Три пьяных Виктора Кацуки Мари

После долгого рабочего дня меньше всего хотелось ночью брать трубку телефона. Единственной причиной, почему звук не был выключен в два часа ночи – привычка, пока Юри то колесил по соревнованиям, то жил на другом полушарии мира, и если бы что-то случилось, то пропустить звонок было бы критично. Но сейчас все были дома – даже слишком все, - поэтому Мари заворочалась, попыталась спрятаться под одеяло, но серёжка как назло зацепилась за нитку в пододеяльнике и вставать бы всё равно пришлось. За давно не мытым окном было совсем-совсем темно. На телефоне высвечивалось имя Минако. Два часа ночи. Самое время заканчивать возлияния, Минако-сенсей. Кацуки сонно сдула чёлку со лба. Пошло оно. Однако Минако оказалась настойчивой. На четвёртый раз Мари всё же сбрасывать звонок не стала. - Окукава, тридцать секунд. Минако глубокомысленно промолчала. Либо была слишком пьяна, либо пыталась ужать поток сознания в тридцать секунд, либо всё сразу. - У меня тут Никифоров помирает. Забери его, а? - Чего?! Мари резко села. Комната опрокинулась на неё как с похмелья, но это так, днём набегалась слишком. И сон снился дикий. - О, то есть, ты проснулась. - Минако, давай к делу. - Забеспокоилась? - Минако! - М… Виктор нажрался, обблевал мне ступеньки и… только что встал с них и пошёл к тому джазовому бару… ну ты знаешь, который ещё закрылся месяц назад… - Короче. - Ещё он рубашку и ремень потерял. Но я их нашла. А ботинок нет, левый. Я могу его поймать, но честное слово, мне завтра работать, и не на собственную семью… Мари намёк поняла. Штаны уже натягивала, прыгая на одной ноге, а в душе клокотала ненависть к Виктору Никифорову. Честно говоря, никогда он ей особо не нравился. А вот у Минако в душе, должно быть, умерло что-то. Кацуки ощутила бодрящий прилив злорадства. - Виктор, не надо! – крикнула Минако в какой-то интригующей вселенной по ту сторону трубки. - Детка, ты сказала это на японском. - Сомневаюсь, что он сейчас поймёт английский. «Сомневаюсь, что он сейчас русский поймёт», - мрачно подумала Мари, прикидывая масштаб проблемы. - Слушай, может Юри позвать? – вдруг сказала трубка. – Он-то его точно утихомирит… - Не надо! Не ломай кумира человеку, - Мари схватила куртку, спустилась на цыпочках по лестнице к чёрному ходу, прикрывая телефон. – Да и меня ты уже всё равно разбудила… - Ну ладно. Только быстрее приходи. У меня бар уже кончился. Весенняя ночь теплом не отличалась. Помимо всего прочего, вместе с загадочной русской душой, Виктор привёз из России какие-то неприятные, никак не уходившие заморозки. Мари сунула телефон в карман, поёжилась и, поправив повязку на волосах и собравшись с мыслями, взяла щетку для ступенек. Так оно как-то спокойней, в начале третьего-то… Кацуки решительно шагнула в апрельскую ночь. Виктор оказался в два раза менее буйным, чем Мари ожидала, ориентируясь на слова Минако, однако в три раза более напившимся. Мужчина лихорадочно раскраснелся, стрелял глазками направо и налево и был не в состоянии держаться на ногах. - Боже мой, - вырвалось у Кацуки. - А я о чём? - И как я его заберу? - А я откуда знаю? - Ма-а-ари-са-а-ан… Боже мой. - О, гляди-ка, на японском заговорил, - радостно заключила Минако. Подозрительный блеск в её глазах Мари не понравился. - Ты пила? - Немного. - Окукава… - Нет, честно. Вот. Это просто вино, - Минако показала бутылку. – Красное, полусладкое. Надрался он не у меня, ко мне ноги привели. Может мне Нишигори-куна разбудить?.. - Не надо. Ещё им лишних глаз не хватало. Виктор попытался встать. Медленно, цепляясь за стенку. Не получилось. Вся ловкость в четверные флипы ушла, на простых смертных не осталось. - Прелестно, - прокомментировала Мари. До дома было далеко. Дойти б хотя бы до рассвета. Кацуки молча отобрала у Минако остатки полусладкого. Рассвет над океаном был прекрасен. Кружную дорогу, далёкую от лишних глаз и телефонных камер любопытных жителей Хасецу, у которых было мало в жизни бурных событий, ещё пока не успели облагородить посадками, поэтому вид на море ничто не закрывало. Солнце медленно являлось в мир, а в только-только начинающем розоветь небе расправляли крылья навстречу бризу ранние чайки. Виктор Никифоров был ужасен. Пятикратный чемпион мира, Виктор-мать-его-Никифоров с трудом переставлял ноги не по льду, но по самой простой асфальтовой дороге, но получалось у него всё равно плохо. Холод и ветер слегка отрезвили его, как и то, что Минако дала ему отлежаться полчаса на диване перед их уходом, но двигался он всё равно с черепашьей скоростью и заносом влево. Иногда Виктор пел. - Меня засоса-а-ала… Апасная трясила… Мари-сан, спой со мной тоже… блять, камни, нахуя тут камни… Мари дёрнула сползающую с плеча руку Никифорова. Виктор определённо не