Пленительный взгляд

О, Мерлин, почему так болит голова? Уходи, Гермиона, пожалуйста… Я почти не слышу, что ты говоришь мне, девочка, просто соглашаюсь. Только уйди. Не стой в дверях, как вечное напоминание моего поступка. Мне хватает портрета Дамблдора, вновь вернувшегося на свое законное место. Я повесил его почти под самый потолок, лишь бы не видеть… Не вспоминать… Не натыкаться на его нарисованный взгляд. Черт, я не могу посмотреть даже на мазки голубой краски, а тут ты! Настоящая, живая и такая всепрощающая. Лучше бы ты ненавидела меня. Лучше бы ты обрушила на меня каждый камень этого замка. Лучше бы ты обвинила меня во всех грехах человечества, отправила бы в Азкабан, послала бы на казнь, прямо к дементорам. Но, вместо смертельного поцелуя, я вновь и вновь получаю твой — живительный. Иди к своим друзьям. Иди сейчас, потому что, если ты помедлишь, то я снова наброшусь на тебя. Потому что это именно то, что мне нужно. То единственное… Я припаду к тебе. К твоим мягким губам, к твоим успокаивающим рукам, к твоему согревающему телу, к твоей открытой душе, к твоему любящему сердцу… Сердцу. Ну, конечно. Вот оно, это чувство. Незнакомое, чужое, даруемое тобой одной. То самое, льющееся по венам и утяжеляющее тело. То самое, от которого мир вокруг вдруг стал оживать и кружиться, подобно карусели. То самое, что я искал, кажется, всю жизнь и уже настолько отчаялся найти, что забыл о нем… Ты меня любишь, конечно, я понял это уже давно, но… Я любим. О, как это звучит. Я любим. По-настоящему. И не кем-то, а тобой. Тобой… Любим. Как это возможно? Гермиона… Рассветает. Семьдесят погружений в Омут памяти за неделю. Это слишком даже для меня. Но я понял, отчего голова готова взорваться, словно переполненный котел. Сейчас, когда почти все воспоминания вернулись, почти все нашли свое место на огромнейшем полотне моей жизни, отчетливо видно пустоты. Какое-то воспоминание отчаянно бьется, чтобы вернуться ко мне. Оно будто пытается просверлить дыру в моем черепе и проскочить через неё в сознание. Нужно найти контекст. Оно не может вернуться без контекста. Я посещаю места из своих воспоминаний, и те из нарисованных становятся реальными. Я чувствую, как собираются кусочки мозаики. Все думают, что директор покинул замок по бесконечно важным делам перед началом учебного года. А Северус Снейп совершает променад… Несколько кладбищ, Запретный лес, каждый уголок Косой Аллеи, Малфой-Мэнор… Благо, Драко достаточно предан, чтобы не сообщать родителям о моем внезапном визите с целью осмотреть каждый сантиметр поместья. Наш дом. Наша постель… Я возвращаюсь в замок каждую ночь, чтобы никто не видел, и обычно сразу засыпаю, но не сегодня. Я уже обошел весь Хогвартс, в надежде найти покой, но… Поттер, определенно, меня не заметил. Неужели его тоже что-то мучает? Наблюдая за мальчишкой, задаешься вопросом, кто из нас двоих действительно сумасшедший. Он бродит по замку, казалось бы бесцельно. Но я точно знаю, что каждое из мест, куда он заглядывает, имеет смысл. Имеет ценность. Он заходит в кабинеты, сидит за партами. Останавливается посреди коридора, озираясь по сторонам невидящими глазами. Поттер винит себя. Это написано на его лице. Смотрюсь в тебя, как в зеркало, мальчишка. Я знал, что ты остановишься здесь. Конечно, ведь именно здесь лежали Люпин и Тонкс. Держась за руки… Выбор Нимфадоры такой же необъяснимый, как и выбор Гермионы. Они ведь не особо старше друг друга. Шесть лет. И у обеих я преподавал, какая ирония. И никого не смутило, что Тонкс вышла замуж за оборотня. Родила от него ребенка. Полюбила. Никто не посчитал её безумной, не пытались отговорить, не плевались в Люпина при каждом удобном случае… Так чем я хуже? Тем, что не прикрывался святой добродетелью, а молча облачился в черный саван, прикрыв лицо маской? Тем, что брал на себя работу, в крови которой все боялись испачкаться? Тем, что один единственный раз… Один за всю жизнь… Сделал то, чего действительно желал? Самое идиотское, что мне плевать на мнение других, и все эти мысли, все сомнения, все вопросы и упреки… Они для меня самого. Сам себя убеждаю в нормальности. Сам себя убеждаю в правильности. А в чем пытаешься убедить ты себя, Поттер?  — Ходить по замку после отбоя запрещено, мистер Поттер, — не буду же я всю ночь молча ходить за ним. Ну что же ты так смотришь, мальчишка? Где твоя напускная храбрость? Ты ведь меня не боишься и активно это демонстрируешь. Выхожу из тени и стою перед ним на расстоянии двух шагов, а он отворачивается, глядя на светлеющий горизонт.  — Учебный год еще не начат, профессор.  — Как будто Вас это когда-то останавливало от нарушения школьных правил, — мы оба говорим очень тихо, но в окружающей мертвой тишине наши голоса звучат слишком отчетливо.  — Я думал, Вы покинули замок.  — Все так думают.  — Гермиона тоже.  — Я знаю, — и почему бы голосу не сорваться на хрип именно сейчас? И почему бы этому мальчишке не поднять на меня свой тяжелый взгляд, так что теперь мне приходится отвернуться?  — Она места себе не находит, — не пытайся прожечь во мне дыру, Поттер. Я видел такие глаза, от которых хотелось умереть на месте. У меня уже иммунитет. — Когда я выходил из гостиной ночью, она все еще сидела у камина. Она отвернулась, но я же не идиот! Я знаю, что она плакала!  — И поэтому ты не скажешь ей, что видел меня сегодня, — спокойно, холодно, бесстрастно.  — Это еще почему? — язвишь. Как мило. Ты не выведешь меня из равновесия, мальчишка.  — Потому что у нас с тобой, Поттер, неожиданно для меня самого, появилась негласная договоренность, — последний раз мы так долго смотрели друг на друга перед моей несостоявшейся кончиной, а значит, ты максимально внимательно меня слушаешь. — Когда тебя не было рядом, о душевном состоянии Гермионы заботился я…  — Ты украл её. Поэтому меня не было рядом, Снейп.  — Поттеррр, — это рычание на последней букве было случайным. Но не лишним.  — Я тебя не упрекаю. Еще несколько месяцев назад убил бы. Честно. А теперь не могу. Потому что наконец понял… Понял кое-что важное.  — Хорошо, что её там не было?  — Хорошо, что её там не было. Хоть что-то ты понял. И снова тишина. И снова мы смотрим вдаль. И вдруг этот чужеродный звук. Всхлип. О нет. Нет, нет, нет, Поттер. Я не умею успокаивать. Я не умею быть жилеткой. Максимум, что я могу сделать, это развернуться и уйти. Так и сделаю. Побудь наедине со своей совестью, а я…  — Профессор, — не надо хвататься за мой сюртук. Ладно, это не объятья. Он просто вцепился в меня и уткнулся лбом. — Мне так паршиво… Все так радуются победе, а во мне такая пустота. Я смотрю вокруг и не вижу ничего, что хоть как-то бы радовало. Я хожу по замку и везде они… Призраки прошлого… Я не могу, — реви, Поттер. Уж я точно никому не скажу. — Я не могу отделаться от мысли, что они погибли из-за меня. Все умерли из-за того, что я… Я не справился. Должен был найти их все быстрее… Крестражи… Уничтожить, но… Слишком долго. Слишком медленно. Ведь битвы могло не быть… Ведь…  — Битва должна была состояться, Поттер. Это именно то, на что рассчитывал Альбус. Битва за Хогвартс, — и почему я так нервно сглатываю? — С минимальным количеством обязательных жертв.  — Обязательных жертв? — ну же, включи свои шестеренки. Я подожду. — Вы и я? — и почему ты так удивлен?  — Десять очков Гриффиндору. Уже можно меня отпустить, Поттер.  — Я… Я знал, но был так зол, что не задумывался. Ведь Вы должны были умереть, сэр. Из-за меня.  — Поттер, сними свои эгоцентрические очки и смени формулировки. Не «из-за тебя», а «ради победы», и мир заиграет новыми красками. А теперь. Немедленно. Отпусти меня, — так лучше. Мы не друзья. Просто связанные одной цепью.  — Кхм, Вы… Говорили что-то о нашей негласной договоренности?  — Да. Я рассчитываю, что могу также положиться на тебя. Когда меня нет рядом. Как сейчас, — шаг назад. Дистанция. Нужно помнить про дистанцию.  — Почему Вы пропали?  — Не твоего ума дело.  — А Гермиона? Это тоже не её ума дело?  — Моя жена будет первым и единственным человеком, который все узнает. Чуть позже. Так я могу на тебя рассчитывать?  — Мы… Не общаемся. Она сейчас проводит большую часть времени с Джинни и Роном. Какого… Ох, Поттер, ты понял, что я злюсь. Интересно, как я выгляжу в этот момент, что люди всегда так напрягаются? Уизли… Она проводит время с Уизли.  — Хотя чаще всего одна, — пытаешься успокоить? — На свой день рождения, например, просидела у озера весь день, не желая никого видеть. Теперь уже ты делаешь шаг назад. А я просто застываю, как горгулья. Меня жжет ярость. И стыд. Я подлетаю к мальчишке, все также не прикасаясь к нему, и слышу шипение, через долю секунды понимая, что это мой собственный голос.  — Исправь свою ошибку, Поттер. Или, клянусь, война покажется тебе легкой прогулкой, по сравнению с тем, какой гнев на тебя обрушу Я. Беги, Поттер. Беги. Хотел красок? Хотел вкус к жизни? Получи. Я дарю тебе цель и смысл жить на всю предстоящую неделю. Чувствуешь этот прилив эмоций? Сожаление, стыд, страх, непонимание. Они заполнят твою пустоту на какое-то время. Гермиона не будет проводить свободное время с Уизли. Моя Гермиона не будет проводить свой день рождения в одиночестве. Миссис Снейп не станет искать одиночества, чтобы поплакать. Дай мне еще немного времени. Я должен найти все ответы сам, прежде чем снова смогу смотреть в твои глаза.

