Photon

Намджун греет руки о кружку. Он сидит в углу, рядом покоится громоздкий рюкзак. Одежда непривычно строгая: коричневый джемпер на белую, выглядывающую из-под выреза рубашку. Очки в чёрной оправе превращают Нама скорее в молодого преподавателя, нежели в студента. Мягкий свет заведения одаривает спокойствием и обдаёт теплом. Чимин, помедлив, делает шаг вперёд и вскоре усаживается напротив Нама. — Давно не виделись, — Ким улыбается. Глубокие ямочки на щеках и сузившиеся до полумесяцев глаза внушают привычный уют. Чимин расслабляется, пока Намджун делает заказ у подошедшей официантки. Он берёт ещё два мате и десерты. — Как Кафка? — интересуется Чимин. — Он стал больше и наглее. А ещё смотрит так пристально – не всем людям дано… — Намджун отвлекается и роется в телефоне, показывая фото чёрного кота с разорванной газетой под собой. — Ненавидит новости. — Знал, что не отдашь его, — издевательски тянет Чимин и хихикает. Его глаза начинают блестеть и Ким засматривается, поджимая губы. — Нравится тебе всем помогать, а с первого взгляда раньше и не видно было. Знаешь, эти выбеленные волосы… — Всё-всё, замолчи! — смеётся Намджун, убирая телефон. — Выглядишь уставшим. — Да, пытаюсь освоить весь данный профессорами материал. Не хочу налажать в этот раз, — Пак усмехается и пожимает плечами, но Джуну не смешно. Он действительно ещё больше осунулся, ссутулился и уменьшился в размерах. Бледная кожа с испариной на лбу, тусклые волосы, сухие губы – Чимин напоминает собственное отражение в грязной воде. Он даже не замечает, что люди порой косятся в его сторону с жалостью и испугом. Официантка приносит заказ и Чимин смотрит на пирожное с отвращением, беря только кружку. Намджун замечает это и хмурится. — Ты ведь не ел сегодня, — не спрашивает, констатирует он. — Ну, это невозможно – не есть, — раздражённо фырчит Пак. Смена настроения, и в долю секунды Чимин уже не славный улыбающийся паренёк, говорящий о котах и профессорах. — Кафе. Они везде. Ты замечал? — он подтаскивает к себе салфетку и сгибает её в простенький оригами. Он знает, что Намджун наблюдает, но это никак не напрягает. Намджун никогда не напрягал, разве что раздражал, однако из-за благих побуждений. Чимин это всегда знал, продолжая порой злиться. Наверное, за последнее время он злился слишком часто. На себя, на Юнги, на Сокджина и даже Дживона. Когда небольшой аккуратный журавлик опускается на крышку стола, Чимин поднимает глаза и встречается с намджуновыми. Тот всё это время ожидал продолжения фразы. Выдохнув, он поясняет: — Понимаешь, они везде. Лотки с уличной едой, кафе, закусочные, рестораны, пивные – всё это на одной улице! Подряд! Пока я шёл, насчитал три ресторана, шесть лотков и пять кафе по обе стороны. Мимо меня прошло двадцать девять жующих мужчин и женщин, трое из них капнули себе на одежду и не заметили. У нас теперь это как условный рефлекс: идёшь куда-то – ешь, делаешь что-то – ешь, нечего делать – тоже ешь! Мы помешаны на еде, без неё начинается паника. Это наркомания, это хуже наркомании. Только более медленная. Ешь и жиреешь. Покупаешь средства для похудения, вкладывая миллионы в индустрию красоты, когда мог бы на эти же деньги попутешествовать или потратить на что-нибудь действительно важное! Но нет, рефлексы говорят: ешь. И ты слушаешься, — Чимин выдыхает. Он раскрасневшийся, на него таращатся ближайшие соседи. У Намджуна жалостливое уставшее лицо: Пак не в порядке. Снова. Ничего не работает, его мысли не меняются – Чимин не прикасается к десерту и, уставившись на него, пытается отдышаться после длинной тирады. — Тебе нужна помощь, — повторяет в сотый раз Намджун. Чимин прикрывает глаза и облокачивается на спинку диванчика. — Я знаю. Всё становится ещё хуже, — бормочет Пак. — Мои волосы выпадают. Юнги беспокоится, а я чувствую себя виноватым, и всё становится только хуже. Просто ужасно. — Ты не собираешься ничего предпринимать? Ну же, ты знаешь, что делать, — Намджун машинально накрывает руки Чимина своими. Тёплые ладони непривычно обжигают; холодные кости едва ли не вспарывают кожу. — Ни черта не получается. Я пытаюсь, честно пытаюсь, и Юнги пытается, но у нас ничего не выходит. Я думал, что с ним получится, но ошибся, — глаза Чимина уже на мокром месте. Ему наплевать, что вокруг люди – он концентрируется на тепле Намджуна и своих мыслях, гнивших долгое время внутри. — Может, я просто безнадёжен? — Ты всё ещё жив, значит, надежда есть, да? — Намджун слишком мягкий. Из-за него Чимину хочется разреветься, но он сохраняет мнимое спокойствие и облизывает губы. — Юнги тяжело со мной. Я смотрю на него каждый день, и он становится всё более уставшим. Не замечает мелочи в своей работе, забывает что-то, носится со мной и расспрашивает, как