Photon

Рука ложится на плечо Чимина, худая и бледная на фоне чёрного пиджака, из-за которого невыносимо душно, но таковы традиции. Отец смотрит с улыбкой, на него падает солнечный свет из окна, лучи поблёскивают в глазах. Острые пальцы давят сильнее, чувствуя под собой мелкую дрожь. У него густые тёмные волосы, высокий лоб, открытое и приятное лицо. Отец ненавидел галстуки. Руки согнуты в локтях, хлопок складочками собрался на плечах. Чимин сглатывает, потеет – он весь мокрый, смотрит на отца заворожённо, пытаясь выискать в тёплом взгляде поддержку, но ничего не выходит. Тот даже не моргает, глядит в саму душу, однако не дёргается, не тянет руки к младшему сыну, не пытается помочь хоть чем-то. — Минни, — голос ломающийся, уже с различимой басовитостью и привычной, не сильно выраженной шепелявостью. Хватка на надплечье ослабляется, ладонь соскальзывает и останавливается на локте. Чим часто моргает, поворачивается к Юнги, стоящему рядом. Он выглядит уставшим, не больше. Выше на голову, тощий, как трость, с покрасневшими от напряжения глазами. Чёрные непослушные волосы липнут ко лбу и вискам, испарина над верхней губой и под оправой очков на переносице. Юнги ничто не выдаёт грусть или печаль, никаких признаков, что он чувствует на самом деле или должен чувствовать. Он лишь снова цепляется за локоть Чимина и немного хмурит брови, когда младший всхлипывает и поджимает губы, оборачиваясь на снимок их мёртвого отца. Спасает ситуацию одна из знакомых семьи. Она похлопывает детей по спинам и просит к выходу. Людей много, все они толпятся, гудят и переговариваются. Госпожа Пак, чью фамилию носит Чимин, в то время как у Юнги отцовская – Мин, рассеянно кивает на соболезнования. Она пошатывается, шаркает подошвой туфель на низких каблуках, оборачивается назад и благодарно кивает Юнги, молча обещающему приглядеть за Чимином. После поминальной процедуры все, наконец, разошлись, и та самая подруга госпожи Пак отвозит их до дома. Небольшой особняк со сливовым деревцем в саду, где цветы по-прежнему цветут и благоухают, окружённый деревянным заборчиком по периметру. За всей здешней флорой всегда присматривал отец, так что по приближению можно заметить сорняки, сухую потрескавшуюся землю и то, как пионы чахнут под палящим майским солнцем. Их пышные бутоны обваливаются, рассыпаются изнеможёнными лепестками и тают прямо на глазах. Чимин и Юнги проходят мимо поникших гортензий, их ботинки стучат по ступенькам террасы. На согнутой руке болтаются пиджаки, рубашки липнут к спинам. Мать отпирает дверь и пропускает детей вперёд. Долгожданная тишина, сдавленная внутренним напряжением, вышедшим наружу. — Юнги-я… — госпожа Пак облокачивается на перила, смотрит на старшего, а тот хватает Чимина за рукав и подтягивает к себе, обещая: — Отдыхай, я присмотрю за ним.

