная тишина. Гейл прекращает смеяться, но у него продолжают блестеть глаза. Он почти весь спрятался за спинкой стула. Никто, будучи таким высоким, не может съежиться до такой степени. - Ну, - говорит он. – Я стараюсь быть лучшим гомосексуалом, каким только возможно, Хэл. Нас же дети смотрят. Самое странное в этот момент даже не тишина, которая исчезает, как будто ее и не было, с приходом гримеров. Самое странное – это модуляции в голосе Гейла, этот неподражаемый тон. Четверть литра цинизма, продирающего словно виски. Это не его голос. Это голос Брайана. Как странно, думает Рэнди. Он также думает, что Гейл сейчас очень красив, когда раскачивается на своем стуле, такой уязвимый. Мысль совершенно глупая, потому что ему не нравятся подобные типы, такие высокие, такие мужественные, такие гетеросексуальные. Нет. Нифига. В любом случае, ему не нравятся брюнеты. есть, сэр Ну, или не нравились. Безусловно, доступные брюнеты вовсе не вызывали у него отвращения, но всегда нравились именно блондины. Это блондины заставляют его останавливаться и думать: «Иди сюда», это блондины вызывают стояк и заставляют скулить и стонать. Он коротает время, делая наброски для театрального сценария, который почти наверняка никогда не напишет – неоконченный проект номер миллион – когда видит приближающегося брюнета и думает: «Мама дорогая». И проходит довольно много времени – две, три или четыре секунды – пока он соображает, что это не какой-то незнакомый брюнет, а очень даже знакомый. Его трудно узнать в форме и темных очках. В фуражке и с этой огромной дубинкой в руках. С поясом, пистолетом и ботинками. - Чего это ты разгуливаешь в форме полицейского? Рэнди не может нормально дышать. У него гипервентиляция? - По сценарию, - Гейл усаживается рядом. Жует жвачку. Возможно, мятную, потому что он все время жует мятные жвачки. Они придают его поцелуям совершенно определенный вкус. – У меня есть сцена, где Брайан трахает полицейского, ты не читал? Он не знает. Не помнит. В этой сцене нет Джастина, и вероятно поэтому он не обратил на нее никакого внимания. Да и вообще, ему не нравится форма. Ладно, ему понравился Ричард Гир в фильме «Офицер и джентльмен» так же, как Деборе Уингер и всему свету, но в целом у него нет никаких особенных ассоциаций с формой. Потому странно, что он думает о различных способах применения тех наручников, которые болтаются на поясе Гейла. «Блядь, - думает его ушибленный гормонами внутренний голосок. – Блядь, блядь, блядь!» - Так если Брайан трахает полицейского, почему это ты одет в полицейскую форму? - Во-первых, потому что Брайан извращенец, который переодевается в форму полицейского и трахает его на заднем сидении патрульной машины. Во-вторых, все говорят, что я просто обязан с кем-нибудь трахнуться в этой форме. Ну ладно, раз все говорят. Гейл широко улыбается. На нем полицейская форма и очки. Этот контраст… Рэнди не находит слов, чтобы объяснить. Он не сексуальный. Это то, что идет после «сексуального» в словарях альтернативных вселенных. По сравнению с Гейлом сейчас, «сексуальный» - это как оскорбление. - Ну, так что, Рэнди? - А что? - Тебе нравится форма? Теперь да. - Не особенно. Он пробует представить себе Брэда Питта в этой же форме. Пытается представить Джуда Лоу. Но, неизбежно, тот образ, что сейчас перед ним, в тусклом свете низкого солнца Торонто, кажется привлекательнее всего. Блядь, в результате с формой происходит ровно тоже самое, что и с брюнетами. Она приобретает для Рэнди новый смысл. - Это странно. Мне всегда нравились сериалы про полицейских, когда я был ребенком, и посмотри на меня сейчас. Он встает и уходит, напевая что-то себе под нос. В его походке определенно есть что-то гипнотическое, в этой неотразимой мужественности покачивающихся бедер. Блядь. Это так, словно Рэнди никогда раньше не видел его и вот только что открыл для себя в первый раз. Если говорить о тормозах, то этот, должно быть, самый красивый тормоз в мире.
