Photon

Наблюдать за кем-то исподтишка для Чимина почти привычное дело, и сейчас, держа ручку над листком бумаги, он почти прожигает чужую макушку взглядом. Квон Дживон, усердно выводящий буквы под диктовку профессора, ничего не замечает вокруг себя. Его спина и плечи напряжены под толстым слоем серой одежды, засаленные волосы блестят под светом флюоресцентной лампы, а ближайший сосед отсел за добрый метр, лишь бы не сталкиваться со странным парнем. Чимин знаком с ним заочно, благодаря утренней встрече в офисе Сокджина, где теперь работает Пак. И хотя он не был в восторге от затеи Юнги хоть как-то соприкасаться со сферой психологии, Чимин оставил идею сопротивляться поднявшемуся норову старшего. Как и обещал, Юнги звонит час в час каждые два и требует полной отчётности. В психушке было не лучше, но Чимин признаёт, что повышенная слежка даже нравится в каком-то смысле. Диагноз Квон Дживона – ПТСР, а у Пака не было времени, чтобы подробнее изучить эту проблему. Он просмотрел лишь пару статей о триггерах и низкой возможности предупреждать их. Чимин машинально сравнил это с КП, зажмурился и дал себе слово не проводить параллелей и не вспоминать о худшем периоде своей жизни. — Что же такое идеал на самом деле? — спрашивает профессор. Будущие студенты задирают головы, отрываясь от конспектов так же, как и Чимин. Мужчина переключает кадры на прожекторе и на экране, один за другим, появляются снимки и картины с людьми разных эпох и народностей. — Что такое для вас уродство и красота? — Страшила везде страшила, разве нет? — усмехается кто-то из аудитории, получая грузный взгляд в ответ. Чимин не смеет открыть рот – он думает. Рисует в голове, по большей части машинально то, что ему кажется более привлекательным. Выходит мутно, словно кто-то руками размазал маслянистые краски по стеклу, а отдельные острые линии и тёмные пятна ни о чём не говорят. — Бону, ты идиот, — иронично выдаёт Дживон, переводя на себя всеобщее внимание. — Всё дело в восприятии. Если общество считает что-то уродством, оно таким и будет. Если же принять свои недостатки, то они перестанут таковыми являться. — Вот почему ты не моешь голову? — пытается съязвить Бону, залитый от гнева краской. — Тебе следует скрывать свою глупость за молчанием, Бону, — пресекает дальнейшие выпады профессор и одобрительно кивает Дживону. — Это правда, что на данный момент мода, некое сообщество далеко не самых лучших личностей, культивирует уродство тела. Культивирует кости и бледность, модную одежду, кофе и сигареты. Сейчас, если хотя бы заглянуть в интернет, то всюду культы психических отклонений, вина, таблеток. Смерти и забвения. Это романтизируется, никто не говорит об обратной стороне, о выпавших зубах и растерянных волосах – культ внешней оболочки существ, похожих на персонажей из цирка уродцев. Ваша задача – не попасться в капкан.  Чимин отмывает руки от чернильных пятен. Напротив зеркало и там его собственное лицо, на которое совсем не хочется смотреть. После тяжёлого дня, окончание вечера должно сулить хороший сон и желание идти домой, но ни того, ни другого не хочется. Из мыслей Чимина выводит вибрация, он опускает краник, вытирает руки о брюки и отвечает на звонок. — Занятия только закончились, скоро буду, — на автопилоте отвечает Пак. Юнги на другом конце просит быть осторожным и не проспать нужную остановку, как это случилось пару дней назад. Чимин ловит слабый оскал в зазеркалье, и выражение почти готово злорадно подмигнуть, но он останавливает то существо, отворачиваясь. — Я заведу будильник, хён. Больше никаких проблем, честное слово! Нажав на отбой, Чимин свободно выдыхает и разворачивается на пятках к двери, как едва не сталкивается носом к носу с Дживоном. — Дома никто