Photon

Когда-то Мими сказала, что Ад – повторение одного и того же. Он не кончается, заедает сломавшейся пластикой и мучает, выедает в течение длительного времени. Порой может показаться, что из этого цикла нет выхода, что мебиусова лента будет затягиваться вокруг шеи, но не выпускать из своей бесконечности. Однажды она затянется так сильно, что любые попытки прервутся опущенными руками, закрытыми глазами и покорностью. Покорность равносильна бездействию. Если перестать бороться, то можно спокойно стирать себя из памяти близких, представлять свою смерть, как нечто обыденное и логичное, несмотря на юный возраст. Чимин долгое время пытался перевести ненависть в другое русло, он старался изо всех сил не думать о себе как о том, что приводит к безумному желанию искоренить. Должно быть, кости должны оголиться, чтобы он почувствовал себя лучше. Но, сколько не сбрасывай вес, после определённой точки эйфории от лёгкости, мозг перепрограммируется и начинает работать в урон организму. Ему не хватает, он требует сдирать кожу и мясо, как наркоман следует за порцией в минус несколько треклятых грамм за сутки. И если нет никаких изменений, а ещё хуже, если случается привес, в такие моменты какой-то период Чимин действительно хотел провалиться сквозь землю. Ноги никогда не будут достаточно ровными и изящными, руки никогда не будут достаточно тонкими и рельефными одновременно, а лицо никогда не будет достаточно привлекательным. В зеркале извечно уставший уродец с синяками под глазами от голода, с синяками по телу от тренировок. Это бледное, израненное, онанирующее на ксанкс и флуоксетин существо, пьющее слабительные горстями, если на весах «слишком большая цифра» – абсолютный кошмар, заканчивающийся выпадающими зубами и волосами; заканчивающийся, чаще всего, апатией и принятием безвыходности. Намджун не отходит ни на шаг всю ночь. Чимин делает вид, что спит, зарывшись в одеяле, а Нам делает вид, что верит. Они закончили разговор полтора часа назад, около двух ночи. Ким сказал так много замечательных слов, не прерывая объятий, в которых нуждался Чимин. Он держал крепко и уверенно, гладил по спине, пальцами порой задевая позвонки, и Пак мог поклясться, что в эти мгновения лития прерывалась, потом возобновляясь другим тоном, более аккуратным. Намджун жалел Чимина и Чимин впервые позволял это делать открыто, не сопротивляясь и впитывая каждое предложение, мысль. Бархатистый тон Джуна приятно окутывал, а грамотная речь доставляла эстетическое удовольствие. Чимину нравится, когда люди обладают даром красноречиво высказываться и это одна из причин, почему раньше он часто находился с Намджуном. От него всё ещё пахнет наступающей весной. Кафка сопит под боком, стеклопакет не пропускает ни единого искусственного звука – Чимин в полной закупоренности, будто мира за – не существует. — Если ты когда-нибудь вдруг решишь, что никому не нужен – приходи ко мне, — на грани слышимости просит Нам. Он осторожно кладёт руку на чиминов затылок и гладит сухие ломкие волосы. Первые секунды Пак старается не подавать виду, что услышал. Он лежит неподвижно, подтянув ноги к груди и ожидая услышать что-то ещё. Намджун не заставляет себя долго ждать. — Ты и сам прекрасно понимаешь, что чувства к Юнги – иллюзия. Детская привязанность, желание быть спасённым тем, кто однажды испортил что-то в тебе, Чимин, ты ведь знаешь это. — Не обвиняй во всём Юнги, — Пак немедленно стряхивает руку Намджуна и привстаёт. Он смотрит загнанно и злобно. — Он не виноват, что я такой… такой. — Нет, — Джун качает головой, он более чем спокоен. В полумраке глаза Кима блестят, он возвышается над Чимином тёмной фигурой, застилающей окно. — Я не виню, а хочу, чтобы ты открыл глаза, проснулся, наконец, и взялся за мою руку, понимаешь? За мою, потому что я единственный, кто способен вытянуть тебя, если ты