Photon

Белые стены, окно, с видом на весеннее небо, чистое постельное бельё – тоже белое. Запах стерильности со всех сторон, он впитался под кожу и уже почти не ощутим – разве что после прогулки. На тумбочке пара книг на тему «как быть счастливым, в чём счастье, счастье – это просто» – тупыми лозунгами по сжавшемуся от нехватки нормальной литературы мозгу. Но Чимин послушно проглатывает строки и учится жить заново. Он просыпается в своей палате сорок первый день подряд. Двадцать один день, данный на вырабатывание привычки вставать в восемь утра и идти завтракать, уже прошли и действительно стали частью рациона Чимина. Есть кашу с сухофруктами, запивать горячим сладким какао, потом прогулки, консультации и снова прогулки-обеды-ужины. По кругу. Прямо напротив, на стене, висит распятый Иисус – одна из санитарок поместила его туда с разрешения матери Чимина. Сколько бы он не спорил, всё было бесполезным – теперь отношение к нему было более чем жёстким. Пак не заслужил любви и понимания, потому что сам не понимает эту «любовь» – ему её прививают заново: к семье, миру, себе. Главное – последнее. Новый доктор распинается о любви к себе, но не эгоистичной и слепой, а праведной и слегка альтруистичной. Чимин сравнивает групповые посиделки с сектантскими и делится этим с новыми приятелями. Это уже напоминает ту часть прошлого, которое оборвалось попыткой суицида – неудачной, – но Чимин не желает её вспоминать. Он не собирался делить жизнь на «до» и «после», однако мать решила всё сама, провела черту и впредь следит за каждым съеденным куском, за любым колебанием состояния и веса. Чимин поправился на несколько килограмм, но его апатичное отношение к своему телу играет неплохую роль на сей раз. Продолжая есть, Пак с особым снобизмом перебирает продукты и половину всё равно оставляет, но это лучше, чем парентеральное питание (по крайней мере здесь Чимин волен выбирать и хоть немного контролировать). Сегодня отличается от остальных дней, потому что в комнате Чимин не один, и не со своим постоянным соседом, который встаёт в шесть и куда-то уходит. На соседней кровати нагло расположился Тэхён. Он смотрит на сонного и опешевшего Чимина, почти улыбается и в приветствии поднимает руку. — Что ты здесь делаешь? — Я иногда приезжаю сюда на каникулах и помогаю персоналу по мелочам. Волонтёрствую, — отвечает Тэ. Он выглядит старше своих лет, больше не окрашивает волосы в яркие цвета, отдавая предпочтение натуральности. Простая футболка под синим халатом санитара и спортивные штаны. От прошлого Тэхёна остались только голос и оболочка, а остальное стёрлось, но, по крайней мере, сейчас ему видно лучше, чем было при последней встрече в Сеуле. — Как ты? — Как… — Чимин обводит пальцем помещение и усмехается: — Как пациент психушки и меня охраняет Иисус. — Ты серьёзно? — на лице Тэхёна появляются знакомые насмешливые черты и через секунду оба смеются, а Пак качает головой: — Боюсь, он разочаровался во мне. — Тебе стоит выпить достаточно вина, чтобы быть прощённым, — подмигивает Тэ и Чимин улыбается. Он поудобнее усаживается на койке, чуть морщась из-за затёкших мышц, и чешет макушку. — Почему ты выбрал это место для волонтёрства? — Связи. Мало кто примет меня в другое место без образования, но я с детства всё здесь облазил и всё знаю. Я – ценный кадр, если хочешь знать. К тому же отец подбивает меня пойти по его стопам, а не тратить время на школу впустую. — А ты как думаешь сам? — Моё время и без того растрачено, так что теперь я – объект, имеющий возможность помогать другим, вот и всё, — легко поясняет Ким. Он облизывает губы. Чимин смотрит в потускневшие глаза и ищет там что-то живое, остатки надежды или… хоть что-нибудь, но обнаруживает лишь тоску и сожаление. Он мысленно спрашивает себя: а каковы его глаза? — Я рад, что тебя нашли в ту ночь. Чимин замирает, а Тэхён отворачивается, рассматривая Иисуса на стене. Взглядом тот обращается к потолку, истекающие нарисованной кровью стигматы и раскрытая для самопожертвования грудь. — Скажи, что ты почувствовал, очнувшись? — полушёпотом спрашивает Тэ. Таким тоном именно просят, будто Чимин, вместе с ответом, может дать Киму нечто большее, вроде прощения или успокоения. — Если ты хотел знать, рад