не ждёт? — спрашивает он, ставя Чимина в замешательство. Уловив настроение, Квон кривит губы и стучит по несуществующим наручным часам: — Уже почти одиннадцать, а ты не торопишься. — Я тороплюсь. — Оно и видно, — фыркает Дживон. Он расстёгивает свою сумку и достаёт маленький пластиковый пузырёк. Чимин не понаслышке знаком с подобными предметами. Догадка подтверждается уже через секунду, когда Дживон вытряхивает на ладонь приличную порцию пилюль и закидывает их в рот, запивая прямо из-под крана. — Как тебя занесло к Джину? Ты не выглядишь слишком умным. — Дело в восприятии, а? — вздёргивает плечами Чимин. — Не думал, что ты судишь людей по внешности. — Нет, не по внешности, а скорее по общему впечатлению, — поясняет Дживон. Пак хмыкает и всё-таки выходит из уборной, но Дживон нагоняет его на выходе из здания. Чересчур напыщенный для психа, думает Чимин, а потом сам же ругает себя за эту мысль – в конце концов, он не лучше. На улице уже темно и неоновые вывески пестрят яркой рекламой и красивыми, подкорректированными хирургами или фотошопом лицами. Квон шаркает подошвой об асфальт рядом с Чимином. — Какой у тебя диагноз? — спрашивает он, однако получив очередную порцию игнорирования, всё равно не унимается. — Ты ведь знаешь мой, можешь быть откровенен, иначе не честно получается. — Я думал, тебе не нравится общаться с людьми. — Чимин поворачивает направо, к автобусной остановке. — Да, но мы из одной лодки, а? — вздёргивает плечами Дживон и чешет засаленную макушку. — Расскажешь? Нам обоим это нужно. Пак щурится расслабленному положению Квона, открывает рот и почти готов что-то сказать, как подходит нужный автобус, Чимин срывается с места, запрыгивая в открытые двери. Он свободно выдыхает, прижимаясь спиной к железной стенке и прикрывая глаза. Ещё этого не хватало – рассказывать кому-то. Какому-то парню, которого Чимин едва ли знает, к тому же тот действительно раздражает своей надменностью и грязными волосами. Пак зевает и морщит носом, удобнее располагаясь в небольшом пространстве между остальными стоящими и включает музыку. Чимин не видел Тэхёна больше недели, тот не звонил и не надоедал издёвками, каковы пайки в психушке и не подцепил ли Пак чего похуже булимии. Он с похвальным терпением отвечал, что всё прекрасно, а еда настолько отвратительна, что уходит в унитаз сама. Почему-то именно Тэ говорить об этом было не стыдно, но последний раз, перед тем, как исчезнуть, Ким попросил Чимина не думать, что их тело не отплатит той же монетой. Он попросил перестать строить из себя психа и принять помощь, скинув звонок, не желая слушать расспросы. Странное поведение приятеля озадачило Пака. Он пялился на трубку, пока в застеклённую будку не забарабанил следующий по очереди, вопя, что время идёт слишком быстро, а его ни у кого не осталось. До конца недели Чимина обременяли нудные разговоры на терапиях, монотонное бормотание соседа по вечерам – он говорил что-то о квантовой механике и был, в общем-то, умным парнем, не считая склонности к самоистязанию. Его руки были перевязаны свежими бинтами, а лицо располосовано глупой, острой улыбкой. — Фотоны могут выполнять свойства и частицы и волны, забавно, да? — отрешённо, ни к кому конкретно не обращаясь, произнёс сосед. Чимин, оторвавшись от выданной книжки, направленной на позитивизм, посмотрел на парня. — Я сказал сестре, что это называется дуализмом, а она сказала, что это ужасно, что фотон не может решить, что ему подходит больше. Я ударил её, потому что это неправильно, так думать о механике – это наука, а наука должна быть точной. Из-за таких, как она, подумал я тогда, нас окружает хаос! Я ударил её, а потом она заплакала, и я должен был наказать себя, так что я выбежал на кухню и схватил