позволишь. Однажды Намджуну почти удалось, Чимин почти вышел из сонного состояния расстройства. Из-под пелены антидепрессантов виднелись более чёткие очертания картины – той недостающей реальности. Чимин увидел, что он ужасно истощён; прояснился факт: пора лечиться. Пака хватило на несколько месяцев, после чего стало лишь хуже и Намджун стал бесполезен, в конце концов, исчезнув в Сеуле и держа Чимина на поводке электронных сообщений. — Я не уйду в этот раз, — заметив смятение, обещает Ким. — Давай же, согласись и ты выживешь. Открытая ладонь Джуна протянута к Чимину. Она, напоминая якорь, клянётся держать крепко то, что может столь легко отправиться в океан, затерявшись там. Пак колеблется, он считает это предательством перед Юнги. Это настолько не честно, тяжело, что лучшим вариантом кажется зарыться под одеяло и ничего не решать. Никогда. Юнги спокойный, строгий, беспокоящийся. Он усердно учится, пытается присмотреть за непутёвым младшим братом, который, к тому же, вдруг с чего-то сознался в своей недолюбви. Не принять, вероятно, Юнги не мог – у него не было времени на обдумывание выбора, не хотелось и сопротивляться, а Чимин хватал быстро и надёжно, смотря так, как если бы мог умереть от отказа. Думая об этом, Пак обвиняет себя в максимализме и недальновидности. Он делает людей вокруг несчастными, но Намджун отличается. В нём есть нечто, способное удержать бумажный кораблик Чимина на плаву. Колеблясь, Пак всё-таки поднимает руку и укладывает в ладонь Джуна. Тот сразу же обхватывает кисть пальцами, предвидя капитуляцию Чимина, но младший апатично смотрит на разность размеров и полагает, что нет ничего надёжнее этой руки. Наутро реальность возвращается: звонит Юнги. Он спрашивает, всё ли в порядке и где Пак, торопит домой. Его тон не терпит отлагательств и Чимин загнанно, устало глядит на Джуна. — Ты должен сказать ему, — советует Ким напоследок, проводив до остановки. Чимин дёргается и кроткое «да» – всё, на что он способен сейчас. По пути Пак старается не размышлять. У него потеют ладони, стучит в висках и состояние натянутой, тонкой струны, грозящей вот-вот лопнуть. Некоторым помогают закрытые глаза, цифры-счета, дыхательные упражнения. Чимину же требуются таблетки и как можно скорее, пока он не впал в абстракционную ноющую фрустрацию – крах всех планов и незнание будущего. Это чертовски давит. Он пытается сосредоточиться на математике, плюсуя и отнимая от больших чисел, но путается и сбивается – начинает заново, вплоть до своей остановки. Домой не спешит, задумчиво перебирает ногами, сунув руки в карманы и смотря на ботинки. Он размышляет, что толкнуло к Юнги. То ли это была любовь, то ли отчаянное желание ухватиться за запретное, таким образом втягивая старшего в ту же Геенну, где варился сам Чимин. Неизвестно. Ничего не понятно, Пак ни черта не может разобраться со своими действиями и их последствиями. Ему бы впору закричать посреди улицы, задрать голову к небу и требовать у него ответов. Однако он молчит. Всю жизнь молчит, тушит в себе и порой вскипает, чаще всего в этот момент под рукой оказывается Намджун. Ким Намджун. Ким Намджун, как синоним терапии, даже его имя вселяет какую-то уверенность, что шанс ещё есть, что он теплится в ладонях большого хёна, который знает многое и наверняка смог бы помочь… Если бы Чимин позволил. Нет. Нет и нет, Чимин не позволит – с него хватит. Он решает это крепко и как бы в подтверждение ускоряет шаг, приближаясь к подъезду. Утренний Юнги греет чайник третий раз, он помятый и сонный после ночного дежурства, на его одежде пятно. Юнги смотрит обеспокоенно. Он всегда так смотрит. Поза сутулая, уставшая, руки безвольно висят по бокам; падающий из окна свет выделяет скульптурность Юнги, вены на кистях и выше, а Чимин… Чимин опускает глаза, сбрасывает сумку с плеча и падает на пол, облокотившись