Три пьяных Виктора Кацуки Мари

Перед важными этапами соревнований брата Мари вела себя одинаково. В полдесятого она съедала самый дорогой ужин в отеле, подливая Минако мартини; мяса себе в тарелку побольше, оливок Окукаве в бокал – поменьше. В десять Минако падала в постель, а старшая Кацуки пользовалась всеми отельными мини-шампунями, мини-мылами, мини-гелями. В одиннадцать Мари утыкалась в подушку и засыпала. В час ночи, в любом часовом поясе, вставала курить. Возвращалась полвторого. Это ритуал. Ритуалы успокаивают. Нервничая, Кацуки Мари верила, что забирает часть напряжения у брата. Пусть так и остаётся. Перед произвольной финала Гран-При видеть никого не хотелось, хотя можно было бы пошататься по отелю и поймать чьего-нибудь неспящего в ночи от волнения родственника или тренера. Сигареты были местные, тонкие, с ментолом. Мари обычно такие не брала, и с любопытным нетерпением постукивала пальцам по картонному боку упаковки. Теперь бы найти курилку, не потеряв тапки, а потом уж спать до утра… Увидев Виктора в одном только халате на полу, Кацуки сразу поняла, что что-то не так. Никифорова трясло – от прижатых к лицу рук, притянутых к груди ног до пепельной лохматой сейчас макушки. Нервы у всех летят, конечно, но ведь это же Виктор. Виктор. Чёрт. Мари осторожно подошла ближе. Сигареты спрятала. Не замечающий Никифоров откровенно плакал. Весь сон как рукой сняло. - Виктор. Ноль реакции. - Виктор. Ноль реакции. Кацуки опустилась перед ним на колени. Женщина даже представить не могла, что должно было случиться. Может, родственник какой умер. Или друг. Или ещё что-то плохое произошло. А Юри он будить не хочет. Но нельзя ж так одному. Мари почувствовала себя чудовищно деревянной. Кацуки очень старалась унять дрожь в пальцах, когда погладила ими Никифорова по волосам. Виктор вздрогнул и вскинул голову. За миг до того, как он сомкнулся за железными дверями, Мари заметила, как он растерян. - Это просто я, - успокаивающе произнесла Кацуки. - Это я, Мари. Не бойся меня. - Мари? – удивлённо. - Мари. - Почему не спишь? «А почему ты плачешь в коридоре в третьем часу ночи?» Судя по покрасневшим, опухшим векам – скорее рыдал даже. Никифоров немного расслабился, стальная завеса пошатнулась. Мужчина вытер лицо рукавом халата, пытаясь спрятать слёзы, но, кажется, и сам понимал, что Кацуки уже всё видела. - Курить ходила… - пробормотала она, забыв, что так и не дошла. – А ты? - Это так. Нервы. Я же впервые тренер. Такой важный финал. Не хочу будить Юри, - он снова вытер лицо. И снова. И снова. На имени младшего Кацуки споткнулся. – А я впервые тренер. Какой кошмар. - Так ты вышел сюда, чтобы не будить Юри?.. Виктор судорожно вздохнул. - Да. Вроде того. - Правда? - Нет, - отрывисто. Теперь вздохнула Мари. - Но будить на самом деле не хотел… Завтра важный день, - тихо произнёс Никифоров. Какой-то пронзительно несчастный Никифоров. И что с ним делать? Горе ей на голову, точно горе, карма какая-то. Мужчина долго молчал. Мари тоже. Кацуки успела рассмотреть растянутую ниточку на воротнике пушистого отельного халата. Виктор – замерзнуть до мурашек на голых ногах. - Спать бы шёл, - пробормотала Мари. Грани личного между ней и Никифоровым странно плавали, и Кацуки до сих пор не могла сориентироваться, когда можно лезть с личными вопросами, а когда нет. Но интуиция подсказывала, что если оставить его сейчас, то случится что-то плохое. Он же русский. Точно надурит. - Ты права. Пойду я. Поднялись