Photon

Чимин не сдержал слово и сейчас, глядя на циферблат смартфона, стучит пальцами по велосипедной раме, дожидаясь лучшего друга. Стоит на обочине дороги с редко проезжающими машинами, которые то и дело разгоняют пыль. Она оседает на его стареньких конверсах толстым жёлто-серым слоем. Чим хмурится, потому что снова приходится ждать слишком долго. Он вызволяет из держателя красную бутылочку и делает глоток воды, тут же отплёвываясь – тёплая. Фыркнув, Пак вздыхает и принимается рассматривать собственные пальцы, которые жутко бесят своей пухлостью, а чтобы её не было заметно, он накупил несколько металлических колец. Услышав звук, Чимин поднимает глаза на знакомый субару. Через несколько секунд авто тормозит около Пака, облокачивающегося на свой велосипед. — Что нужно делать, если один человек тратит твоё время своими опозданиями? — Чимин скрещивает ноги, оглядывая собственное отражение в стекле. Окно открывается и оттуда высовывается голова Намджуна. — Если кто-то тратит твоё время – убей его, — предлагает он. — Но ты приехал до назначенного срока и потратил своё время сам. — Значит ли это, что я должен убить самого себя? — Пак усмехается, вздёрнув бровью, на что Ким пожимает плечами и жестом приказывает поторопиться. Чимин пыхтит, складывая велик и отправляя его на раздолбанное заднее сидение Намджуна. Захлопывает и без того развалившуюся дверь и вскоре мостится на своё место. — Всё ещё считаешь хорошей идеей заниматься этим? — Нам кивает в сторону покрасневших костяшек пальцев и Чимин быстро прячет руки в рукавах толстовки, ядовито поглядывая на старшего. — Не лезь в это, хён. Просто поехали. Джун недовольно причмокивает губами и заводит мотор. Они едут по пустой трассе за городом. Вокруг лишь полупустыня, ухабистые, заросшие сорняком поля, земля которых давно не используется для посева. Редкие уродливые деревья, выжженная колючая трава и перерытые кротами тропы. Чимин добирался до нужного поворота не меньше сорока минут и ужасно устал. У него всё ещё гудят ноги и голова кружится от внезапно яркого солнца. К тому же машина Намджуна настолько шумная, что даже попытки рок-групп перепеть стучащее чудовище с треском проваливаются. Ободранное сидение и запах чипсов с сигаретами в этой дыре просто отвратителен. — Ты никогда не задумывался, чтобы избавиться от этого катафалка? — интересуется Чимин. Он выискивает сзади воду и достаёт двухлитровую бутылку минералки, радостно обнаруживая, что та прохладная. — Нет. Прекрасная машина и прослужит ещё лет тридцать. — Намджун заворачивает направо. — Кому? Сатане? — фырчит Чим, губами обхватывая горлышко и опустошая до доброй половины. У него краснеют глаза из-за пузырьков и он шмыгает носом. — Знаешь, тебе стоит подумать о чём-то более роскошном, типа немецкого «Ягуара». — Знаешь, состояние моей крошки многим лучше, чем твоё и, если будешь продолжать разрушать себя, то прослужишь не дольше, как ты выражаешься, этого катафалка. Чимин замолкает и опускает глаза. Ему бы хотелось возразить, но Намджун прав, как никто другой, и если бы старшему хоть капельку не было наплевать на Пака, то, думает он, старший обязательно бы что-нибудь предпринял, помимо колющих замечаний и извечных нравоучений. Но Намджун зачастую оказывает поддержку в других делах и вытаскивает Чимина из рутины как раз в нужный момент, когда пальцы застывают над ручкой холодильника или над домашней аптечкой. Субару выруливает к заброшенным постройкам. Здесь раньше был стационар для животных, но за ненадобностью его закрыли и теперь это место для придурковатой молодёжи. Чимину особенно нравится, потому что можно делать всё, что заблагорассудится, и никто