осознавал, что чем больше он дышал ей в плечо перегаром, тем сильнее хотелось бросить его на произвол судьбы, прямо на этой пустой дороге до Хасецу. Правда, брат ей потом не простит. На осколках кумира юности порежется, но злиться всё равно на неё будет. Когда десять лет тяготит сердце, то осколки не помешают – хоть перфоратором долби, не уберёшь. Принц превратится в нищего, но любим останется. Нет, бросить не получится. Виктор выругался и остановился. Мари тоже выругалась и вынуждена была остановиться, так как сдвинуть рослого Никифорова всё же сама не могла. Женщина осторожно прижала к горящему лбу Виктора ладонь. Мужчина зажимал рукой рот, но благородный цвет его лица слишком уж откровенно отдавал зеленоватым. - Плохо тебе? - Меня Юри не любит, - вдруг совершенно спокойно выдал он. – И меня сейчас стошнит. Ну, хоть на английском заговорил. Прогресс. Мари зацепилась за вторую фразу, споткнулась на первой. Но поблизости даже подходящие кусты нашлись, а уж довести до них Виктора под руку – дело техники. Последние два шага он сам добежал, покачиваясь, растеряв по дороге остатки приличия и едва не поскользнувшись на какой-то гадости на асфальте. Впрочем, с дерьмовым звуком под кустом образовалось ещё больше всякой гадости. - Ц, ну как так можно-то… Никифоров отозвался второй волной рвоты, кислым запахом, совершенно убогим видом и даже закашлялся. Мари взмолилась, чтобы дома оказалось хоть что-то от похмелья. Обычно-то было, Минако частенько могла уснуть, чтобы не возвращаться в свой одинокий дом, но именно из-за неё могло всё закончиться. Виктора трясло. Кацуки убрала ему волосы и погладила по взмокшей рубашке между лопаток. Никифоров дрожал – то ли холодно, то ли он совсем в дерьмо, но промёрзнуть ему было полезно, а со вторым ничего не поделаешь. Мари даже как-то сжалилась. До такого состояния упиться, особенно спортсмену… Это серьёзная причина нужна. Что он там болтал? - Ну как ты, Виктор? Отпустило? Никифоров заторможено кивнул и оказался на коленях на асфальте. Кацуки цокнула языком и потянула его за плечо. - Не сиди тут. - А ты… сядешь? – сказал он как-то криво. – Посидишь… или… Английский его снова расклеивался. - Посижу я с тобой, посижу. Только не тут. «Горе какое». Им поддались целых пятьдесят метров дороги. Ю-топия была всё ближе, но недостаточно. Вид на океан стал ещё ослепительней, а бордюр нашёлся относительно чистый. Виктор уселся прямо на него, уткнувшись в острые колени потрясающе длинных, годами ментально облизанных Минако, ног. Наверное, Минако теперь успокоится. Немного. Окукава много кого из фигуристов мысленно заваливала. Мари похлопала по карманам куртки. Чудо, но там нашлись не только сигареты, но и зажигалка. Ночка выдалась какой-то нервной, поэтому женщине удалось закурить только с третьего раза. Много лет Кацуки уже не вдыхала горький сигаретным дым с очевидным, не механическим наслаждением. Притихший было Виктор стрельнул глазами яркими, как небо в июле, но всё ещё подёрнутыми алкогольным маревом. - Дай одну? - Обойдёшься. Горе-чемпион. - У меня трагедия. - Когда ты уже протрезвеешь, а? Никифоров шмыгнул носом. Мари прикинула, что хуже: уныло остаться без куртки или чтобы за день до «Горячих источников» тренер простудился. Но мужчина всё ещё смотрел на сигарету жадным взглядом, а терпения у Кацуки и так было с чарку для саке. На лице Виктора проступила усиленная работа мысли. Ржавые шестерёнки в его голове, облитые спиртом, ворочались медленно - Я просто влюбился, понимаешь? – он вытер рукавом глаза. – Я правильно сказал? Кажется, он даже старался. - Правильно. Но у тебя акцент лезет. - Так вот. Я влюбился. А меня не любят. - М-м-м… Как сделать вид, что ты очень заинтересована, когда тебе наплевать? - А я думал что любит. П… приехал… а он не любит, понимаешь? Вот что я… я… пидор я, вот что. - Кто тебя не любит-то? – скучающе спросила Кацуки. На часах, должно быть, уже четыре. Ей всё это уже порядком осточертело. Но Юри без тренера не справится, глаза у брата блестели в его сторону, вдохновение под кожей бурлило… Значит, сиди и нянькай его тут, Кацуки Мари. Правда, глаза уже совсем слипались. - Юри не любит. - Который? – Мари зевнула. - Ну. Юри. Который не Юри Юрио, а Юри Юри… и… Кацуки выронила сигарету. Та сразу же потушилась о мокрую от росы травы. Виктор что-то подавленно забубнил не на английском. Ну, зато Виктор с ним точно не просто играется. Вон сколько наблевал. Показатель. Мари заставила себя быть деликатной, хотя брачные игры фигуристов были для неё слишком сложны. Женщина сняла с себя куртку и накинула на продрогшие плечи Никифорова. Иначе тоже ведь простудится. Виктор зевнул и что-то вяло запел на своём, на русском. Кацуки подпёрла подбородок рукой и лениво принялась за ним повторять.