***

Дом на площади Гриммо. Стоило мне войти, как эхо в голове дало понять, что это то. Наконец-то. Здесь. Мое воспоминание ждет меня здесь. Ноги будто сами несут в гостиную, а руки зажигают огонь в камине. Здесь всегда было очень холодно, невзирая на время года. Я занимаю одно из парных кресел, и в воздух поднимается плотный столб пыли, но меня это не волнует. Я смотрю на соседнее кресло. Оно ближе к лестнице, ведущей на второй этаж, где располагаются все спальни. Древнее, с почти протертым рисунком, вышитом на обивке вручную некогда серебряными, а теперь грязно-серыми нитями. Комната начинает наполняться тусклым светом и приятным ароматом дождя. Но это не от камина и не с улицы. Это фантомное. Я прикрываю глаза, а когда открываю… Дожди не прекращаются уже вторую неделю. Проливные, тягучие, давящие на, и без того, упадническое настроение в доме. Они, тем не менее, убаюкивают лучше любой колыбели, а это именно то, что сейчас нужно Ордену, потерявшему очередного бойца. Август. Сколько прошло после смерти Блэка? Ответить не сможет лишь Поттер, для которого время встало. Я приношу успокоительное ему и Люпину каждое утро и вечер, с презрением глядя на то, как они оплакивают свою потерю. Будут еще. Еще очень много. Им придется смириться. Особенно мальчишке. Два часа ночи, и в доме гробовая тишина. Все спят, умиротворенные стуком дождя. А я не буду спать еще очень долго. Разве можно успокоить свою душу, когда ты дал Непреложный Обет? Когда поклялся помочь в убийстве. Когда пообещал убить. Огневиски уже кончился, а я еще даже не пьян. Просто расслаблен, но этого мало. Этого всегда будет мало. Я бесшумно открываю дверь и спускаюсь по лестнице, едва её касаясь, погруженный в мысли, которые так жажду смыть алкоголем… Свет. Можно было подумать, что Молли просто забыла погасить камин. Но я улавливаю еле слышные звуки: тихое мурчание кота, дыхание и… Что это? Кто-то отрывает листья? Я выхожу на свет и встречаюсь с ней глазами. Она быстро оглядывает меня с ног до головы, задержав взгляд на моей левой руке. Достаточно долгий, чтобы я вспомнил, почему не стоит ходить в неположенном виде. Моя рубашка расстегнута, а рукава закатаны. Слишком неосмотрительно с моей стороны. В её задумчивом взгляде скользит смущение, когда она перемещает взгляд правее и понимает, что её преподаватель стоит перед ней в непривычно открытом наряде. Какое унижение. Дьявол. Её щеки покрываются ярким румянцем, а губы трогает чуть заметная полуулыбка.  — Я думала, что мне одной не спится, — тихо шепчет она и отводит взгляд. Я иду мимо нее на кухню к ящику, содержимое которого знаю слишком хорошо. Заветная бутылка находится в одно мгновение. Я пройду мимо. Просто пройду, не глядя на нее, будто не было никакой встречи, но… «Что это опять за звук?». Подхожу к её креслу и понимаю, что оно все окружено белыми лепестками. Даже рыжий кот укрыт этим тонким слоем, источающим характерный запах. Она не смотрит на меня, продолжая по очереди отрывать лепестки.  — Мисс Грейнджер, чем Вам не угодили ромашки? — бормочу я, чуть нахмурив брови скорее от удивления, чем от недовольства. То ли это алкоголь так повлиял, то ли окружающая безрадостная действительность, но впервые за долгое время, мне было что-то по-настоящему интересно. И Что? Ромашки!  — Это, — она поворачивает голову, снова натыкаясь взглядом на мой торс. Да, представь себе, Грейнджер, я не родился в сюртуке и мантии. Гриффиндорка встречается со мной глазами, снова скромно улыбаясь. — Это очень глупо, профессор. Вы не захотите слушать, — она отрывает очередной лепесток, неотрывно глядя на моё лицо, а белый листочек падает на ухо крепко спящего полукнизла.  — Если бы мне было не интересно, я бы тут не стоял, — холодно чеканю я, тяжело падая в соседнее кресло и открывая бутылку. Уже собираясь сделать первый глоток, останавливаюсь глядя на её любопытное лицо. — Мисс Грейнджер.  — Это магловское гадание, — она только начинает говорить, как я резко устремляю на нее острый взгляд в немом вопросе. — Нет, что Вы, я не верю в гадания! Тем более маггловские. Просто эти ритуалы меня успокаивают.  — И в чем суть? — тихо бормочу я, поставив бутылку на пол и решив все же не пить при студентке. Поднимаю голову и замечаю, что её улыбка стала чуть шире. Не обольщайся, Грейнджер, это не твое позитивное влияние. Я напьюсь сразу, как только ты скроешься с моих глаз. А пока…  — Ну, маглы преимущественно гадают на любовь, — презрительно фыркаю, закидывая ногу на ногу. — Дергают лепестки по очереди, произнося мысленно или вслух «любит — не любит». На каком слове окажется последний лепесток, то и принимают за правду.  — Как глупо, они закладывают в свои гадания пятидесятипроцентную вероятность, которая просто невозможна в большинстве жизненных вопросов, — скучающе бормочу я, хватая один из цветков, лежащих рядом с девушкой. — И чем они Вас успокаивают, мисс?  — Ну, — она смущена. Это витает в воздухе. Обычно вокруг меня атмосфера страха, холода, ужаса, а тут такое теплое и тесное смущение, облаченное в её алый румянец. — Обычно я просто сижу и думаю о том, что меня тревожит, отрывая по очереди лепестки. И мысль, которая… Ну знаете, которая пронзит сознание на последнем лепестке… Кажется мне самой правильной. Простите, профессор, это такая глупость, а я к тому же совершенно все запутала. Вы только не подумайте, что я…  — Я понял, мисс Грейнджер, — произношу медленно и спокойно, покручивая цветок между пальцами, поймав глазами быстрое и почти незаметное движение ее пальцев. Гермиона оторвала последний лепесток и, заметив это, смущенно опустила глаза, проведя рукой по вновь замурчавшему коту. — О чем Вы подумали?  — О Вашей татуировке, — говорит она спустя вечность тишины, и её голос переходит на совсем тихий шепот, но я прекрасно её слышу. — Простите, сэр.  — И что же именно? — кажется настолько ледяным мой голос был только с Амбридж. Татуировка. Она либо меня боится, либо презирает. Как и все. Пора заканчивать этот бесполезнейший диалог. Давай сюда свои скомканные извинения, Грейнджер, и закончим на этом.  — Я подумала, что если бы Вам позволили что-то исправить в жизни, Вы бы выбрали… Это, — она кивнула в сторону моей левой руки, на которую я пару секунд назад демонстративно натянул рукав. — И даже не из-за того, что это не та сторона, что это путь в никуда, что это жизнь убийцы, — по моей спине проходит холодок, и мне на мгновение кажется, что эта девушка, смущающаяся смотреть в мои глаза, видит меня изнутри. Я жду продолжения, а она молчит, уставившись немигающим взглядом на мою руку.  — А из-за чего же тогда? — голос готов сорваться, но я держу его в стальных тисках, от чего он звучит еще ниже. Гриффиндорка поднимает глаза к моему лицу, и лучше бы я не видел этот взгляд.  — Потому что тогда был бы выбор. Тогда Вы были бы свободны, профессор, — она снова улыбается.  — Это жизнь, мисс Грейнджер, — холодно цежу я, поднимаясь со своего кресла, все еще не в силах оторвать взгляд. Я, черт подери, застыл. Остолбенел. В её глазах нет ненавистной мне жалости, сочувствия. Нет осуждения, страха, отстранённости. Нет презрения. Там лишь Я. В её взгляде Я, какой есть на самом деле. В её глазах понимание, принятие, уважение. Там тепло, уют, покой. И в центре всех этих чувств мое отражение в её зрачках. Я окружен её беспричинной добротой, её не по годам развитой мудростью, её таким горячим желанием сделать лучше ближнему, и сегодня этот ближний — Северус Снейп. Но я ловлю себя на мысли, что не хочу, чтобы это было только сегодня.  — Это жизнь, — вторит она, улыбаясь своими янтарными глазами. Я впервые замечаю, что они цвета огневиски. Но лучше. Намного лучше огневиски. Я ухожу, забыв бутылку у кресла. Грейнджер достаточно меня напоила. Гермиона. Гермиона достаточно меня опьянила. Она не спросила, почему я не сплю. Я тоже не задал этого вопроса. Однако… В этом не было необходимости. С каких пор мы общаемся с этой девушкой взглядами? Наверное, с сегодняшних, когда я взглянул на нее. «Одиночество тебе не к лицу, Грейнджер». А она на меня. «Мне бы хотелось Вас освободить, но я не могу, профессор». Я смотрю на ромашку и начинаю медленно отрывать лепестки.

***

— Так как впереди Ж.А.Б.А., в успешных результатах которой я очень сомневаюсь, седьмой курс во многом направлен на повторение знаний, полученных вами за предыдущие шесть лет учебы. Если. Таковые. Имеются, — профессор влетел в класс Защиты от Темных Искусств, проносясь мимо расступающихся старшекурсников и на ходу снимая мантию. Дойдя до рабочего стола он медленно развернулся и окинул взглядом присутствующих. — Я надеюсь, что мне не нужно спрашивать, что такое патронус и для чего он нужен, однако. Кто может объяснить мне преимущества телесного патронуса над обычным? Вверх поднялись две руки и обе со стороны студентов Гриффиндора. Рейвенкло никогда не спешили делиться своими знаниями, предпочитая сначала выслушать других. Гермиона и Гарри, стоящие на внушительном расстоянии друг от друга, переглянулись. Парень уже собирался опустить свою руку, когда увидел, что внимание профессора приковано к девушке, которая с присущим ей вызовом смотрела на учителя.  — Мистер Поттер? — донесся до его ушей холодный мужской голос, и Северус Снейп скрестил руки на груди, пригвоздив ученика взглядом к полу.  — Телесные патронусы обладают более обширным радиусом поражения, так как появляются только при полной концентрации волшебника. Они способны защитить сразу от нескольких врагов. Также, профессор, телесные патронусы способны передавать голосовые сообщения…  — Достаточно. Вполне сносно, Поттер, — отчеканил мужчина, взмахом палочки занавешивая все окна в кабинете и открывая, стоящий за его спиной шкаф. — Время практики. Воздух в одно мгновение стал ледяным, и студенты могли видеть пар, в который превращалось их дыхание. Темная костлявая фигура в плаще медленно выползла из своего укрытия, озираясь по сторонам невидящими глазами, если они вообще имелись, ведь лицо существа было закрыто капюшоном. Ученики в ужасе начали отступать. Директор сделал три больших шага вперед и отчертил линию. Он встал спиной к плавно приближающемуся к нему существу и выразительно поднял бровь на студентов.  — Посмотрим, что вы умеете, — ухмыльнулся мужчина, отступая в сторону. — Это один из древнейших дементоров Азкабана. Быстротой, умом и ловкостью он не отличается. А значит, вы будете на равных, — съязвил он. — Не заходите за линию. Если существо приблизится до того, как вы успеете защититься, я помогу. И буду очень разочарован. Ученики шли по очереди. Гриффиндор, Рейвенкло, Гриффиндор, Рейвенкло. И у тех, и у других подкашивались колени, когда они приближались к ужасающему созданию. Однако, нельзя было не отметить, что студенты, принимавшие активное участие в обороне Хогвартса, справлялись с задачей лучше и быстрее и вообще были менее подвержены панике. Профессор стоял в отдалении и преимущественно молчал, лишь время от времени подгоняя студентов, которые пялились на стража Азкабана в немом ужасе, но и они каким-то чудом находили в себе силы сотворить хотя бы тонкую струйку света, которой было достаточно, чтобы слабый дементор отлетел на метр.  — Мисс Раум, Вам нужно отдельное приглашение? — тихо звучит голос директора, и юная девушка в мятом синем галстуке, криво повязанном на не менее непрезентабельной блузке, встает у белой черты, приготовив палочку. Монстр приближается, а она тихо шепчет заклинание, не приносящее никакой пользы. — Сконцентрируйтесь, — чуть громче говорит ей профессор, и она снова машет палочкой. И снова ничего, — Закройте глаза. Забудьте о том, что перед Вами. Ну же! — девушка лишь сильнее машет рукой, из её глаз начинают катиться слёзы. Северус ждет еще пару секунд, но когда расстояние между студенткой и слепым существом сокращается еще больше, а её саму начинает трясти, он выходит из тени.  — Экспекто Патронум! — слышит он слишком знакомый голос, в то время как сам произносит это же заклинание в невербальной форме. Кабинет наполняется ярким голубым свечением от двух орлов, кружащих над согнувшимся дементором. Один, в полтора раза крупнее другого, загоняет темное существо обратно в шкаф, а второй, раскрыв крылья, закрывает собой плачущую студентку. Директор делает еще два взмаха палочкой. Шкаф снова наглухо заперт, а окна вновь пропускают в комнату яркий теплый свет. Обе птицы одновременно взлетают, кружат пару секунд над головами восхищенных учащихся и испаряются в свете солнца. Северус переводит взгляд на Гермиону, которая так и стоит с вытянутой вперед рукой. Её шокированное лицо дает ему понять, что волшебница не привыкла видеть свой патронус в такой форме, и от этого уголки рта мужчины чуть приподнимаются. Всего на мгновение, так что никто этого не видит. Никто, кроме его жены, не сводящей с него внимательных глаз. Директор возвращает лицу мрачное выражение и подлетает ко все еще плачущей студентке, которая тихо шепчет своему учителю слова извинения, дрожа, как лист на ветру.  — Мисс Лавгуд, проводите свою сокурсницу в Больничное крыло, — бесстрастно произносит он все еще глядящей на потолок блондинке. — Практика на сегодня окончена. До конца урока на моем столе должны лежать выполненные тесты о сходствах и различиях дементоров и смеркутов. У вас есть 40 минут. Время пошло. Пока он говорил парты, стоящие вдоль стен, вновь вернулись на свои законные места. На них уже лежали двадцатидюймовые свитки с вопросами. Мужчина сел за стол и быстро настрочил на бумаге результаты сегодняшней практики старшекурсников. Краем глаза он заметил, что Гермиона не пишет, и оторвался от работы, снова встречаясь взглядом с большими янтарными глазами. Обычно всегда добрые, мягкие и светящиеся, сейчас они были сосредоточенными и взволнованными. Густые ресницы подрагивали, а веки медленно моргали. Или лишь ему казалось, что время тянулось тягуче медленно, подобно горячей карамели. Такой же сладкой, как рот смотрящей на него студентки, который сейчас был чуть приоткрыт. Директор сделал глубокий вдох. Это пытка. Мужчина сверлит её взглядом, а потом заставляет себя снова вернуться к работе, но это практически невозможно. Он поднимает взгляд на свою жену и понимает, что его сердце снова подводит своего владельца, пытаясь выскочить из грудной клетки. Ему нельзя потерять ясность мыслей сейчас. Впереди еще три пары и педсовет. А эта женщина, его законная супруга, сидит тут в чертовой школьной форме, кусая кончик пера! Северус встает настолько резко, что некоторые студенты подпрыгивают на своих местах. Он бродит между рядами, делая вид, что ему интересно, какую ахинею они там пишут, не глядя в действительности ни на кого, кроме своей ведьмы. Проходя мимо её парты и улавливая её тонкий аромат, он понимает, что его мысли уже давно потеряли ясность. Слишком давно, чтобы попытаться это как-то исправить. Конец занятия, и он одним взмахом палочки собирает все свитки, складывая их в аккуратную стопку на своем столе. Ученики вылетают из кабинета так быстро, будто к их обуви пришили Нимбусы, но мужчине нет никакого дела на это. Сейчас его волнует одно.  — Мисс Снейп, задержитесь! Как будто она спешила. Как будто он не видел, что её принадлежности все еще лежали на столе. Как будто они не гипнотизировали друг друга взглядом все последние минуты урока, когда гриффиндорка уже закончила свою работу. Разумеется, особенно медлительные идиоты обернулись, но, напоровшись, на острый, как лезвие, взгляд профессора, осознали свою ошибку. Через десять секунд после прозвучавшей фразы, класс был пуст, а дверь услужливо закрыта Поттером, выходившим последним. Директор оглядывает её тяжелым взглядом, скользя от ног к губам и обратно. После пары секунд подобных действий он все-таки смотрит в её глаза.