слова не выкажет. Полу-разграбленное заведение в два этажа, с пожелтевшими стенами и обвалившейся штукатуркой. Оно медленно разрушается под натиском природы, вьюны вовсю проделывают трещины и любовно обвивают колонны, поддерживающие фасад постройки. Один парень раскрашивает голый бок стационара синим баллончиком, расписывая нечто не понятное и не красивое с таким лицом, словно творит величайшее искусство. Вся его футболка загажена в аэрозольных пятнах, а вид попросту нищенский. Из неподалёку стоящей машины наигрывает что-то похожее на бред напившихся вина музыкантов, которые вдруг решили записать демо и поделиться с миром. На капоте того автомобиля, согнув ногу в колене, раскинулся второй парень, который расписывает руками по небу, как по воображаемому холсту свои немыслимые картины. Всё это настолько странно и забавно, что Чимин застывает на месте, у выхода из салона субару. — И появившаяся чистота будет ранить, И ты никогда не получишь её незапятнанной. Когда под слоем грязи другая грязь, — цитирует лежащий на капоте брюнет, поднимается на лопатках и щурится солнцу, глядя на подошедших. Граффитист тоже оборачивается. Он трёт синюю щеку и широко лыбится. — Чёрт, что вы здесь забыли? — морщится Намджун. — Давайте, убирайтесь отсюда. — Мы хотели немного отдалиться от мира и насладиться разрушенной бренностью этого места, — говорит знаток песен. — А вы просто разрушили наше спокойствие. — Да, почему это мы должны убраться? — возмущается лохматый. — Потому что валите подальше, чёртовы хиппи, — Намджун отмахивается от подростков, как от мух, а те, переглянувшись и пожав плечами, решают всё-таки так просто сдаться. Художник кидает аэрозоли в увесистую сумку, а декламатор сползает с капота и вползает в авто. Заводит и уезжает, из окна распевая на стройных нотах: — И во все свои одинокие часы, Можешь ли ты разобраться со своим разумом, запутанным ложными воспоминаниями? Слова каким-то клеймом отпечатываются, заседают и противно скребут глотку. Чимин взглядом провожает затёртую мазду, уходящую куда-то в закат всё с той же наркоманской мелодией, а Ким чешет переносицу и облокачивается поясницей к целому боку субару. Достаёт из кармана пачку сигарет и тянет в рот. Чимин, скользнувший к старшему, пихает его в бок и хмуро глядит. — Чего тебе? — Нам ведёт бровью, смотря сверху вниз. Пак обходит стороной и становится напротив. Губы поджатые, упорство лезет из всех щелей. Он пальцами ухватывается за рубашку старшего, тянет к себе, заставляя выдохнуть вязкий дым прямо в рот. — Сдохнуть как хочу... — Чимин шепчет на грани слышимости. Сглатывает и стискивает ткань сильнее. — Попробовать. Сигареты. Дай, а? — Иди к чёрту, — говорит Джун и отшвыривает потушенный окурок в сторону здания. — И зачем тогда ты меня сюда привёз? — отступив, спрашивает Пак. Все его эмоции сменяются любопытной подозрительностью. Намджун кривит губы и жалеет, что выкинул сигарету. Он просто вспомнил прошлый раз и решил не испытывать судьбу дважды – Чимину лучше не привыкать к очередному яду для собственного тела. Он и без того ломкий, как последний кусок льда по весне. Киму действительно жаль сообщать о своих намерениях, но их мало что связывает теперь. Если в первый год с отъезда Юнги Чимин построил из себя примерного мальчика пару недель, а потом принялся бросаться из крайности в крайность, находя свою скользкую пристань около Намджуна, то теперь старшему кажется, будто он виновен в каждом обидном слове, что впитал в себя Пак из их компании. — Джун-а? — Чим зовёт тихо, с едва заметным надломом. Ким встряхивает головой, будто отделываясь от секундного оцепенения. Этот ребёнок в синей толстовке