кастрюлю с плиты. Это помогло – я больше не чувствовал вины, потому что боль исцеляет. Сосед пожал плечами и упал спиной на койку, свесив ноги. Он не обременял Чимина отвечать на свои излияния, что несомненно радовало и облегчало жизнь в дурдоме. С другой стороны Пак завидовал, что тот может с лёгкостью выговариваться – сам он всегда боялся. Боялся осуждения, новых порций нервотрёпок и истерик, порицаний за дурную голову и слабую волю. Когда Чимин сгибался пополам над унитазом, он очень хотел, чтобы его поймали. Он прислушивался к шуму за стенкой, замирая с пальцами во рту и ждал, что кто-то хлопнет дверью. Что кто-то зайдет и остановит его: без скандалов, криков и обвинений, что кто-то скажет: «Не надо», обнимет и выведет из туалета. Чимин знал, что это невозможно, но также была надежда, что именно чужое понимание, спокойствие и уют вылечат его от болезни. Но Чимин ошибался и ни черта не помогало (или он просто перестал бороться). Однако в одно воскресенье санитар сказал, что к Чимину пришёл господин Ким, что несомненно рассмешило Пака. Он отложил Кастанеда под матрас, потому что навряд Чимина похвалили бы за выбор литературы, а того тошнило от Карнеги – с советами дядюшки Дейла Пак скорее превратился бы в ужасающего героя утопичного произведения, с улыбкой, друзьями и кладбищем взбесивших некогда людей за домом. Чимин вышел и, завидев ссутулившийся силуэт Тэхёна, подошёл к нему, однако тот, ничего не произнеся, двинулся вперёд до дальних лавок. Найдя подходящую, он скинул сумку с плеча, вынул из кармана пачку сигарет, задымил и сел. В закатном свете его кожа не приобретала по обыкновению золотистый оттенок, оставаясь серой, мрачной и восковой. Залегшие под глазами синяки выдавали недельную бессонницу и голод. Грязь под отросшими ногтями, изнурённость и покусанные губы – от прежнего Тэхёна ничего не осталось, даже Чимин не выглядел так плохо, учитывая, что он лежал в психушке. — Что произошло? — не выдержал Пак молчания. Тэ шумно выдохнул никотин вышел из носа. — Я кое-что потерял, — только и сказал он. Гулящие пациенты разговаривали с пришедшими друзьями и родственниками, кто-то просто сидел на соседней лавке и читал. — Судя по виду, что-то очень важное? — Да, как оказалось, — ухмыльнулся Тэхён. Он глянул на свою ладонь с растопыренными пальцами, на одном из которых красовалось тёмное кольцо. Оно болталось на указательном и Чимин узнал его. Ким не дал ничего спросить, а лишь зажмурился и сжал кулаки. Юнги вяло переворачивает страницы учебника, просматривая картинки и поднимая уставшие, покрасневшие глаза на Чимина. Тот мельком улыбается, пытаясь помахать рукой в знак приветствия, но получается не убедительно. — С однокурсником заболтался, прости, — сходу заявляет Пак, делает непринуждённое лицо и присаживается рядом. — Как прошёл день? — Хорошо, — коротко говорит Юнги. Он ненавязчиво тянется к Чимину и закатывает рукава его свитера, разглядывая мозоли. Напряжённый Пак кусает внутреннюю щеку и почти не дышит. — О чём болтали? — О всяком... — пожимает плечами он и укладывается на плечо Юнги, чувствуя облегчение. — Он клиент Джин-хёна – просил не рассказывать о своём диагнозе. Мин понятливо кивает, обнимает Чимина, крепче прижимая к себе. Он не вспоминает о забытом учебнике, сползающем с колен, мерно поглаживая макушку младшего – любимое занятие. Чимин прикрывает глаза, котом ластится ближе и горячо дышит в плечо, чуть увлажняя рубашку. Уголки губ Юнги дёргаются и он расслабляется, потому что Чимин слишком мягкий, несмотря на острые кости и тонкие кисти. — Устал? — едва ли не мурлычет Пак и Юнги на грани слышимости мычит, что, да, устал. Тогда Чимин вздыхает, вытягивает левую руку и лезет ею под рубашку, поглаживая подушечками