об диван. — Ты был у Намджуна? — без предисловий спрашивает Юнги и Пак кивает. Старший слышно выдыхает и прочищает горло. — Что ты решил? — Я хочу домой, в Пусан, — глухо говорит Чимин, не смотря в стороны – лишь перед собой. — Я не могу здесь, ты не можешь со мной, не можешь помочь. Я хочу, чтобы вы все были в порядке и поэтому еду домой. Начну лечение заново, залягу на дно и буду плыть по течению. Я стану обычным, чтобы и ты и Намджун могли идти дальше. — Ты уверен… — Это логичный конец, — перебивает Чимин и мягко улыбается, берясь за руку Юнги. — Никто не узнает, что было между нами, но я пойму, если ты предпочтёшь никогда больше не встречаться со мной. Извини, что доставлял неприятности. Юнги нечего сказать. Точнее, он не может передать словами то, что крутится в голове. Это похоже на воронку обрывчатых фраз, каких-то просьб и гневного «Да что с тобой не так?!». Чимин поступает более чем жестоко. Буквально, он сам перечёркивает и рвёт связи, начинающие вшиваться в Юнги, хоть и болезненно, но всё же. А теперь нити вырываются прямо из свежих стежков, и Мин не знает, что с этим всем делать. Он может лечить незнакомцев, но не себя и не Чимина. Тайно Юнги проводит параллель, сравнивая Пака с глиомой у лучшего онколога мира. Он ни в коем случае не ненавидит младшего, но сейчас даже дышать не хочется. — Ты не доставлял… кхм… ты не доставлял неприятности, знаешь ведь, — бормочет Юнги. Он шумно втягивает воздух и резко поднимается с пола, уходит куда-то, вскоре возвращаясь с сигаретой и спичками. Чимин смотрит на пытающегося скрыть раздражение и злобу Мина. Ему жаль, что всё это происходит, однако механизмы запущены без шанса на остановку. Пак аккуратно приближается к Юнги и касается плеча, ожидая, что его стряхнут. Однако Мин чуть поворачивает голову и искоса смотрит на притихшего брата. — Если я останусь здесь, то мы оба изживём своё. Шанс остаться на плаву выше в разъединённости. Я справлюсь с болезнью, а ты с учёбой и все будут счастливы. К тому же мать волнуется – она постоянно звонит и пишет с расспросами. — А как же поступление? — Я посмотрю варианты в Пусане. Мир не зациклен на Сеуле, — Чимин старается говорить уверенно и спокойно, он даже выдавливает улыбку, чтобы приободрить Юнги. Вид старшего оставляет желать лучшего и он, так и не сумев зажечь сигарету, откидывает её и зажигалку на диван. — Я думал, что у нас получится, но Намджун прав – все эти чувства не настоящие. Я не знаю, что вообще сейчас настоящее, а потому хочу отдохнуть от всего, привести себя и мысли в порядок, довериться другим людям. Прости, что втянул тебя в это, хён. — И я думал, что получится, — бормочет Юнги. Он устало присаживается обратно и Чимин следует за ним. — Это что-то вроде делирия, знаешь? Ты и я – мы помешались на самовнушении о чём-то большем, чем оно может быть на самом деле. Чимин чувствует, как обида и разочарование подпирают тугим комком горло. Он боялся услышать от Юнги эти слова, он подспудно желал опровержение своим, но так, видимо, намного лучше – оборвать все связи и признать их ошибкой. — Мне нужно упаковать вещи. Юнги помогает складывать немногочисленные пожитки Чимина. Аккуратно помещает их в сумку, по цветам, стараясь занимать ими минимум места. Оба молчат, более чем уделяя внимание порядку. Юнги мнёт губы, он слегка потеет и вытирает испарину со лба. Ему стыдно перед Чимином, он чувствует себя виноватым и ужасным человеком. — Я не оправдал твоих надежд, прости, — не выдерживает Юнги. Чимин отвлекается от бежевого свитера и смотрит на старшего. — Ты рассчитывал на меня, а я подвёл тебя. — Всё в порядке… — Нет-нет, не в порядке! — Юнги откидывает футболку в сторону и сжимает кулаки. Он молчал слишком долго, пуская всё на самотёк. — Мне следовало быть опорой для тебя, а я ничего не сделал. Совершенно ничего, и даже наоборот, ухудшил