на фоне разбитых, покалеченных останков постройки, обдуваемый ветрами, делает ещё шаг назад. — Слушай, ты же в курсе, что рано или поздно... — Ты тоже уезжаешь? Как и Юнги? Вы оба просто свалите? — он загребает чёлку пятернёй и хмыкает, смотрит куда-то в сторону, ссутулившись. Сдаётся без боя, заметив единственное подтверждение в своей правоте в виде кивка Намджуна. Тот даже не пытается объясниться, а лишь вздыхает и разминает шею, глядя на грейпфрутовый закат, неумолимо приближающий к мягким сумеркам. Джун довозит Чимина до дома к часу ночи – младший попросил покатать его по обочине города. Всё, что они делали – слушали музыку и не разговаривали. Намджун выкурил ещё две сигареты, они немного потаращились на ночное небо, потому что Ким заявил, что увидит его нескоро, так как именно это и предполагает самостоятельная жизнь. Они зачастую и раньше были на этом месте: пустырь, который распускается одними лишь немного округлёнными границами впереди, где нет ничего, кроме темноты. — Когда у тебя автобус? — Завтра, — Нам ответил сразу же, останавливаясь рядом с домом Пака. — Береги себя, ладно? Чимин кивает и выбирается из салона, вызволяет складной велосипед и машет на прощание рукой. Он некоторое время стоит около короткого заборчика, вспоминая, как однажды провожал здесь и Юнги. Прошло всего два года, а кажется, что больше. Прочистив горло, Чим разворачивается на пятках и пробирается в дом. Старшая школа выжимает все соки. С самого начала слишком большой груз и предупреждения, что нужно сделать последний рывок и сдать экзамены с лучшими результатами. У Чимина голова кружится от всего заданного. У него нет никого, с кем можно было бы об этом поговорить, но Пак усердно делает все вверенные задания, спит по три часа и заедает нервы, пятнадцать минут растрачивая на очередное избавление от сытного ужина в уборной. Всё становится в разы хуже с приходом второго семестра. Бывшие приятели Надмжуна, которые неплохо знают Пака, зовут его на вечеринку по случаю зимних каникул. Эти вечеринки разносятся вплоть до всех последующих уик-эндов, несмотря на ученическую занятость. Стресс давит со всех сторон, как бомба с замедленным действием. Чимин буквально ощущает, как в некоторые моменты воздух вдруг становится дрожащим, с кончиков его пальцев рук и ног поднимается неприятная невидимая пена, вскипает и превращается в игольчатые уколы по телу. Он знает, что эта боль скорее фантомная, но от этого легче не становится. Чим по-прежнему зубрит предметы, исправляет оценки и старается, потому что обещал поступить в Сеуле. Помимо учёбы его волнует то, каким образом представать перед смеющимися над парочкой лишних кило, от которых избавиться хочется как можно скорее, друзьями. Теперь, по утрам понедельников, Чимин собирает себя заново, до выходных, рвущих нутро. Он вскрывает своих демонов, выпускает каждого поимённо, что вгрызались в глотку всю неделю, царапали стенки черепной коробки, выли хором по ночам. Чимин заливает в себя текилу, что хватает его и уносит в прострационную меланхолию, сворачивающую спазмом желудок. Его рвёт, желчь выходит горько-кислым привкусом, скрипит на зубах. Глотка раздирается от боли, губы щиплет из-за щелочи. Его коленки бьются о кафель, расходятся красными пятнами, а лицо скрывается за ободком унитаза. Чимин сползает по ледяной «ноге», ложась рядом и сворачиваясь от судорог. Он чертовски устал от своих проблем, от ежедневного изнуряющего обряда здесь, в уборной, после еды – ничего не задерживается надолго, а он не может прекратить это. Просто нет сил. Но утром понедельника Чимин в порядке. Опухлость спадает, синяки закрашиваются тональником, а губы