они одновременно. Кацуки бездумно поймала его за запястье, когда Виктор уже открыл дверь в номер. - Пройдись со мной, а? – ляпнула она. Никифоров дёрнул плечом и вырвал руку. Однако через пару минут, в течение которых Мари зачем-то стояла и смотрела в стену, мужчина вдруг вышел одетым. Но в тапочках. Бармен глянул на них отстранённо. Наверное, в такое время куда больше привык к молодёжным компаниями, жаждущим догнаться посреди ночи. А тут они, словно память почившей бурной молодости. И то, не случившейся. Какая уж бурная молодость у прокуренной японки с отросшими корнями и мужика, которого кто-то уронил в детстве в отбеливатель? Взгляд бармена остановился на Мари. - Могу предложить саке. Хорошее. Какая прекрасная испанская жертва стереотипов. - Водки, - ответила Кацуки. – На двоих. Виктор чинно пристроил подкаченную задницу, мечту миллионов женщин и мужчин, на ближайший высокий стул. Мари мысленно себе кивнула – молодец. Раз уж Никифоров сбежать не пытался, то совершенно не прочь был пить. Возможно, до белой горячки. Кацуки нервно поёрзала на своём стуле. Страшно неудобные они были, эти стулья. Мари и без них по-европейски сидеть не любила. Какие-то старомодные голоса в голове заболтали. Бармен принёс две кристально чистых рюмки, разлил и скрылся, как приведение. Никифоров взял рюмку за тонкую ножку и повертел. - Мало, - быстро заключил он и молниеносно закинул содержимое рюмки в себя. Мари моргнуть не успела. - Какого… - Уметь надо. Кацуки полюбовалась на вторую рюмку. Прозрачная жидкость красиво переливалась и отталкивающе воняла спиртом. Поэтому женщина медленно и осторожно подвинула её в сторону Никифорова. - Научишь? Ты же тренер. Ха-ха. Смешная шутка, Мари. Дурой не будь. - Между первой и второй – перерывчик небольшой, - пропел в ответ Виктор что-то на русском, глубокомысленно так. И, не поморщившись, осушил вторую рюмку вслед за первой. Бармен уже ушёл. Возможно – давно ушёл. Оно и к лучшему. - Любимое блюдо? - Макароны с сыром. И кацудон твоей мамы. Любимое животное? - Птицы, любые. Цвет? - Розовый, не Барби. - Как твой костюм на мировых? - Там был скорее сиреневый… - Вот вообще не различаю. Виктор засмеялся. Прижавшийся щекой к барной стойке Никифоров смотрелся очень мирно и смешно, по-земному как-то. Мари тоже прижималась щекой к гладкой стойке, уложив на неё голову – и это было удобно, прохладно и за выпивкой тянуться не приходилось. На часы она не смотрела. Нечего. Виктор посмеивался иногда – и ладно. - Сними повязку. - Обойдёшься. - Э-эй… - Я из-за тебя щётку потеряла. Не заслужил меня без повязки. - Какую щётку? - Чтобы крыльцо чистить. Весной ещё. Думала оглушить тебя по голове, а потеряла. Никифоров задумался. - Я тяжёлая улика. Не дотащишь. Мари прыснула в поверхность стойки. За такого Виктора хоть замуж выходи: только, во-первых, он пи-дор – научил, перевёл; во-вторых – у родного брата отбивать, нехорошо. В-третьих – Кацуки ещё не самоубийца. Но Юри повезло. Отучить ещё б Никифорова пить… Хотя кто бы говорил. Виктор снова на двоих разливал. Горло в который раз обожгло огнём, и Мари вдруг отчётливо поняла, что встать будет очень и очень трудно. Поэтому она аккуратно вернулась к объятиям с барной стойкой. - Давай дальше, тяжёлая улика. - М... Первая любовь? - Старшеклассник янки. С ба-айком, в кожаной куртке, крутоо-й… - вяло протянула Кацуки. Прошлая жизнь, ей богу. - Первый прокол тогда сделала. - Дай посмотреть! Ну что за звёздочки в глазах? Но