***

Юнги скидывает сумку с плеча и шаркает вверх по ступенькам; насчитывает привычные одиннадцать, поворачивает налево и направляется к своей комнате. Его заставляет остановиться странный шум около чужой двери. Та сплошь и рядом обклеена стикерами о том, лучше внутрь не соваться – подростковое буйство Чимина обналичивается любовью к безвкусному оформлению собственного окружения. Плевать. Юнги привык к замашкам младшего и уже почти не обращает на это внимания. Тот может творить, что заблагорассудиться. Однажды он вывесил «Входите, я повесился» крупными распечатанными буквами прямо поверх всех остальных наклеек, и, сколько бы мать не причитала, Чимин не собирается избавляться от надписи. Из комнаты младшего доносятся ругательства – тот шумно выясняет отношения с кем-то по телефону, кричит, что было свинством поступать таким образом. Слышится удар чего-то тупого о стену, а через секунду уродливая дверь распахивается и Чимин, не замечая присутствия старшего, вылетает из спальни, едва не съезжает по ступенькам и хлопает в парадной. Юнги лишь вздыхает и скрывается в своей спальне. Он знает, что Чим вернётся через час-полтора, надутый и хмурый, и что захочет съесть шоколадное печенье с молоком – привычка с детства. Юн всегда добивался хорошего настроения младшего именно этим способом, и ничего не изменилось. Он переодевается в домашнюю одежду, сложив в ровную стопку на стул, и спускается готовить ужин. Мать снова задерживается на дополнительной смене в больнице, так что весь дом на Мине. Чимин не умеет быть ответственным – вся эта ноша упала на плечи Юнги, как только умер отец. Бластома желудка – нет ничего отвратительнее, чем наблюдать за смертью ракового больного. Чимину было всего одиннадцать, а Юнги пятнадцать. Подростковый период он провёл за уроками с младшим братом, обещая друзьям прогуляться как-нибудь в другой раз. Теперь Юнги девятнадцать, он готовится к поступлению в университет, а Чимин всё так же занимает бо́льшую часть его жизни. Заглянув в холодильник, Мин вытаскивает оттуда овощи и остатки куриного филе. Рыщет по шкафчикам в поисках подходящего гарнира и находит лишь спагетти. Недовольно цокает, смотря на гору грязных тарелок, оставшихся со вчерашнего дня – Чим вновь пропустил свою очередь мыть посуду. Ужасный наглый ребёнок, который думает лишь о себе. В нём нет ни капли какого-то сочувствия и понимая – Чимин хочет жить здесь и сейчас, из-за чего всё его существование вертится в хаосе и беспорядке. Пак приходит, как и предполагалось, через полтора часа. Находит Юнги на кухне и усаживается прямо на стол по-турецки. Смотрит надуто, следит, как старший вытирает руки, вытаскивает подогретое несколько минут назад молоко, ставит около Чима стакан и пакет печенья – извечный запас специально для эмоционального ребёнка. Тот сначала не трогает, но когда Юн отворачивается, то тащит одну в рот и запивает. — Что произошло? — спрашивает Юнги. Он домывает посуду и складывает на место. — Ничего, — бурчит Чимин с полным ртом печенья. — Ну, что-то должно было заставить тебя… — Отстань, Юнги. — Чим сползает со стола и уходит, оставляя старшего одного. Мин снисходительно вздыхает, откидывает бумажное полотенце в сторону и убирает крошки. Юнги не может злиться на младшего. Уже давно и основательно, как бы ни хотелось его ударить. Тот может творить всё, что захочется, но Юн всё равно будет чувствовать себя виноватым. Он поднимается, задерживается около чиминовой комнаты и идёт в свою. Измотанная работой в больнице, мать возвращается в десять вечера, и все садятся за ужин. Она почти не разговаривает, а слушает истории Чимина, который снова заимел долг по иностранному языку, зато получил «хорошо» по математическому тесту. Юнги говорит, что он должен учиться усерднее. Пак прыскает, а женщина поворачивается к Мину. — Найдёшь себе красавицу, как поступишь в институт, — говорит она, жуя овощной салат. — Там полно интересных личностей. Ты уже решил, когда… Юнги перебивает и спрашивает, нужна ли добавка, но мать отрицательно качает головой и сообщает, что пора