растягиваются в очаровательной улыбке, что трещит по швам и вот-вот не выдержит напора. Чимин чувствует себя гнилым. Он не прикасается к еде, заверяя, что уже обедал. Сидит за столом, делает вид, что читает новости, и скрипит зубами, пытаясь не вдыхать аппетитный запах кофе и сдобы. Чимину тяжело, но он знает, что, попробуй немного поесть, придётся срываться вновь, а это слишком страшно. Горло все ещё саднит. Бесконечная круговерть из попыток выбрать из двух зол наименьшее: голод или избавление от еды. На его костяшках рук непроходимые мозоли от зубов, вечно сухие губы, пустой взгляд и блёклые ломкие волосы. Ему нужен доктор, помощь, но Чимин лишь отворачивается от шальной мысли, потому что признаваться страшно до тошноты. Открывать себя постороннему человеку неправильно, а родному – постыдно. Так что Чимин разлагается в собственных страхах и привычках, что медленно убивают. Он лежит в ванне, согнувшись пополам и пытается дышать глубже. Руки мелко дрожат, желудок сводит очередным спазмом и Чимин хнычет, подтягивая колени к грудной клетке. Смаргивает слёзы, жмурится и боится, что кто-то может обнаружить в подобном состоянии. Пак не знает, сколько времени прошло, как он оказался здесь – день или несколько часов, возможно, всё произошло не более секунды назад. За дверью шум, вечеринка и отголоски десятков голосов, а ему до жути плохо. Голова не соображает, она затуманена слишком большим количеством дури, которую ему впихнули приятели. Чимин пытается посчитать до ста в обратном порядке, но путается ещё на семидесяти трёх. Кто-то со смехом вваливается в ванную и замолкает, обнаруживая трясущегося Пака. Дальше он помнит: руки, цепкие пальцы по рёбрам, оставляющие синяки, мутное пространство, поглощающееся темнотой и сирену скорой помощи. Его мать стоит над кроватью. У неё бледное лицо, она одета в больничный халат. Волосы зачёсаны в упругий хвост, тонкие губы белёсые и вид у неё замешанный, строгий и одновременно тревожный. У неё в руках планшет и ручка для заполнения отчёта. Госпожа Пак на работе. Чимин попал в её смену. Он переводит взгляд с матери на свои руки – в венках цветные катетеры, а кожа болезненно бледная. Пахнет антисептиками. Этот запах Чимин ненавидит с детства, потому что он принадлежит и матери, и умирающему в палате отцу. Тот был похож на мумию с землянистым лицом, ввалившимися щеками и блёклыми глазами. В воздухе витал сладковатый запах гнили – так пахнет смерть. Зрелище не для слабонервных, вспоминая, думает Чим: все трубки, помогающие дышать и якобы жить отцу, были похожи на отдельный самостоятельный организм. Паку ещё тогда вспомнился фильм про пришельцев, которые присоединяли свои щупальца к человеческим телам и управляли ими. Отец больше не был отцом, а скорее существом, лёгкие которого надувал кислород из трубок, а питательные вещества поступали прямо в желудок. Для Чимина больничный запах равносилен именно этому и при всей слабости он желает убраться отсюда как можно быстрее. — Чиминни, почему ты ничего не рассказал? — это первое, о чём спрашивает мать. Потом Пак просит ничего не говорить Юнги, а взамен она требует полную доверенность ей и психотерапевту. Таким образом вечеринки заменяются походами в частную клинику. Из окна лечащего врача Чимина открывается живописный вид на парк и аллею, по которым бродят как не в себе пациенты. Они медленные, худые и неказистые, в своей манере напоминающие полумёртвых рыб. Среди них Чимин чувствовует себя более живым и полагает, что не должен ходить сюда, потому что есть люди, время которых он отбирает не по праву. Доктор Ким похож на кинозвезду – первое пришло в голову. У него тонкие черты