ли я, что очнулся – я не могу сказать до сих пор. Я не знаю. Наверное, да. Я не хочу тебе врать, потому что я не хочу больше этого делать… Прости. — Всё в порядке, — Тэхён быстро моргает и встряхивает чёлкой, закрывая глаза. — Спасибо за правду. Я действительно рад, что ты жив. Извини, что… что допрашиваю тебя, мне нужно идти – дела. Прости. Я зайду ещё, — Тэхён торопливо покидает комнату Чимина и Пак не винит его. Ни за расспросы, ни за быстрой уход. Он продолжает находиться в смятении, но это лишь от неожиданности визита и только. В столовой много постных лиц, но не меньшее число переговаривается и обсуждает всё подряд, от завтрака, до новейших методов психотерапии. Кто-то предлагает свои варианты по избавлению от недугов, другие, радикалы, говорят, что избавиться от недуга невозможно, покуда существует само общество и мир без заболеваний – утопия. Чимин нехотя, однако старательно пихает в себя очередную ложку овсянки с малиной и медленно пережёвывает. После таблеток у него жуткий аппетит, который Пак силится подавлять. Первые несколько недель новые ощущения доводили до паники. Ему мерещилось, что тело расплывается отвратительной массой, но зеркала были под запретом. Единственное, где Чимин мог подглядеть своё отражение – вечерние окна. И поначалу оно ему совсем не нравилось, однако пришлось свыкнуться. После завтрака собрание группки поправляющихся РПП-шников. Серьёзный доктор Мисима, говорящий с японским акцентом, поправляет круглые очки и требует максимальной честности от каждого. Он не пропускает ни одного, а шутки про яблоки и ходячие трупы по непривычке для Чимина запрещены. Когда приходит его черёд, он хмурится, обдумывая, что сказать. — Я думал о своём теле долгое время... — слова даются с трудом, будто застревают в глотке, но Пак пересиливает себя и продолжает: — Ну, что оно значит для меня и что оно значит для общества, как бы это абсурдно не звучало. Я размышлял о любви к себе, наверное, одной из самых трагикомичных видов любви, какую способен испытать человек, и пришёл к выводу, что она не требует доказательств со стороны. Как бы люди с расстройством пищевого поведения не пытались добиться всеобщего признания, пакта или доказательства своей идеальности, они бы ничего не решили. У меня нет цели понравиться себе, я хочу перестать ненавидеть себя и учусь этому. Не так давно один человек на лекции сказал, что красота диктуется актуальностью, что было уродством вчера, то может стать идеалом завтра. Это самая замечательная вещь, знаете, которая доходит не сразу. Мы, наверное, просто помешанные нравиться другим, ведь это может означать, что ты не так уж и безнадежён или уродлив, как ощущаешь это сам. Может, ради этого понимания стоило однажды почти умереть. Что-то вроде кризиса перед поправкой. Чимин пролистывает скучную хрестоматию с народными сказаниями, а его сосед делает очередные скетчи в дневнике. Вместо слов Юджон всегда использует зарисовки, но вскоре ему надоедает и он показушно зевает, поворачиваясь к Чимину. — Я думал испытать на себе байки о клинической смерти и они остались байками. Жаль. Зато много вдохновения приплыло, круто, да? — Угу, — мычит Чимин, скользя взглядом по неразличимым буквам. Юджон не отстаёт. — А ты ожидал что-нибудь увидеть? — Нет. — Почему? — Потому что хотел избавиться от того, что мог видеть и чувствовать, это ведь логично. Занимайся своими делами, пожалуйста. — Бука, — бурчит Юджон и отворачивается на другую сторону, принимаясь подпевать попсовую песенку под нос. Чимин закатывает глаза и скребёт ногтем по обложке книги, и как же он рад пришедшему санитару, объявляющему о посетителе. Намджун стоит с пакетом апельсинов и машет рукой. Он улыбается, у него ямочки на щеках, а солнце слепит и заставляет жмуриться и кривить нос. Как всегда удивительный Ким Намджун. Приходит дважды в неделю и всегда на связи. Он – лучшее успокоительное средство для Чимина. Зовёт к лавкам, в конец цветущей аллеи. Белые лепестки яблонь опускаются на землю и растаптываются под ногами обывателей и приходящих, сметаются дворниками. Чимин чувствует успокоение рядом с Намджуном, едва заметно соприкасаясь плечами. — Как сессия? — Замечательно. Постарался сдать всё раньше, так что теперь