я. Он вянет, а я хочу, чтобы из нас двоих полноценно жил хотя бы он. — К чему ты клонишь? — Намджун напрягается и Чимин смотрит в упор, твёрдо и решительно заявляя: — Я хочу… вылечиться, чтобы больше не предоставлять никому неудобств. Если не получится… я не знаю, что будет, если снова не выйдет, — он выдавливает полуулыбку и пару раз легонько постукивает по ребру намджуновой руки. Чимин лжёт. Намджун знает, что Чимин лжёт о своём неведении будущего, потому что там горит лишь одно слово белым в конце тоннеля: «СМЕРТЬ». Задача Чимина повернуть в другую сторону, пока не стало слишком поздно. Чимин долго размышлял насчёт своего решения. Наверное, слишком долго. Последней каплей или намёком стала та самая жёлтая папка, выскользнувшая из рук. В ней Чимин и обнаружил кое-что, что навело его на мысль избавиться от проблем одним разом. Он всё ещё боится, но Юнги, сколько бы Пак не уверял себя в обратном, не сможет справиться и поставить его на путь истинный. То, что любовь или что бы то ни было, исцеляет – ложь, когда дело доходит до реальности. Намджунова радость чувствуется в сжатии чиминовых кистей. Он почти улыбается и смотрит сверху вниз с толикой той самой заботы, по которой скучал Чимин. Она редко выходила наружу, скрывалась между вопросами о самочувствии и жёстких выговоров, но теперь настолько явная, что Пак едва не растекается по диванчику от усталости в сторону плеча Кима. — Постарайся в этот раз как следует, — выдыхает Намджун в макушку Чимина. Проходит всего несколько минут, как их отвлекает полифония. Время уже около полуночи, а потому, думает Чимин, Юнги волнуется. Однако тот сообщает, что у него срочное дежурство и чтобы Пак не сидел допоздна. Слышавший это Намджун не сразу, но, собравшись, предлагает Чимину не оставаться сегодня одному. — Идём ко мне? Тебе нужно всё обдумать и я не хочу, чтобы ты занимался этим в одиночестве. — Пак поднимает глаза, но вид совсем не удивлённый, а принимающий. — Можешь собираться, я пока оплачу. Намджуну бы перестать спасать этого мальчишку, оборвать связи и забыть, но, возможно, он слишком слаб для этого. Ким не может бросить трубку, не может игнорировать сообщения, не может покинуть беспомощного и наглого Чимина, настолько слепого и глухого внутренне, что ничего не остаётся, кроме как кричать. Кричать или безмолвно подставлять плечо, когда тому снова плохо. Намджун взглядом провожает сутулую спину в нелепо висящей на ней куртке, и вздыхает. Он опускает глаза на журавлика Чимина и подбирает его, вертя между пальцами хрупкое создание. Смять – ничего не стоит, но Джун бережно опускает его обратно и идёт следом за Паком, оплатив счёт. Чимину стало спокойнее, как он выплеснул накопившееся наружу, поделился и был принят. Получив одобрение на свои действия, он даже почувствовал некое вдохновение и прилив сил, будто всё действительно будет в порядке. У него ведь всегда есть шанс, пока он ещё дышит, есть надежда на исцеление. Взбодрившись этой идеей, Чимин поднимает голову, несмотря на мокрый февральский ветер. Вскоре запахнет весной и обновлениями, и ему тоже пора что-то менять. Не ради себя, так для других. Чимин слишком долго был эгоистичен в своих стремлениях. Говоря об окружении, Чимину в большей степени повезло с реакцией родителей, нежели Мими. Она рассказывала, что её мать перестала общаться с ней после открытия расстройства. Рано или поздно все узнают о проблеме, сколько ни пытайся её запрятать. Если не задушить в себе на первых порах – ничего не выйдет и потом, вплоть до посторонней помощи, и то не всегда. Но больше всего Чимин ценит, хоть и незаметно для остальных, именно поддержку со стороны Юнги и Намджуна. Возможно, второго даже больше. Когда Пак выслушивал или читал какие-то комментарии на определённых форумах, ему становилось только хуже. В разы, ведь там писалось, что это позор, пик настоящего идиотизма не знающей чем себя занять молодёжи. Высказывания были чересчур жёсткими и циничными, разящими непониманием, что некоторые вещи невозможно перебороть, томясь в собственном аду в одиночку. Чимин был готов к этому, он долгое время жался в углу и стыдился любого вида своей деятельности, что связана с едой, будь то обсуждение блюд, его пристрастий и привычек. Мими говорила, что она всегда пускала в ход своё воображение, общаясь с новыми людьми в чатах. Там она была здоровой, любящей любую пищу девушкой, которая едва ли не поклонялась сытости. Она перечисляла всё, что хотела бы съесть и как именно, где и с кем. Мими отключалась в подобные мгновения от реальности и прибывала во вселенной, где организм не стал бы отторгать не только яблоко, но даже бургер или пиццу. — Автобус или такси? — сбоку голос Намджуна и Чимин, не поворачиваясь, выбирает