лица, аккуратные кисти и острый взгляд. Он заставляет Чимина садиться напротив и задаёт кучу вопросов, вроде тех, что он чувствует после принятия еды и того, как избавился от неё. Пак, не долго думая, пожимает плечами и повторяет: «Ненависть», «Облегчение», «Сожаление». Его цикл из трёх ступеней в несколько минут. Ежедневный и неизменный до сих пор – от врачей никакого толку. Правда, теперь Чимин решает делать это по возможности реже. Как-то раз он зашёл в уборную, где, к своему удивлению, обнаруживает девушку. Та стоит напротив умывальника и отрешённо поласкает покрасневшие руки. Она поворачивается и с пассивным любопытством глядит на Пака, выключив краник. — Женский туалет был занят, — говорит девушка. На ней подобие платья, что держится буквально на костях. Тонкая, словно тросточка. Слишком большая голова для истощённого тела, жидкие короткие волосы, падающие на острое лицо. Она безумно улыбается и подходит ближе. От неё неприятно пахнет. Девушка ухмыляется потрескавшимися губами: — Ты ведь никому не раскроешь нашу тайну? Она смеётся и просит Пака посмотреть, нет ли кого поблизости за дверью, а потом, без благодарностей, обходит его, касаясь подбородка подушечками, и выскальзывает наружу. Мими, так она попросила себя называть, хотя Чимин уверен, что её имя наглая выдумка, стала частым собеседником. Пак выходит из кабинета доктора Кима после очередного отчёта, держа в руках записную книжку – краткий экскурс всех его согрешений. Мозгоправ посоветовал Чимину завести дневник с описью всех самых мрачных мыслей, но проблема в том, что Пак не может признаться в них даже самому себе. Поэтому доктор Ким крайне недоволен, когда Чим раскрывает наполовину пустые страницы и прочитывает вслух ироничным тоном, что с ним всё в порядке и он больше не блюёт. На самом деле он врёт, но Мими, встречающая его около аллеи, сидя на одной из дальних лавок говорит, что все лгут и что это в порядке вещей. У неё на руке пластиковый браслет с номерком, она зачастую шутит, что такие же используют в моргах. Ещё её кисти почти всегда закрыты и лишь однажды Чимин заметил серебристые полосы тонких шрамиков на белой коже. Ничего не сказал, потому что Мими всё равно бы отмахнулась. У неё привычка заправлять прядь тонких тёмных волос за ухо, но потом те снова паутиной соскальзывают на лицо, закрывая профиль, и пока Мими говорит, Чимин не может видеть её. — Ты читал когда-нибудь Паланика? — спросила как-то она. — У него есть занимательная книжица «Проклятье». Знаешь, там ад расписан по сатиристическому принципу, что, мол, он состоит из наших собственных отходов и там даже есть Река Спермы, но это, конечно же, всё фу для моралфагов и людей, которым нравятся больше Бронте или Хелприн. Так вот, он точно описал, что ад может показаться одним большим и ностальгическим приступом дежа-вю. — Мими сделала паузу, словно обдумывая свои последующие слова. — Ад для каждого свой. Одни уверены в котлах, где варятся души грешников и черти тычут в них трезубцами, а для других это очередь к кассе в Чёрную Пятницу. Возможно, вторые точнее определяют это понятие. Она заправила прядь за ухо, а потом добавила: — Для меня ад – это ни что иное, как повторяющиеся действия с точностью да наоборот, — волосы Мими вновь закрыли её лицо, но она повернулась и взглянула на Пака своим сумасшедшим взглядом. — Я сейчас на жидком питании. Знаешь, что это значит? Что-то вроде глумливого наказания: раньше я вызывала рвоту, а теперь запихиваю её обратно. Омерзительно. Вот что я называю адом. Пак смотрит перед собой и пытается разобраться с вопросами, но не ловит основной мысли. Он даже не понимает, что именно должен выбрать. Буквы