ложиться спать. Чимин убирает со стола, косо поглядывая на старшего. Телефон зазвенел, когда Юнги сидел в своей комнате, и пришлось взять трубку. Там Хосок, предлагающий сходить на последнюю вечеринку перед студенчеством. Обещает симпатичных девиц и бесплатную выпивку – чей-то день рождения. Юнги не долго думает и соглашается – всё лучше, нежели вот так бездеятельно проматывать часы своего юношества Он поспешно натягивает джинсы и фланелевую рубашку поверх майки, берёт с собой ключи от дома и выходит в коридор. Стучится в дверь Чимина, отпирая сразу же. В спальне темно и младшего выдаёт лишь свечение монитора – тот лежит на кровати, накинув одеяло на голову, и активно переписывается с кем-то. Он даже не поворачивается в сторону брата. — Я к Хосоку. Если что-то пригодится – звони. — Ладно, — окликается Чим и ёрзает. Его пальцы застывают над клавиатурой. — Ты надолго? — Я постараюсь не задерживаться. — Ладно. Хосок встречает с улыбкой и дружеским рукопожатием. Он один из тех людей, кто выглядит всегда радостно, но Юнги в курсе, что тот может с таким же лицом избить человека, опустить до самых низов и при этом щёлкнуть пальцами, будто ничего подобного никогда не делал. Чон по-настоящему жёсткий, но небольшой круг хороших друзей бережёт лучше любого добермана. В нём есть что-то животное, хищное. Чёрные глаза, блестящие смоляные волосы, уверенная походка – Хосок двигается точно пантера, порой лениво, а другой раз резко и необратимо опасно. Они с Юнги знакомы ещё с младшей школы, и в большинстве своём Чон тот, кто заставляет его двигаться. — Ну и как твой братишка? — интересуется Хо. — Прекрасно. Сегодня обошлось почти без скандалов. — Ну и геморрой, — кривится Хосок. Он провожает Юнги к небольшой компании будущих студентов. Все они выглядят иначе, нежели в стенах школы. Драная одежда, поднятые причёски, напыщенность в каждом движении. В руках стаканы и банки с алкоголем, на языках обсуждение бессмыслицы о высоком. Все они недоделанные философы, пока ещё не получившие признания поэты и математики. Самый яркий из них ухмыляется, смотря сверху вниз на собственное окружение. У него расслабленная стойка и позиция местного гениального ублюдка – Юнги узнаёт в нём лучшего ученика классом младше, Ким Намджуна, который как-то раз подвозил Чимина до дома. У него чёрный субару с помятым боком. Хосок подводит прямо к нему. — Мы тут обсуждаем кино. Что ты думаешь об этом? — спрашивает Джун с ходу. Он змеиным прищуром глядит на Юнги, глазами усмехается, проверяет. Скрытое посвящение в свою маленькую секту обожателей нестандартных идей и походов. Юн не собирался туда ввязываться, но Нам подвозил Чима две недели назад ранним утром. — Это где настоящие люди играют других людей, выдуманных кем-то третьим, и делают вид, что страдают или счастливы и показывают нам поддельные эмоции, корчась от пуль или сердечных ран, которых никогда не получали? — тараторит Юнги. — Ну, я не в восторге от этого. Хотя некоторые фильмы, где за главенство берётся идея и какой-то скрытый смысл, после которого я буду размышлять – другое дело. — Ему больше нравится наука, парни, — вмешивается Хосок. Намджун больше не задаёт вопросов и предлагает выпить. Они ещё много болтают, и тот оказывается не таким уж и большим кретином. Рассуждает о глобальном. О безнравственности политики, религий и отношений. Говорит, сейчас всё обесценилось, любовь продаётся по минималке за сто тысяч вон – одна ночь, лучше которой лишь крепкий кофе поутру или кот. — Кот? — переспрашивает Юнги. Ему очень хорошо, его кроет алкоголем и сигаретами, с явно не обычным табаком. Дыма почти нет, но есть нечто воспаряющее его в поднебесье. Мин делает ещё одну затяжку, а Намджун кивает. — Да, кот. — Коты не умеют любить, — говорит Юн. — Они по жизни эгоисты и любить не умеют. — Если эгоисты любят, то крепче всех, — смеётся Джун. Кажется, в конец обкурился. Хосок танцует с какой-то мадам, трогает её. Другие тела прибивают их друг к другу, и не понятно, хочет ли кто-то близости, или так выходит. Странное стечение обстоятельств, странные