***

Ты напугана? Нет, ты не можешь меня бояться. Ты печальна, и виноват в этом я. Прости, что оставил тебя в неведении. Прости, что покинул, хотя обещал всегда быть рядом. Прости, что даже сейчас не могу найти слов. Я никогда не могу. Это одна из множества причин, почему ты — моя величайшая драгоценность. Ты слышишь меня без слов. Даже сейчас. Иначе почему ты делаешь шаг вперед, не дожидаясь моего? А я снова остолбенел, представляешь? И я сейчас ничем не лучше влюбленного подростка, потому что не могу думать ни о чем кроме тебя. Ты знаешь, я все две недели думал только о тебе. Ты знаешь, я уже два года думаю только о тебе. Я беру со стола маленький листок и кладу его в твою левую ладонь. Ты так внимательно смотришь, и я чувствую, как между нами проходит вибрация, когда я целую твою руку. Ту самую. С кольцом. Это и правда для меня очень важно, и ты, кажется, поняла это еще раньше, чем я. Ты сжимаешь пальцы, не выпуская меня из своей крепкой хватки, и проводишь свободной правой рукой по моей щеке. Я прикрываю глаза… Неужели этот тихий звук — мой стон? Ты гладишь мою линию скул, а я двигаю головой по направлению твоих пальцев, словно животное, требующее ласки. Открываю глаза. Хватит. Пожалуйста, милая, не сейчас. И ты делаешь шаг назад, когда я отпускаю твою руку и сажусь за стол, прочищая горло перед следующей парой. Ты разворачиваешь записку и улыбаешься одними губами, и я не могу стереть эту теплоту из своих глаз, когда вижу твое сияющее лицо. Ты даешь своей улыбкой обещание. Обещание прийти. «Felix culpa. Полночь».

***

Гермионе было не привыкать бродить по школе после отбоя. Она уже давно изучила все тайные ходы и выходы, чтобы перемещаться между своими любимыми местами. Вот только кабинет директора к ним не относился. Когда молодая женщина находилась в замке в качестве жены директора, ситуация была иная. Она почти не выходила из его личных покоев, чтобы не пересекаться лишний раз с преподавателями. И старыми, и теми, что сейчас в Азкабане. И вот теперь она стоит посреди коридора, глядя на горгулью, которая еще вчера перегородила ей путь, а уже сегодня услужливо отступила, стоило гриффиндорке произнести верные слова. Felix culpa. Счастливая вина. Северус Снейп стоял у окна, глядя на звездное небо над спящим замком. Снова все спали, кроме двух людей. Услышав скрип двери он оглянулся. На мужчине были только брюки и частично расстегнутая рубашка, как при их последней встрече. Девушка сделала пару шагов вперед и остановилась, вспомнив, что нужно закрыть дверь, но резкий взмах палочки её опередил. Дверь захлопнулась, и в ней повернулись все семь замков. Она глубоко вздохнула, когда её муж в следующее мгновение оказался перед ней и впился в её губы совершенно неожиданным поцелуем. Гриффиндорка ахнула, когда он сорвал с нее мантию, и его руки заскользили у неё под рубашкой. Сильные прикосновения мужчины к её горячей гладкой коже заставили женщину мычать ему в губы от удовольствия. Профессор оторвался от её рта и припал влажными после поцелуя губами с впадинке за ушком, проводя языком по мочке. Одна его рука все еще гладила талию волшебницы, а вторая расстегивала пуговицы мешавшей одежды. Рубашка полетела в сторону, а он снова гладил её кожу массирующими движениями. Поцелуи спустились по шее к плечам, отчего кожа Гермионы покрылась мурашками. Она запустила руки в его волосы и потянула голову мужчины на себя, чтобы вновь почувствовать вкус его поцелуя. На этот раз замычал он своим низким глубоким голосом, когда почувствовал язык гриффиндорки, так яростно кружащийся у него во рту. Он притянул её ближе, надавив пальцами на затылок и медленно, смаковав каждую секунду, провел языком по её небу. Его вторая рука опустилась на бедра девушки, сжимая их, оставляя красные пятна от ладоней. Она принялась расстегивать его рубашку, вытащила ту из пояса брюк и чуть ли не сорвала с мужчины, бросая идеально выглаженную ткань в направлении двери. Девушка прижалась к нему всем телом, проводя руками по голому торсу своего мужа и медленно спускаясь ниже. Она зацепила пальцами пояс его брюк и потянула на себя, от чего Снейп зарычал и, прервав поцелуй, сделал шаг назад. Её щеки горели алым румянцем, подходившим по цвету к галстуку, все еще болтающемуся на шее гриффиндорки. Губы, красные и влажные от продолжительного стимулирования, идеально сочетались с блестящими глазами, зрачки которых приятно расширились. Её волосы, и без того непослушные, окончательно пришли в беспорядок после пальцев профессора. Грудь молодой женщины, украшенная белым кружевным бра, вздымалась от её глубокого и частого дыхания, а колени чуть подрагивали от потери опоры, которую предоставляло тело её мужа. Директор подхватил её на руки и, покрывая легкими поцелуями её макушку, понес в спальню. Однако до кровати они не дошли. Вместо этого он поставил её лицом к высокому зеркалу, а сам встал сзади, вжимаясь бедрами в талию девушки и наклоняясь к её уху.  — Гермиона, — тягуче промурлыкал он, потираясь лицом о её затылок и слыша тихий стон со стороны ведьмы. — Скажи, ты хочешь быть со мной? — шептал мужчина в её ухо, наматывая локон её волос на палец.  — Да, — шепчет она, чуть потираясь об эрекцию профессора. Он отвечает ей толчком тазом и опускает руки на бедра жены, проскальзывая пальцами под юбку.  — Ты бы хотела исправить что-то из нашего прошлого? — мужчина кусает её за ухо и массирует внутреннюю часть её бедер, от чего Гермиона шире расставляет ноги.  — Нет, — бормочет она, облизывая пересохшие губы и опуская голову, стесняясь смотреть на себя в отражение.  — Ты хочешь меня? — пальцами одной руки он проскальзывает к ней в трусики, от чего гриффиндорка широко раскрывает рот, жадно вдыхая воздух, а пальцами другой вновь поднимает её голову, заставляя смотреть в зеркало.  — Да, Северус, да, — стонет она, когда директор кружит средним пальцем вокруг её клитора. Он расстегивает её лифчик и тот падает к ногам ведьмы, открывая зельевару вид на стоящие от возбуждения соски. Мужчина накрывает теплой ладонью правую грудь, зажимая сосок между пальцами, и слегка надавливает, получая собственную волну мурашек от очередного стона девушки.  — Ты любишь меня? — он прекращает все свои действия и резко разворачивает размякшую от ласк женщину к себе, держа её лицо руками, чтобы она не могла отвести взгляд. Ему нужно было видеть её глаза, и сейчас в них был тот же туман, что и на сердце у Снейпа всякий раз, как он думал о своей жене слишком долго.  — Северус, — она берет его левую руку, на которую он надел обручальное кольцо сразу после инцидента с осколками, и жарко целует каждый палец. — Милый, — мизинец. — Дорогой, — безымянный. — Желанный, — средний. — Единственный, — указательный. — Я очень тебя люблю. Безумно. Сильно. Страстно. Я и не думала, что так умею. И это самый большой урок, который Вы преподнесли мне, профессор. Показали, какой должна быть настоящая любовь… Он провел большим пальцем все той же левой руки по её пухлым губам, и она открыла рот, всосав его палец, закрыв глаза и постанывая, будто это самое вкусное лакомство на свете. Снейп нервно сглотнул и облизал губы, чувствуя, как по его телу прошлась волна вибраций, сконцентрировавшаяся на пульсирующем органе в его брюках.  — Тогда вопросов больше нет, — хрипит он уже совсем пересохшим горлом, когда Гермиона встает на колени, быстро расстегивая ремень и ширинку его брюк. Он сдавленно стонет, когда его член оказывается в её руке, не в силах оторвать взгляд от этого зрелища. Она все еще в школьной юбке и этом чертовом красном галстуке, и, если так и продолжится, он больше никогда не сможет смотреть на нее на занятиях, поэтому мужчина дрожащими руками достает палочку из кармана брюк, и в следующую секунду они оба оказываются без одежды. Волшебная палочка выскальзывает у него из пальцев и падает, когда её горячий влажный рот накрывает головку его члена. Девушка без лишних прелюдий насаживается все сильнее, проталкивая орган мужчины глубже и непрестанно работает языком, делая круговые ласкающие движения. С громким чмокающим звуком она отрывается от своего занятия, когда Снейп тянет её за волосы. В его ушах снова стоит шум, а сердце громко ухает в груди от картины того, как гриффиндорка облизывается, глядя снизу-вверх. Прямо ему в глаза. Его член, весь блестящий и мокрый от её слюны и собственной смазки, смотрит строго вверх, бесконечно напрягая мужчину своей тяжестью, которая нисколько не облегчается теми легкими поцелуями, которые оставляет на нем девушка. Директор в прямом смысле кидает свою жену на кровать и резко притягивает её за ноги, сильнее раздвигая их и покрывая бедра кусающими поцелуями, от которых обязательно останутся следы. Она откидывается на спину, выгибаясь и перебирая рукой пряди волос своего мужа. Он раскрывает указательным и средним пальцем её влажные половые губы и горячо выдыхает, еле сдерживая свое нарастающее возбуждение. Профессор накрывает её естество своими узкими губами, скользя языком вокруг чувствительного бугорка и чуть надавливая на него, от чего Гермиона сильнее тянет его за волосы и покачивает бедрами в такт его движениям.  — Иди ко мне… Пожалуйста… Ааа! Её шепот срывается на протяжный стон, когда мужчина резко входит в неё, накрывая молодую женщину своим вспотевшим телом. Она обнимает его ногами и руками, прижимаясь ближе к ускоряющему темп Снейпу, который с силой сжимает её ягодицы в то время, как его рот практически вылизывает шею девушки, оставляя на некоторых участках тонкой кожи смачные засосы. Он резко выходит из неё, слыша недовольные стоны гриффиндорки, и переворачивает её, заставляя встать в на колени. Гермиона закидывает голову, мыча от удовольствия, когда чувствует, как твердый член снова растягивает её лоно, и понимает, что вновь оказалась лицом к зеркалу. Её муж с ухмылкой смотрит на её отражение, ритмично толкаясь бедрами и проводя руками по животу и груди волшебницы. Его волосы частично прилипли ко лбу, а блестящее от влаги тело подрагивает от приближающейся к ним обоим волны…  — Гермиона… Его слишком низкий хрип и сбивающийся темп подгоняет девушку, которой после почти пяти месяцев самоудовлетворения нужно еще всего пара секунд, чтобы… Толчок. Толчок. Толчок. Она чувствует, как он вбивается узкими бедрами в её ягодицы, а по всей комнате разлетаются ужасно пошлые шлепающие звуки, плачущие стоны задыхающейся женщины и низкий полустон-полухрип мужчины.  — Да! Да! Дааа… Хнычет она, сотрясаясь всем телом от нахлынувшего оргазма. Её муж изливается горячим семенем в самую глубину, и это до краев наполняет еще вчера опустошенную девушку. Когда он плавно выходит из неё, сперма стекает теплой струйкой по её бедрам, и гриффиндорка так и лежит, все еще держа колени согнутыми, пока мужчина снова не переворачивает её, прижимая к своей груди. Он лежит с закрытыми глазами, и лицо его блаженно расслаблено без своих привычных масок. Его жена знает, что это продлится недолго, ведь серьезность и строгость для Снейпа, как вторая кожа, но она чувствует себя бесконечно уникальной, каждый раз, когда видит его таким. Это позволено только ей. Миссис Снейп. Он поворачивает голову, чувствуя, как тонкие пальчики скользят по его лицу, и всматривается в женщину, лежащую перед ним. Не смотрит, а именно всматривается. Как в некое фантастическое существо, которое, не иначе как чудом, попалось на глаза зельевару. Он чуть наклоняется и целует её в лоб, накрывая их тяжелым одеялом. Девушка счастливо улыбается и шепчет ему в грудь:  — Поговорим позже?  — Позже, — еще тише вторит он ей, крепко обнимая Гермиону и снова целуя её.