плавятся, разваливаются на отдельные составляющие, словно при дислексии, в голове гудит, общая слабость валится липким слоем поверх Чимина, распластывая его по поверхности стола. Побочные венлафаксина проявляются как нельзя некстати. Пак старается сосредоточиться, но в итоге дрожащими пальцами жмёт на карандаш слишком сильно и тот ломается, а ему хочется скорее свалить из душного кабинета. Это последний годовой тест, к которому Чимин готовился несколько месяцев, но один приступ и больница перечеркнули всю проделанную работу. Пак ничего не помнит. Ответы ворочаются червями, задевают извилины, но сигналы не поступают, сколько бы он ни тёр виски и ни жмурился – ничего. Мрак. Пустой звон в черепной коробке, и Чим сравнивает мозг с тофу, плавающим в пробирке. На переносице и под губой капельки пота, руки липкие и бросает то в холод, то в жар. Чимин разминает оледенелые пальцы, шею. Спинка стула давит в позвоночник, левая нога затекает, начиная отдавать покалыванием в ступах. Пак ударяет пяткой по полу несколько раз, пока смотрящий не обратит на него внимания, грозно глянув и призывая к тишине. Желудок скручивается в спазме, и Чим добивает последние три вопроса, хватает бланк и буквально подскакивает с места, кладя листок на стол и выметаясь из кабинета. Удары его шагов отдаются точно молот о наковальню, заглушает и путает. Очертания плывут, коридор будто удлиняется в несколько раз, и до уборной теперь не пару метров, а целая миля. И всё же её удаётся преодолеть. Чимин судорожно включает краник и опускает голову под холодную воду, позволяя струям проникнуть под липнущую от пота рубашку, попасть в глаза и рот. Он отрывается от умывальника и переводит дыхание, жадно хватая кислород. Придерживается углов керамики, чтобы не упасть, мельком поглядывая в зеркало. Смаргивает влагу и, встряхнув мокрой чёлкой, разгибается, чтобы выйти вон. Чимин уверен, что не сдал. Провалился, и теперь будущее светит ярким «Ничем», но отчего-то совсем не страшно. Пассивная тревога пробивается сквозь толстый купол, выстроенный успокоительными. Любая одержимость спала, потому что, кажется, Пак с утра переборщил с дозой. Он припоминает, что вытряхнул на ладонь слишком много капсул и запил водой из-под крана. Матери не было дома, так что беспокоиться насчёт завтрака не пришлось. Часть приготовленных овощей он выложил в полиэтиленовый пакетик и выкинул в соседский мусорный контейнер. Лекарства от реальности – так называла Мими все антидепрессанты. Она глотала прозак вместо завтрака. Врачи его, как правило, не выписывают, и за этим в клинике тщательно следят, но Мими сказала, что у неё есть приятель, и, если Чимину понадобится что-нибудь подобное, ему нужно лишь шепнуть. Паку прозак понадобился после третьей недели знакомства с Мими. Он пинает баночку пепси и та врезается с жестяным стуком в кирпичную кладку старого здания. Вдоль по улице нужно подниматься. Домишки, склеенные между собой, представляют картину декаданса молодёжи: граффити поверх кино-афиш, одно на другом, стирают друг друга и соперничают новыми стилями и слоями аэрозольной краски. Кто-то пишет оскорбления, но их затирают песенными фразочками и названиями групп, а тех снова покрывают ругательствами – бесконечность. Женщина вылизывает ярко-розовое мороженое с чересчур блаженным видом. Чимин проходит под пристальным взглядом уродливого лупоглазого чудовища, ёжится, потому что тот будто бы ловит каждое его движение и усмехается краешком мясистых губ. Он напоминает какого-то политика, но Пак не уверен до конца. Синие двери с листовками точно ведут в старый кинотеатр, где порой крутят мрачные короткометражки. Чимин там был лишь