положение младшего брата каким-то извращённым способом. Не следовало вестись на поводу, нельзя было так легко давать себе попущения. О чём я вообще думал, когда впервые поцеловал тебя?! Если кто и виноват в твоих проблемах – так это я – я один! Юнги тяжело дышит, отчаянно глядя на застывшего Чимина. Глаза того стали красными и влажными. Он настолько беззащитный, худой и хрупкий, как стеклянная фигурка, что вот-вот сломается. Но Чимин на удивление держится. Упирается на свои кости, сокрытые под одеждой, кажется всё ещё сильным, но то лишь снаружи – Юнги почти уверен, что стоит лишь захотеть и можно увидеть трещины по коже, как на сухих губах или разрушающихся зубах. Это не красиво. Чимин не красив, его нельзя возвести в романтизм, как героя какой-нибудь трагедии, совсем нет. Болезнь поедает его, а Юнги пялится и ни черта не может сделать, несмотря на медицинские знания и желание помочь. Но Чимин удобнее садится на полу, подползает к Мину и обнимает. Тычется в шею холодным носом, едва слышно всхлипывая, и стискивает так сильно, насколько это возможно. Он не собирается говорить, утешать и обещать, что всё будет в порядке – нельзя давать невыполнимых обещаний. Чимин хочет одного: почувствовать тепло Юнги. Запомнить ощущения тела рядом, вибрации бьющегося сердца и горячесть дыхания. Немая договорённость разорвать прошлое прямо сейчас и снова стать братьями. Родными, по всем правилам и канонам, без поцелуев на ночь, без попыток полюбить друг друга, притереться друг к другу. Юнги обнимает в ответ, понимая также без слов, что это конец для них, как для запретного и аморального. Будут ли они способны дальше разговаривать, как обычно? Будут ли они чувствовать неловкость или что-нибудь вроде ненависти, смешанной с тоскливостью? – он не знает, но позволяет Чимину повалить себя на бок, обнимая того со спины, лёжа на полу. Пак сворачивается калачиком и закрывает глаза. Сегодня вечером он сядет в автобус к Пусану и исчезнет из жизней Юнги и Намджуна. Продырявленный билет и сидение по номерку. Чимин заталкивает под ноги небольшую спортивную сумку и задерживает на секунду дыхание. Минуту назад он распрощался с Мином, но Намджун не пришёл, отправляя телефонное сообщение, чтобы Чимин был осторожен и следил за документами. Пожелал хорошей дороги. Намджун посчитал, что младший должен попрощаться с Юнги наедине, а сам он приедет в Пусан при первой возможности, да и видеосвязь никто не отменял. В общем-то, Ким твёрдо дал понять, что собирается быть рядом. Только у Чимина другие планы. Он не знает, правильно ли его решение, но на одной из станций незаметно вытаскивает из сумки бело-голубую упаковку, помятую, и всё же заполненную пластинками с таблетками. Старый не выброшенный рецепт таки пригодился, правда, его потом пришлось выкинуть, потому что Чимин не хотел привлекать к ответственности доктора Кима и, тем более, Тэхёна. Как только автобус останавливается, Чимин, вслед за остальными, выходит на улицу. Небольшой мотель, включающий в себя кафешку с потёртыми стенами, звенящий колокольчиками вход. Внутри душно и неприятно пахнет маслом, посетителей почти нет. Чимин быстро преодолевает скромный зал и разыскивает туалет. То, что надо: несколько кабинок, внутри которых плохо забеленные номера телефонов – Пак выбирает крайнюю и запирается в ней. Стараясь вести себя как можно тише, он отсчитывает пятнадцать минут, за которые должен уехать автобус. Домой прибудут его вещи, но никак не он сам. Когда, наконец, на телефонных часах показывается десять вечера, Пак вытаскивает из кармана джинсов упаковку таблеток, открывает воду и закрывает на секунду глаза. Устало, он выдавливает на ладонь бело-зелёную капсулу прозака и закидывает в рот, запивая минералкой. Всё слишком давит, окружающий мир – бетонные плиты, а сверху непробиваемый стальной купол. Чимин торчит здесь уже