***

 — Ты все еще злишься? — шепчешь ты мне в ухо, обнимая сзади. Я чувствую твою вздымающуюся грудь у своей шеи и твоё горячее дыхание на моей щеке. И что я должен теперь ответить? Я глубоко вздыхаю и бросаю учебник по зельеварению на стол. Отзвук эхом раздается по классу, от чего некоторые склянки чуть дрожат. — Ты ведь знаешь, как я люблю тебя. Твои нежные руки гладят меня по плечам, шее, зарываются в волосы, посылая волны мурашек по всему телу. Знаю. Конечно, знаю. Но, наверное, буду сомневаться в этом всю жизнь, так что тебе придется быть терпеливой. То, что ты вышла из клетки, не значит, что я тебя отпустил. Как бы жутко это не звучало.  — Тогда почему нет? — сталь моего голоса плавится от твоих жарких объятий, когда ты садишься ко мне на колени. Я снова вижу твое лицо. Я всегда хочу видеть твое лицо. И ты это знаешь.  — Потому что у меня осталось всего чуть больше полугода, чтобы насладиться жизнью студентки Хогвартса.  — А жизнью жены директора Хогвартса ты не наслаждаешься? Ты смеешься. Это что-то, к чему я еще не настолько привык. Но эта новая привычка радует меня еще больше, чем твоя улыбка. Ты делаешь это беззлобно и искренне. Ты не насмехаешься надо мной, ты смеешься вместе со мной. Вернее, вместе с моей кривой усмешкой. И это очаровывает. Ты коротко целуешь меня в губы и кладешь голову мне на плечо, прижимаясь еще ближе. Мои руки крепко держат тебя. Не потому, что ты можешь упасть. Нет. Я всегда держу тебя крепко. Я всегда пытаюсь удержать тебя как можно дольше. Как можно ближе. Я всегда хочу, чтобы ты была рядом.  — Не ревнуй, — шепчешь ты, гладя мою грудь через сюртук и останавливаясь напротив сердца. — Я ведь прихожу каждую ночь.  — Почти.  — Это было один раз, — устало тянешь ты, приподнимаясь и закидывая руки мне на шею.  — Это было из-за Уизли.  — Северус, он чуть не умер тогда.  — Не умереть на войне, но отравиться своим же зельем. Фантастический идиот, — рычу я, вспоминая, как она сидела у его койки. Справедливости ради, там была половина старшего курса Гриффиндора. Но справедливости ради, плевать я хотел на справедливость! Она сидела слишком близко. Она смотрела слишком нежно. Слишком заботливо. После той бессонной ночи я предложил Гермионе переехать в мои покои. Нет. Категорическое нет. Но я не могу на тебя за это злиться. Я вообще не могу на тебя злиться.  — Северус, посмотри на меня. Я всегда на тебя смотрю. Даже когда ты не видишь, я наблюдаю. Если меня нет рядом, то я точно знаю, где ты и с кем, но ты не должна этого знать. Я ведь обещал. Еще тогда в самом начале обещал отпустить тебя, если ты исполнишь моё маленькое огромное желание. «Люби меня». Так просто. Так сложно. Так несбыточно. И ты сдержала слово, а я нет. Прости, слизеринцы часто играют не по правилам. Я исполню любое твое желание. Любое, но не это. Я не отпущу. Я никогда тебя не отпущу. И если когда-нибудь ты засомневаешься в своих чувствах ко мне, то я снова тебя украду, спрячу. Потому что ты моя. Потому что я твой. Потому что ты можешь смотреть Так только на меня. Только на меня ты будешь смотреть с такой животворящей любовью. Только на меня ты будешь смотреть с таким вечным обещанием. Только на меня ты будешь смотреть так, что невозможно отвести глаз, невозможно думать о чем-то другом, невозможно не думать о тебе. Ты снова целуешь одними губами, но на этот раз медленно, позволяя мне насладиться каждым миллиметром твоих губ. Я не закрываю глаза. Впервые не закрываю глаза, целуя тебя. Твое лицо нежное, расслабленное, наслаждающееся… Ты наслаждаешься, и только это может послать по моему телу волны экстаза. Ты замечаешь подвох и отстраняешься, выразительно глядя на меня.  — Ведьма, — шепчу я, прижимая тебя сильнее и не отрывая глаз от твоих честных расширенных зрачков. — Что ты со мной сделала? — накрываю долгим поцелуем твою левую руку, не разрывая зрительного контакта, и от этого твои глаза становятся почти такими же черными, как мои. Все думают, что я тебя украл. Все думают, что ты была моей пленницей. Что никуда не могла от меня деться. Настолько привыкла к моей близости, что уже не можешь представить другой жизни. Они думают, что я главный. Что я руковожу твоей жизнью. Они идиоты. Все до единого. — Что ты со мной сделала? Ты пленила меня. La fin.