один раз. Мими как раз получила выходные и должна была провести их дома, но вместо этого позвала Пака поглядеть «нечто очень выдающееся. Держи челюсти и бумажный пакетик при себе!» — предупредила она, подталкивая Чима к входу. Их встретил издалека знакомый персонаж чиминового прошлого. Брюнет, весь в чёрном, напоминающий одного из героев книг По или самого Ворона, но точно нечто готическое. Он кивнул Мими и удалился, а через несколько минут заработал прожектор и экран осветился чёрно-белой историей вульгарного и эпатажного Сальвадора Дали. «Андалузского пса» Чимин запомнил надолго. Из-за поворота выходит Фея. Именно он доставлял Мими и позже Чимину антидепрессанты и лёгкие наркотики – что пожелаешь. У него небрежная походка, улыбчивое лицо, рубашка в аэрозольной краске и за спиной увесистый рюкзак; лохматые волосы выкрашены в грязно-розовый. Тэхён машет рукой, заметив Чимина и тот отвечает замедленно, потому что до сих пор прибывал в своих мыслях. — Хреново выглядишь, — говорит Тэ. Чим хмыкает. — Хочешь на сеанс воображариума? — Я смотрел его на позапрошлой неделе, — сообщает Пак. Ким оглядывается по сторонам, вплотную становится к Чимину и обхватывает острыми пальцами его локоть, подталкивая к дверям кинотеатра. Он дышит над ухом, будучи долговязым и немного неуклюжим, едва не спотыкаясь о незначительную кочку, когда заговорщицки бормочет: — Это другой воображариум. Тебе понравится. Ты перестанешь быть грустным, обещаю. Тот самый Ворон, который на самом деле Чон Чонгук, сын владельца кинотеатра, отпирает двери, стуча засовом, недовольно оглядывает обоих. Чимин не первый раз замечает неприязнь к любому существу, что может как-то заинтересовать Тэхёна. В этот раз на Гуке мешковатая толстовка не по погоде, но внутри зала оказывается в разы прохладнее, чем на обожжённой солнечным маревом улице. Чонгук бледный, в отличие от медового Тэхёна. Он явно редко выбирается наружу, предполагает Пак. — Не думал, что ты сунешься сюда после смерти Мими, — будничным тоном произносит Чон, ведя вдоль рядов к середине, потому что вид оттуда лучше и всегда можно закинуть ноги на впереди стоящие кресла. Чимин замыкает где-то на слове «смерть», недоверчиво смотрит на преспокойного Чонгука. Тэхён рядом даёт о себе знать вопросом, нет ли у Гука поп-корна, потому что он жуть как голоден. — Еда взамен волшебной пыльцы, а? — Тэ подмигивает. Поэтому Мими называла его Феей – «Торговец наркотиками» Ким не воспринимает ровным счётом никак. Говорит, что дарит не смерть, а волшебство. По мнению Чимина глупость несусветная, но в споры вступать бесполезно. — Продешевил, — хмыкает Чонгук, но когда уходит включить кино и возвращается, приносит поп-корн, чипсы и холодное пиво. Никакого фильма – фракталы на белом полотне, – гипнотизируют, вовлекают в кружащие горло движения и перетекания. Заманивают своей бесконечностью, что ни моргать, ни дышать не хочется. Изображение плывёт вперёд, показывает новые грани. Музыка незамысловатая, с повторяющимся ритмом, но она гармонично дополняет своей ирреальностью. Тэхён добавляет что-то в пиво и протягивает сначала Гуку, потом Чимину. Сила пенится из-под кончиков пальцев, губы растягиваются в улыбке. Все чувства обостряются и Паку думается, что он способен на что угодно. Может сигануть с крыши и взлететь. Фракталы выходят за пределы экрана, голова кружится сильнее, смех Тэхёна басит слева от него и везде, всюду, разносится их разговорами. Чимин тоже принимает участие, только ему кажется, что это говорит внутренний голос, потому что в реальный Пак Чимин не может высказываться столь красноречиво. Он говорит: — Наша индивидуальность – это слияние тысяч