люди, курящие и философствующие, абитуриенты и ученики с лучшими оценками и такими низкими потребностями. Один Намджун чего стоит. Он тушит тлеющий бычок в пинте и локтем облокачивается на спинку дивана. Заискивающе смотрит на Юнги. — Твой младший братик похож на котёнка, — сообщает Ким. — Что за чушь ты несёшь? — передёргивается Мин. Ему больше не пьяно, не хорошо. Вдруг что-то неприятное прокатывается в горле, слепяет гланды и, кажется, он хочет задохнуться или ударить по наглой роже собеседника. Юнги ненавидит, когда кто-то упоминает Чимина и его бесит, что это делает Намджун. Особенно Намджун. — Серендипность, — пожимает плечами Ким и поднимается с места. Юнги допивает своё пиво, сминает банку и откидывает в сторону. Тяжело дышит, раздражается от малейшего шороха с боку, ожидая вновь увидеть Намджуна, и, возможно, в этот раз он его ударит. Кот. Что за чушь?! Чимин просто мятежный ребёнок, который вскоре остепенится – он вовсе не такой, каким его видят другие. Юнги знает, что тот ранимый, порядочный, честный… Он усмехается, останавливаясь на «честности» Чима. Вспоминает каждый день их совместной жизни – вся жизнь. Младший ведь рос таким прекрасным ребёнком, но потом смерть отца, подростковое буйство и вот, Чимин – кот. Юнги качает головой самому себе и вздрагивает, когда на плечо ложится чужая рука. — Всё в порядке? — Хосок всегда волнуется, он постоянно рядом. Чувствует, знает наперёд, предугадывает настроение. Чон опускается рядом и смотрит этими своими, Юн знает, до невозможности чёрными глазами. Он кивает, выхватывает из рук Хосока стакан с виски и опустошает. — Просто этот Намджун – он бесит. — Он всех бесит, не обращай внимания, — смеётся Хо, и Юнги расслабляется. Он возвращается домой под покровом поздней ночи. Проникает точно вор, тихо и скрытно, прикрывая за собой дверь. Юнги шарит в темноте, на манер пловца разгребая дрожащими руками плотный воздух. У него кружится голова, хочется отчего-то смеяться, петь и ругаться. Ему до ужаса хочется кого-то рядом. Спотыкается о край дивана, когда пересекает холл и молится, чтобы мать не проснулась. В таком состоянии умницу Юнги ей не стоит видеть. Мин – приличный ученик старшей школы, уже фактически студент престижного ВУЗа, возможно, он даже будущий доктор по семейной линии. Юнги на самом деле сейчас ничего не знает, даже туда ли идёт. Он поднимается по лестнице, пару раз едва не падая и пропуская сердечные удары, как и ступеньки. Придерживается за перила, успокаивает самого себя и, наконец, чувствует ровный пол. Юнги примерно помнит, что его дверь где-то слева, наугад тащится туда и нащупывает ручку. Лыбится своей гениальности, потому что открывает, а это значит, что пришёл по адресу. Он шаркает по паркету, скулит, когда наступает на что-то и отпихивает в сторону, мысленно помечая, что неплохо было бы навести порядок. Юнги обнаруживает кровать и приседает на край, кое-как стягивая с себя джинсы. Он пытается их сложить, но ничего путного не выходит, а потому оставляет на потом. Расслабившимся телом падает навзничь и слышит, как кто-то тихонько вскрикивает. У Мина потеют ладони, он не понимает, что происходит и куда попал, а его отпихивают на другой бок и тушка, словно ему не принадлежит совсем, безвольно переворачивается на пол. Юнги шипит от боли – ладонью налетел на что-то острое. Включившийся ночник не слишком яркий, но всё же раздражает слизистую глаз. С кровати свешивается удивлённое лицо Чимина. Оно смешно размывается, плывёт. Мин протягивает руки к пухлым щекам и растягивает их, приглушённо посмеиваясь. Пак шлёпает по кистям, его голова исчезает из поля зрения Юнги, но он слышит кроткие шаги в свою сторону – Чим обошёл кровать. Младший усаживается на коленях рядом с Мином, смотрит с любопытством и ехидным прищуром. — Кот, — говорит Юнги. Брови Чимина плывут вверх. — Кот. Ты кот. Эгоистичный кот! — А ты придурок, — фырчит младший. Он даже не предпринимает никаких попыток помочь Мину встать. Сидит рядом, глядит на пьяного брата, как на дурака. Тот опускает руки по бокам и прикрывает