живот. Сначала Мин напрягается, но вскоре поддаётся ощущениям. Водя, Чимин буквально прислушивается, впитывает в себя реакции, меняя нажим от чуть заметного до сильного, сжимая бока Юнги. Тот сипит, глубоко вбирая носом кислород и судорожно его выпускает, а Чимин переключается губами к шее, незамысловато проводя носом по глубокой от напряжения впадинке. — Расслабься. Вольнее, Чимин берёт действо на себя и перекидывает ногу через бёдра Юнги, оказываясь сверху. Он обхватывает пальцами подбородок наблюдающего с толикой любопытства Мина, проводя внешней стороной ладони по щеке, и прикасается к губам так, что это становится физическим синонимом невесомости. У Юнги мурашки, он озадачен и смятён, но тело работает на инстинктах, а сейчас они вопят: действуй. Сцепив спину Чимина ручным замком, они врезаются грудными клетками друг друга, рассеянно посмеиваясь над неуклюжестью. Пак продолжает изучать лицо Юнги губами, щекочет ресничками скулы и зацеловывает прикрытые веки. Переключается к уху, вызывая неслабую дрожь и сдавленный, сипловатый стон у Мина. Юнги в свою очередь загребает волосы Чимина и потягивает, тут же замирая. Брови сводятся к переносице, он отталкивает удивлённого Пака и показывает причину остановки. На его ладони клок оставшихся сухих прядей. По спине проскальзывает холодный озноб, Чимин хаотично ищет оправдания, но в голову ничего не приходит, кроме как неряшливо, побито ухмыльнуться: — Не рассчитал силы, хён? Но это ведь ничего... пару волосинок, с кем не бывает, да? — Это ведь не впервой. В ванне, на расчёске... — Юнги трёт переносицу и снимает Чимина со своих колен. — Тебе нужно обследоваться. Он оставляет Пака наедине с собой, уходя на кухню. Тот слышит, как Юнги открывает открывает шкафчик, шуршит пакетом; включает микроволновку. Чимин впивается ногтями в обивку дивана и таращится в одну точку, кусает губу. Он заламывает руку и проводит по голове, обнаруживая ещё выпавшие волосы. Этого не должно было случиться – Чимин не шёл к этому. Несколько недель назад началась зубная боль, а теперь и это. Он смотрит на бёдра и уже не понимает, насколько они худые, потому что это не так – кажутся массивными, мерзкими. Черепная коробка давит на пульсирующий мозг, звенящая тревога скручивает по рукам и ногам. Чимин не сразу замечает возвращения Юнги, протягивающего ему стакан тёплого молока и печенье, опускаясь рядом. Молча, Мин какое-то время просто грызёт десерт и таращится в одну точку. — Мы что-нибудь придумаем, верно? Утром Джин просит Чимина составить новое расписание, даёт список клиентов со временем, записанным аккуратным почерком и напоминает о старой документации, которую нужно утилизировать. — И если тебе не сложно, сделай мне кофе покрепче, — устало добавляет Сокджин и скрывается в кабинете. Покончив с расписанием, Чимин стучится в дверь к господину Киму и заходит, оставляя чашку дымящегося кофе на столе. Джин выглядит сосредоточенным, вчитываясь в новую жёлтую папку. Нахмурен и серьёзен, что Чимину становится интересно, что же там может быть. Его зрение не позволяет вычитать и строки, но Сокджин замечает, рассеянно моргая. — Интересуешься психологией? — спрашивает он, делая глоток долгожданного напитка. — Юнги говорил, что ты многое знаешь. Любишь учиться. — Я начал учиться после его отъезда, чтобы поступить в Сеуле. Ну, как видите, всё идёт не совсем по плану. — Редко когда всё идёт по плану, даже если его детально расписать, даже если предсказать каждую стороннюю реакцию, — Джин пожимает плечами и улыбается. — Но, несмотря на это, ты всё же здесь, в Сеуле. Цель достигнута, осталось её удержать... Как твоё самочувствие? — Хотите меня проанализировать? — на вопрос Сокджин неоднозначно ведёт бровью: — Будешь