свободен, — улыбчиво вещает Джун. Завидев свободное место, он кивает вправо и усаживается на скамейку. — У тебя цвет кожи стал более человеческим. — Да уж, — хмыкает Чимин, рефлекторно трогая помягчевшие щёки. — Приходится привыкать заново ощущать себя в новом теле. Это… странно. — Как проходят терапии? — Мисима просто чёрт в очках. Он заставляет выговаривать абсолютно всё: ничто не должно оставаться секретом, потому что пока мы не станем стабильны, наши души и разум принадлежат ему. — Я говорил с ним. Он показался отличным доктором, к тому же… — Намджун заговорщицки смотрит, его глаза отливают янтарём, загорелая кожа светится здоровьем и свежестью. Чимин щурится, подозревая что-нибудь необычное, и когда он слышит предложение Джуна, то даже теряет дар речи: — Доктор Мисима разрешил тебе, в моём сопровождении, поехать на Чеджу. Хочешь? Я взял билеты и надеюсь, ты согласишься. — Сегодня Тэхён приходил. Спрашивал, что я почувствовал, когда проснулся после смерти, — заявляет Чимин, оставляя вопрос Намджуна без ответа. — Знаешь ту теорию, мол ад, это то, что впоследствии мы создаём сами себе, таким образом наказывая за проделанное? — он задумчиво подбирает слова, глядя в одну точку. — Я подумал, что это со мной и случилось. Я не мог двигаться и думал, что всю вечность буду лежать в этой комнате, смотреть в потолок и гадить под себя. Было страшно. Ужасно страшно и омерзительно. Я подумал, что каким-то образом очутился в теле отца, когда тот умирал и, буквально, я взвыл. Сразу же пришли все эти доктора и оказалось, что я вполне жив. Но в тот момент, когда я действительно поверил в свою смерть… Я пожалел о содеянном. Мне до сих пор стыдно перед матерью и Юнги, перед тобой. Не знаю, что бы делал, если бы вы все отвернулись после этого. Намджун ничего не отвечает. Он полагает, что чиминова речь не нуждается в комментировании и угадывает. Джун в курсе, что они порвали с Юнги. Нам даже однажды разговаривал с Мином – тот позвонил первым и попросил о встрече. Такого Ким никак не ожидал, но слова Юнги произвели на него хорошее впечатление: он попросил заботиться о Чимине, потому что никто другой не сможет сделать этого лучше. Говорил, разумеется, с видной неприязнью, и обещал, в случае чего, оказаться ночным кошмаром Намджуна. Тем не менее, факт оставался фактом: Юнги сдался и ушёл в тень. Он навещает Чимина как старший брат и теперь, Джун знает, оба стараются наладить прежние отношения. Отстраивают заново разрушенные Чимином города и латают прорванные дамбы. Выходит криво-косо, но оба стараются. Что касается Намджуна, он совершенно не собирается отступать от этого мальчишки, каким бы тот ни был, что бы ни задумал. — Я поеду с тобой, — погодя, выносит вердикт Чимин. Он поднимает глаза, кротко улыбается, смотря на весеннего Намджуна и вспоминает, когда в последний раз видел так чётко мир вокруг: палитру красок, их всплески по зеленеющем листьям, цветам на клумбах и одежде посетителей. Чимин давно не ощущал запахов, даже, кажется, подушечки его пальцев острее реагируют на шершавость скамейки. Некоторые подорванные части организма уже не спасти, но Пак чинит себя заново и он бесконечно рад Намджуну рядом. Ему стыдно за прошлое отторжение намджуновой помощи, однако, несмотря на это, Ким рядом. Их мизинцы почти соприкасаются, находясь в миллиметре друг от друга. В течение нескольких лет, за которые Намджун стал серьёзнее, что не могло не отразиться на его лице, и мудрее, он был рядом. Вопреки всему, Ким не превратился в жёсткого обитателя столицы, а наоборот, выискал в себе силы быть мягким и заботливым к несносному Чимину. Намджун чувствует, как краснеет. Такого не случалось много лет и жар приятно щиплет щёки. Он улыбается и появляются любимые Чимином ямочки. Чимин не рассчитывает, что Намджун будет вести его за руку в правильном направлении, но знает, что тот подтолкнет, если понадобиться. Чимин не собирается надеяться на чувства с расправой над болезнью, потому что они не спасают – спасают сила воли, желание жить и понимание важности, но Намджун обещает стать ориентиром и Пак вовсе не против. Их мизинцы соприкасаются, а Чимин мысленно объявляет закрытие прошлой главы, ужасной главы его жизни, начиная новую, надеясь на хороший финал.