глаза. Чёлка забавно откинулась со лба и торчит теперь во все стороны. У Юнги довольный, как никогда, вид. Он одурманен, он почти счастлив и он самый несчастный. Чимин, его собственная атомная бомба, младший брат, который настолько эгоистичен, что даже сейчас усмехается, садится поудобнее, и будто бы наблюдает шоу с умирающим клоуном. Всем смешно, а он сдыхает. Юнги маниакально улыбается. Его тошнит то ли от выпивки, то ли от себя. Над головой Чимина лик Иисуса. Тот смотрит не гневно, а как бы одобряя. Ещё он похож на рок-звезду и это странно, думает Мин, что в комнате у Пака есть хотя бы одна святая вещица, потому что в его брате святого нет абсолютно ничего. Чимин усаживается удобнее и вытягивает голые ноги. Юнги подползает, точно тюлень, к бёдрам младшего и укладывает голову на них. Пак не возражает и даже наоборот, запускает короткие пальцы в волосы Мина, гладит, массирует больную голову. От старшего пахнет алкоголем, табаком и чем-то кислым, неприятным. Он в трусах, майке и фланелевой рубашке. Ноги как две белеющие в полумгле кости, левая из которых обрублена носком, слившимся с темнотой – второй он оставил в ботинке. Чимин немного щекочет за ухом, а Юнги готов фырчать, как пёс, потому что чертовски приятно. Пак это чувствует и принимается машинально доставить как можно больше удовольствия, задевая особенно эрогенную точку за ракушкой, да так, что у Мина срывается стон. Чим отдёргивает руку и пугливо смотрит на старшего. Тот также замирает, распахивает пьяные глаза и открывает рот – хочет что-то сказать, попросить прощения, найти какое-то оправдание, но вместо этого ощущает вкус чиминовых губ, в миг оказавшихся на его собственных. Это длится всего секунду, разделяющую жизнь на «до» и «после», и Юнги никогда не верил, что что-то может измениться со скоростью летящей в космическую пустоту ракетой, но вот оно: дрожь в коленях, руках, по всему телу. Мурашками, точечными и морозными, такими иступляющими, стирающими реальность губами Чимина, его дыханием, которое заглушает вой сирен, что нельзя. Стоп! Запрещено. Пак так быстро разрушил всё в одночасье – сорвал яблоко он, а изгоняет из Эдема Юнги себя сам. Наутро завтрак проходит в нагнетающей атмосфере, несмотря на то, что готовила мать и всё выглядит чудесно и радужно. Мюсли с шоколадными кусочками, бананы. Яблоки. Алеющие ядовитым, такие аппетитные, что страшно смотреть. В самом центре, красиво уложенные горкой в плетёной корзинке. Чимин берёт то, что наверху, и откусывает. Юнги вздрагивает и пьёт своё молоко. Его голова гудит. Он не в курсе, почему проснулся в комнате Чимина, к тому же на полу, и когда раскрыл глаза, то на него смотрел Иисус с подводкой на глазах. Пак лежал рядом, котом свернувшись так, что голова Мина упиралась в мягкий живот младшего. — Ты нехорошо себя чувствуешь? — голос матери обволочен ватой. Юнги отрицательно качает головой. — Мы вчера не договорили. Звонил господин Ким, и он сказал, что нашёл подходящую квартиру. — Когда я могу туда съехать? — равнодушно спрашивает Юнги, делая вид, что не замечает зависшего Чимина. Он, вроде, и не дышит вовсе. — Завтра его сын встретит тебя на сеульском вокзале и поможет довести вещи, — она говорит будничным тоном и похоже Пак единственный, кто не знал о переезде старшего брата. — Я хотела взять выходной, но в больнице дурдом, и я вернусь поздно. Чимин поможет тебе собрать вещи. Но… — мать улыбается, — я довезу тебя утром, ладно? Пак поднимается из-за стола, обвиняюще смотрит на всех присутствующих и поджимает губы. Он хмурится, хмыкает на вопрос, что произошло, и торопится покинуть кухню, оставляя недоеденный завтрак на столе. — Когда-нибудь он вырастет и станет менее вспыльчивым, — успокаивает скорее себя, нежели Юнги, госпожа Пак. — Я надеюсь, что смогу воспитать его без тебя. — Мам, я могу пропустить… — Даже не смей заикаться об этом, ясно? — мать обрывает Мина на полуслове. — Ты и без того фактически заменил и отца и няньку для Минни, пришло время пожить и тебе. Она треплет его каштановую макушку, вспоминает, что опаздывает на работу, и