ведь Виктор до сих пор отмалчивался. До сих пор варился в чём-то своём, темном, глухом, о чём не желал рассказывать… Так что Мари дала даже потрогать. И не ругалась, когда Никифоров дёрнул случайно за серьгу. - И у тебя их… раз, два… - Их там пять, и не наваливайся на меня. - Да дай я посчитаю… раз, два… три… о, на самом деле пять! Кацуки закатила глаза. Или это её уже начал покидать алкоголь? Нет, вряд ли. Виктор полез обниматься. - Эй-эй… отлепи-и-ись от меня… вот так. Давай ты тоже. - Что тоже? - Тот же вопрос. - Юри Кацуки. Тихо-то как. Всё же долго они уже тут сидят: свет приглушили, нет никого. - Что? - Я влюбился в Юри. До этого всё не так было, - он покачал головой, поморщился. – Меня, кажется, бросить хотят. Зажмурился. О нет. Нет-нет-нет… Любая другая женщина была бы счастлива в объятиях Виктора. Ведь это же Никифоров – холостяк и просто красавчик Никифоров. Правда, ноги его на диване в коридоре отеля не помещались, и он закидывал их на Мари. Это мелочи. Сердце фигуриста хрупко, как стекло. Возможно, Виктор фигурист особенный – и там из хрусталя всё, изо льда прозрачного. Но что стекло, что хрусталь разлетятся на кусочки, если с размаху их шарахнуть об бетон. Если Юри сказал то, что сказал, всерьёз, то старшая Кацуки была готова его ударить. А пока просто повторяла Никифорову ровно двадцать раз, что всё обойдётся. Мой брат просто перенервничал. Мой брат просто перенервничал. Мой брат просто перенервничал. Виктор, всё будет хорошо. Виктор, всё будет хорошо. Виктор, всё будет хорошо. Никифоров помотал головой. Мужчина не плакал – слёзы у него кончились, видимо. Но временами отчаянно пытался. Виктор был до дрожи напуган, спотыкался в своих хрустальных осколках, зато хоть весь алкоголь окончательно в голову ударил. И ведь при этом всё равно давал её непутёвому брату отоспаться. Юри, ты что натворил?.. Мари глянула на часы. Стрелка приближалась к пяти. Да и Виктор успокаивался, пускай и не становилось ему легче. Просто заканчивались силы – душевные, моральные. - Виктор, пойдём спать. Кацуки кое-как села. Тошнота мерзковато толкнулась в глотку, но женщина стиснула зубы. Тихо-тихо, крепись. - Виктор, не засыпай тут. Никифоров вцепился в подушку. - Мы тебя с Минако к себе пустим. Пойдё-ём… ох. Тяжёлый. А до лифта далёко идти. - Ты можешь это объяснить? - Я ничего не могу объяснить. Виктор цеплялся за руку. Кошмар какой. Минако сонно щурилась. - Мари, ты пила? - Я потом расскажу. Просто ему надо переночевать тут. - Так уже утро… - Минако. Потом. Правда. Окукава зевнула. Вид Виктора ей определённо не нравился. Кому как не Минако знать, что пьяного Никифорова обычно смеяться тянуло. А тут хреново человеку. - Ладно. Это ты мне мстишь, да? - Определённо. - Заходите. Виктор споткнулся на пороге. Через пять шагов рухнул на постель лицом вниз. Окукава закрыла дверь на ключ. - Мари. - Минако, давай утром… - Уже утро, - повтор, повтор. И комната плывёт – по кругу, по кругу… - И я не про то, - Минако поправила очки. – Просто он на твоей постели. Виктор обнял подушку и сжался в комок. Кацуки пожала плечами и стянула с головы повязку. Никифоров же не стена. Подви-и-инется. В дерьмовом тумане головокружения, от которого Мари пыталась спрятаться под отобранное у Виктора одеяло, тренер, будто обезьянка, обвил её руками и ногами и засопел куда-то между лопаток. Кацуки, не найдя выхода из живого душного капкана, понадеялась, что слюней он ей на спину не напускает - и отключилась.