несколько лет – и как он мог не замечать этого кошмара раньше?! Вселенная разрушается, его или общая, не так уж и важно, главное, что она похожа на мерзкий гнойник, готовящейся лопнуть. Ждите беды в предстоящий понедельник, дорогие дамы и господа, потому что труп юного уродца будет найден лишь тогда, когда уборщица решит нагрянуть с моющими средствами сюда, в туалет, обнаруживая в одной из кабинок молодого человека. «Наркоман», - наверняка подумает она; возможно, даже испугается, вызовет полицию. Потом они найдут родственников, не сразу, конечно – сообщат матери и… Юнги. Юнги не заслужил всего этого, он слишком хороший в понимании Чимина. Юнги – человек безгреховный, эталон трудолюбия, идеальный сын и гражданин. Он много добьётся и Пак верит в это – им может гордиться мать. Чимин выдавливает ещё одну, потому что от первой никакого толку. Прозак не работает, чёрт его дери, и Пак злится, глотая его на сухую, тот липнет к глотке, оставляя неприятное ощущение. Какая ирония, думает Чимин, что он торчит в общественном туалете, заперевшись в узкой вонючей кабинке, ведь, так или иначе, он смывал свою жизнь в унитаз, а теперь решает покончить с этим дерьмом раз и навсегда. Остаётся набраться смелости для очередной порции волшебных пилюль. Производители обещали улучшение настроения, актёры на обложках улыбались, они были так счастливы, но никто не говорил Чимину, что он потеряет всё, если не поймёт, когда следует остановиться. Никто не следил – он не позволял следить, Чимин никогда никому не говорил и слова, что у него проблемы, он лишь затухал, как подожённая без причины спичка в руках ребёнка. Чимину было легче молчать и переваривать в себе проблемы, делясь ими лишь с Намджуном. Пак мысленно просит прощения у Джуна, зная, что тот бы, окажись рядом, ударил его. Возможно, это было бы прекрасной встряской, но того здесь нет – Нам в нескольких километрах от Чимина, полагает, что младший сейчас на пути домой, к излечению. У Чимина сейчас психоделический трип к бессознательному и сразу несколько капсул в желудок к компании остальных. Глаза начинают слипаться, тошнит. Тело можно сравнить с растаявшим пластилином, как и мозг. Будто вместо крови желе, а конечности едва ли слушаются приказов затуманенного разума. Чимин боится, что его вырвет и тогда всё будет зря – больше таблеток у него нет. На лбу выступает испарина, он потеет и одежда неприятно прилипает к телу, но руки-ноги ледяные. Отвратительное состояние настигает и поглощает маслянистой волной. Чимин ударяется затылком о грязный кафель, склоняется в бок и прикасается горящей щекой к холодной поверхности. Часто дыша, Пак вздрагивает от неожиданных судорог. Упаковка с единственной оставшейся пилюлей падает на пол. Он отстраненно смотрит на неё и хочет ухмыльнуться, точно не понимая, чему именно. Наверное, что вопреки ожиданиям о панике и страхе, он не чувствует ничего, кроме заполненного водой и таблетками желудка и тошноты. Они говорили, что самоубийство – страшно. Возможно, добровольность, понятие само по себе страшное. Оно подразумевает выбор, а это – ответственность. Чимин всегда боялся ответственности, он её избегал, как мог и ему в какой-то степени нравилась безвыборность во время лечения. За него принимали решения, указывали даже когда ложиться и, сколько бы он не злился, внутренне Чимин понимал, что злоба – это пассивность, а значит и принятие. Как правило, волевые люди не злятся, а действуют. Прогрызают цепи, мчатся вперёд, срывают куш и свободу. Чимину же эта свобода не сдалась. Он воспринимает её скабрезно, болезненно и пускается во все тяжкие. Чимин закрывает глаза, ощущая, как тошнотворный холод, смешанный с лихорадкой и привкусом желчи во рту обволакивает его. Тело расслабляется и съезжает по стене в неестественную позу. Последнее, проносящиеся в голове Чимина слово: «Простите».