охает, убегая в коридор. Юнги убирает со стола, выливает раскисшие мюсли Чимина в раковину и перемывает посуду. Выключает воду, вытерев руки о футболку и поднимается, останавливаясь напротив комнаты с неизменной надписью поверх остальных: «Входите, я повесился». Стучит по грозному Сонику и толкает дверь, но та оказывается запертой. — Минни, открой, — просит Юнги. Ничего. Он тарабанит до тех пор, пока не услышит шарканье, затихающее всего в пяти сантиметрах ограждения между ними. — Откроешь? — Нет. — Поможешь собрать вещи? — Нет, — хмыкает Чимин. Он облокачивается к двери виском и скребёт ногтем по наклейке «Shelter». — Ты помнишь… что вчера было? — Я перепил и перепутал наши комнаты, — тараторит Юнги. Пак перестаёт мусолить уголок буквы «l». — Ну же, я хочу провести хотя бы этот день в мире и спокойствии, как раньше, а? Мы можем сыграть в баскетбол. Тебе ведь нравится? — Нравилось, когда я был ребёнком. — Тебе пятнадцать, Чиминни. Ты ещё ребёнок, — сипло смеётся Мин и едва не проваливается в комнату младшего, потому что тот слишком резко открыл дверь. Смотрит на Юнги испепеляюще, дует пухлые щёки. В комнате Чимина извечный бардак, плакаты с рок-группами, персонажами компьютерных игр. Мин поворачивается к задней от себя стенке и усмехается: — Я когда проснулся, подумал, что на меня Иисус смотрит. — Это Лето, — Чим мнёт пухлые губы, заметно сторонясь от Юнги. — Вижу теперь. Но чего только в пьяном бреду не привидится, да? — Ага. Наверное. — Я с Намджуном вчера едва не подрался, — сообщает зачем-то Мин. Чимин ведёт бровью. — Когда я уеду, не общайся с ним, пожалуйста. Странно, что второклассник выглядит старше, чем выпускник. — Он умный, — пожимает плечами Пак. — И интересный. Юнги сжимает кулаки и уже жалеет, что озвучил свою просьбу, потому что Чим любит делать всё наоборот. Он может сдружиться с Кимом на злобу старшего. В конце концов, Мин его предал и делает это прямо сейчас. Пак выдыхает и встряхивает головой, будто пытается избавиться от навязчивых мыслей. Смотрит на стоящего в паре метрах Юнги. — Ты и правда ничего не помнишь? — ещё раз осведомляется, чтобы спокойно прожить оставшуюся жизнь. — Только как пытался уговорить столб потанцевать со мной, — смеётся Юнги. Чимин улыбается в ответ и атмосфера разряжается. Они перебирают вещи Мина. Пак выискал бейсбольную биту, и вместо помощи теперь размахивает ею, грозясь разбить что-нибудь. Юнги складывает очередную однотонную футболку и отправляет в чемодан. Смотрит на веселящегося Чимина и силится понять, что же он такого вчера мог сделать, что Пак столь долго уточнял, а помнит ли. Мин прокручивает в голове все вчерашние события, но после квартиры Хосока всё как в тумане. Чудо, что дошёл до своего дома, хотя и ошибся немного комнатами. — Ты будешь приезжать на каникулах? — интересуется раскрасневшийся и вспотевший Чимин, облокачиваясь на биту. — Наверное. — Должно быть, круто жить в столице? Ты, наверное, изменишься досконально! — Я не думаю, что что-то изменится кардинально, но рассчитываю получить хорошее образование и работу, — заверяет Юнги. Он застёгивает чемодан и оглядывает комнату – она теперь пустая. Полки, на которых остались ненужные безделушки, чистый стол, застеленная кровать превратилась в холодное пространство. Теперь и Пак это видит, а понимание, что завтра старший уедет, гнетёт. Бита падает с глухим стуком на пол. На следующее утро Чимин отказался ехать на вокзал. Он ненавидит прощания, он всё ещё не может таить странное чувство в продырявленной, кажется, груди. Мать ждёт в машине, а младший стоит около заборчика их дома и глядит на Мина снизу вверх. — Эй, только не разревись, — предупреждает Юнги. — И не собирался. — Хорошо, бунтарь, — Мин треплет густую шевелюру Чима. — Позаботься о маме, ладно? Чимин коротко кивает и кидается на Юнги, душа в объятиях. Тихо всхлипывает и мочит выступившей влагой шею. Неохотно отлепляется и вытирает потёкший нос рукавом синей толстовки. — Я не стану с Намджуном водиться, — обещает он напоследок и убегает домой прежде, чем авто тронется с места.