и миллионов других людей, ещё с самого первого истока, когда мы были мельче, чем клетка. Так что, по сути, мы – пласты чужих желаний и навязывания. Самый примитивный пример – наши родители. Мы продолжаем своё существование лишь по причине продолжения рода. Никакого смысла, кроме как размножаться, не несёт большинство живых существ. Дело даже не в разуме, а в клетках, это же простая биология. Можно даже посчитать, что теория множества жизней правдива, потому что клетки передают свой генетический код из поколения в поколение, а значит, и часть тебя. Тэхён даёт марку. Чимин кладёт на язык и продолжает: — Мои мысли, слова и действия – не мои вовсе. Они все принадлежат людям, которые когда-либо были со мной, так или иначе, в виде книг, фильмов и реально существующих. Вся моя философия – пустышка, все знания обезличены скопищем мудрёных, вычитанных давно книг и я не представляю собой ничего интересного. Такой гнусный лжец, понимаете? Единственное, что я делаю хорошо – лгу. Я патологический лжец. Мы все. Я провалил экзамены, и моё будущее такое же мутное, как осадок кофе в чашке, а мне наплевать! — Какой толк в будущем вообще? Я имею в виду, все так погрязли в поисках смысла, — к разговору подключается опьянённый, ворочающий языком, как отдельной частью тела, пытаясь с ним справиться, Чонгук. — Жизнь не имеет смысла. Всё, что происходит – цепочка событий, якобы ведущая к тому или иному случаю, всего лишь череда совпадений, скреплённая человеческим разумом. Люди любят себя накручивать вымышленными иллюзиями, что всё не просто так. Лепить из ничего, подстраивать под себя факты и довольствоваться решением. Нет никакого смысла, и конец всех ждёт одинаковый. — О, звучит как тост! — хохочет Тэхён, достаёт ещё своей волшебной пыльцы и делится. Когда приходят результаты тестирования, то удивляется лишь мать. Она ошарашенно смотрит на Чимина, который и плечом не ведёт. Госпожа Пак ничего сказать не может – у сына изнурённый отрешённый вид, на нём лица нет, кожа сухая, в цвет полотна, под глазами залегли синяки. Весь он сам, будто высосали краски, оставляя вот такое блёклое создание. Доктор Ким теперь приезжает к ним на дом. Проводит беседы, которые Чимин описал бы, как совершенно бестолковые. Он отвечает на автопилоте. Так прошло около полугода. Редкие прогулки по ночам с Чонгуком и Тэхёном, кино и лёгкие наркотики. Беспокойная госпожа Пак, психотерапевт, задающий бессмысленные вопросы. — Как думаете, доктор Ким, есть ли у нас выбор, кем быть? — спрашивает Пак. — Конечно, есть. Его можно найти всегда, даже бездействие считается выбором. — Мнит из себя мудрого взрослого, не больше. Чимин думает, что доктор Ким умеет лишь задавать вопросы, а не давать на них ответы. Ноги соскальзывают на пол с дивана и Пак подаётся корпусом вперёд. — Тогда могу ли я считать, что всё здесь происходящее на самом деле мешает мне быть собой? — Нет, моя задача помочь тебе найти истинного себя, а не того болезненного человечка, что сидит у тебя в голове. После сеанса Чимин запирается в своей комнате и прячется под ворохом одеял. Он размышляет над словами, переваривает и переворачивает их, рассматривая со всех сторон. И, чем больше думает, тем больше запутывается, теряет нить, а та промелькает мимо вытянутых пальцев и исчезает в темноте. Пака отвлекает сообщение Тэхёна, которое заставляет одеться, прихватить мобильник и деньги, выбравшись через окно наружу. Чим трусцой добирается до автобусной остановки, накинув капюшон на голову. Октябрьский ветер пробирается под одежду, Чимин хлюпает носом, но упорно ждёт свой рейс, отправляя сообщение Намджуну. В 10:35 подходит автобус и Пак уезжает в Сеул.