возражать? Присядь, пока никого нет. Чимин тушуется, но слушается. Отчего-то складывается странное впечатление, что он не сможет ослушаться Джина – тот сильнее. Мысленно Пак сравнивает это поведение с Намджуном, но стили разные – Нам импульсивнее, а Сокджин воздействует на само нутро – его хочется слушать. — Первая ассоциация, с которой ты можешь себя связать. — Я не знаю, — морщится Пак, если секунду назад он чувствовал азарт, то с первого же вопроса это поугасло. — Отвратительность. — Ты хочешь это как-то изменить? — Слушайте, я знаю, что это ненормально, что моя реальность отличается от настоящей – прочитал достаточно и в курсе, что проблема в низкой самооценке. Что я болен – тоже знаю. Но... — Чимин мнёт губы, чувствуя, как подступает к горлу ком. — ...Ничего не могу с этим поделать. Это сильнее, я отключаюсь во время приступов, когда прихожу в себя – стою над унитазом в ужасном состоянии. Юнги-хён пытается это остановить и я хочу, но не думаю, что есть какой-то смысл. Ни у кого не получалось. Многие говорят, что, несмотря на реабилитацию, большинство всё равно возвращаются к своему диагнозу. — Ты веришь в то, во что хочешь верить. Переходишь в контрнаступление раньше положенного, — говорит Сокджин. — Отрицание – твой злейший враг. Ты привык к анализированию с пессимистичной точки зрения, даже циничной. — Я слышал это десятки раз, — упавшим голосом, вяло произносит Чимин. Он прикрывает зудящие глаза, смотря на ботинки. — Что корень проблемы – отрицание, что нужно принять свою болезнь и встретиться с нею с глазу на глаз, не скрывать, а обсуждать с самых откровенных сторон, не стесняться и не бояться непонимания. Но это не помогало. Ничего не помогает. — Ты слишком много думаешь, Чимин. Попробуй хотя бы раз положиться на других, а не на себя, — чеканит Сокджин, а Чимин беспомощно ощущает прилив ленивой злости. Он слышит дверной хлопок и встряхивает головой. — Работа не ждёт. — Я послал прошение о твоих документах в пусанскую психиатрическую клинику несколько дней назад. Ты же в курсе, что стоишь на учёте и должен отчитываться о своём состоянии каждый месяц? — Чимин останавливается и загнанно смотрит на Джина. — Впиши своё имя в расписание, теперь ты будешь числиться здесь. Это не обсуждается, иначе тебя снова отправят на реабилитационный курс. Чимин нехотя кивает в ответ и на выходе из кабинета сталкивается с Пан Ончон – тридцатилетней женщиной с послеродовой депрессией. У неё круги под глазами, опавшие щёки и угнетённый вид. Чимин здоровается, пропускает её и запирает дверь. Он долго думает, прежде чем отправить перепечатанное около десятка раз сообщение. Сначала слов было слишком много, потом Чимин стёр половину и изменил в шутливо-ироничную форму, но и это не понравилось. Единственное, что Пак посчитал приемлемым, так это простое: «Когда ты свободен?». На всякий случай Чимин убирает смартфон подальше – под кипу неразобранной бумаги, – и возвращается к монитору. До шести вечера Чимин в делах – Сокджин велел перебрать папки и внести в архив то, что потеряло актуальность. Пак не жалуется от степеней сложности, потому что это хорошо отвлекает, к тому же Ким всегда отмечает стикерами что к чему относится. Он заверил, что будет делать так, пока Чимин полностью не освоит свои обязанности. Мысль о начинающихся осмотрах и разговорах приводит Пака в состояние, граничащее с тупой и ноющей фрустрацией. Где-то внутри возрастает шершавый комок тревоги, из-за чего тошнит. Пролистывая документы слишком резко, Чимин режется о бумагу и шипит, откидывая папку от себя. Та поломанным существом распластывается по полу. Он смотрит на помятые листы как загипнотизированный, пока не приходит извещение о сообщении – Намджун. Он свободен в девять. Сегодня.