первое. Возможно, это эгоистично со стороны Пака так поступать с Юнги и Намом, но он действует вопреки приказам бессознательного – шёпот того велит совсем иное и страшное. Чимину остаётся цепляться за подставляемые плечи и держаться за них из последних сил. Они молчат вплоть до прибытия в неизменную квартиру Намджуна. Старший включает свет и стягивает ботинки. Из-за угла показывается любопытная глазастая мордашка. Кафка не решается выйти к хозяину, косясь на раздевающегося Чимина. — Он не особо социальный, — поясняет Джун, улыбаясь, смотря на кота. — А ведь должен быть благодарен, что я услышал его, — с укоризной бормочет Чимин, на что получает протяжное «мяу» и уход чёрного негодяя с глаз долой. Намджун покашливает, скрывая смешок. Он сообщает, что Пак может принять ванну: — Чистая одежда в шкафу, я поставлю чай. Недолгие минуты Чимин проводит в тишине. Не спеша, он растирает замёрзшие руки мочалкой, стоит под горячим душем и пытается ни о чём не думать. Свист чайника приводит его в чувства и Чимин выключает кран, быстро обтираясь и накидывая чёрную футболку. Она пахнет Намджуном и Пак зависает на секунду, ощупывая подушечками мягкую ткань. До сего момента он не думал, как сильно скучает по такой когда-то обыденной мелочи, как присутствие Джуна в его жизни. Когда он выходит из ванной, тот сидит на диване, вытянув ноги и гладя урчащего кота. Намджун застывает. Он рассматривает стоящего в его футболке Чимина, настолько хрупкого, что складывается впечатление, что его можно поломать – так просто, как веточку. Пак смущается под пристальным взглядом, поджимает губы и подходит к нему, садясь чуть поодаль. Он много молчит, теребя края футболки. За это время волосы успевают почти высохнуть, а Кафка засыпает, перестав мурчать. Намджун протяжно вздыхает и медленно выпускает из лёгких воздух. Он ждёт, что Чимин сам развяжет разговор, но тот слишком зациклен на ткани. — Ты когда-нибудь задумывался, почему люди верят в Бога? — в конце концов, спрашивает Нам. Пак медленно качает головой, так что он продолжает: — Большей части, подспудно, нужно кого-то любить. Отдавать всего себя, выжимать все соки за-ради одного единственного существа. Фактически, Бог – это олицетворение гарантии, что они не будут преданны им. Он не изменит, не уйдёт и точно не умрёт, к тому же к нему можно обратиться за помощью. Бог не даёт ответов, но дарует успокоение. Помнишь, что писал на этот счёт Соломон, проводя параллель с облегчением у человека депрессий? Что нам нужно кого-то любить: другое существо, себя или Бога. — Поэтому человек обожествляет того, в кого влюбляется? — неуверенно предполагает Чимин. Намджун почти соглашается, но ему нужно подвести разговор в немного иное русло и потому он говорит: — Поэтому человек уверяет себя в любви к тому, кто предлагает ему помощь. Пак хмурится и поворачивается к Джуну. Он понимает скрытый посыл диалога и почти не хочет опровергать, потому что сам часто размышлял на сей счёт: почему он так цепляется за Юнги. Причины всегда были открыты, но их совершенно не хочется замечать, тем более сейчас, когда они с Мином перешили почти все расчерченные обществом границы. Если он сделает шаг в другую сторону, то разрушит абсолютно всё вокруг. — Посмотри на меня, — рывком, Намджун обхватывает щёки Чимина ладонями и не позволяет отвернуться. — Ты должен решить всё прямо сейчас, хорошо? Ты должен, просто обязан ответить на свои собственные вопросы и пойти на поправку. Я слишком долго бездействовал, но теперь использую все силы, чтобы помочь тебе, глупому-глупому ребёнку. Не смей отказываться, потому что это будет означать, что ты сдался. И ты умрёшь, ты ведь знаешь это, чёрт возьми, что это тебя убьёт. Чимин жмурится и Намджун отпускает, всего на секунду, после которой прижимает к себе несопротивляющееся тело. Пак горячо дышит в рубашку, не пытаясь отдалиться. Кафка, до этого сидящий на коленях Кима, напористо силится обратить внимание хозяина на себя, но сдаётся и мостится между обоими, сворачиваясь в клубок. Чимин сипло смеётся, шмыгая носом. Он осторожно опускает ладонь на кота и гладит того по мягкому животу. Всё, что он делал когда-либо – причиняет людям вокруг неудобство. Чимин застрял в вакууме собственного эгоцентризма, в охапке расстройств и желании найти в этом то ли выход, то ли небольшой угол с возможностью вздохнуть свободнее. Обнимающий Намджун дарит спокойствие, сравнимое со смирением. Чимин расслабляется и его плечи безвольно опускаются. В его голове, удовлетворённый покорностью голос отходит в темноту, оставляя Пака насладиться чужой близостью. В жёлтой папке был клиент, который больше не нуждается в лечении, потому что он решил проблему кардинально – избавился от самого источника – от себя.