still look good for ya?

I just wanna look good for ya, Lemme show you how proud I am to be yours*

— Зачем ты так стараешься для него? — однажды спрашивает хороший друг, наблюдая за тем, как новая шелковая рубашка скользит по белой, ровной коже. Так завораживающе красиво, почти болезненно. На больших, нереально чувствительных губах липкий блеск с ароматом какой-нибудь приторной ягоды, а глаза обязательно подведены чёрным карандашом. Такого Чимина хочется вжать в ближайшую стену и выебать до потери голоса. Хосок отворачивается, потому что у него, лучшего друга, жёстко стоит. Но Чимин прихорашивается не для него, а для одного везучего малолетки из Каннама, который имеет классический Харли Дэвидсон, огромный счет в банке и собственно самого Чимина, который пальцы сотрёт, но скроет пудрой на подбородке один крохотный прыщ, только бы его ебучая совершенность в глазах богатого ублюдка не пошатнулась.  — Я стараюсь не для него, — просто говорит светловолосый мальчик, в четвертый раз заправляя рубашку в ненормально узкие, кожаные штаны. — Там будут люди, хён. И они будут смотреть на меня.  — Он будет смотреть. Чимин бросает в отражение Хосока хмурый взгляд, а в уголках век блядские тени размазаны плотной угольной дымкой. К чему все старания, когда к концу вечера мальчик так или иначе окажется без одежды и ровных стрелок на золотых простынях того, кто на него не жалеет денег? «Тебя так легко купить?» — думает хён, задерживая дыхание, когда Чимин наклоняется, чтобы завязать шнурки глянцевых туфель. «Назови цену» — загибается внутри паренька почти мольба, а Чимин почти готов. Остается ещё втереть в тонкую кожу, проглядывающую сеточками вен и сухожилий, любимое жирное масло для тела с одуряющим ароматом пряной лаванды. Как будто взбитый крем на свежую выпечку — теперь можно есть целиком, вгрызаясь в мякоть всеми зубами. — Я вернусь завтра утром, — предупреждает Чимин, проверяя карманы пиджака. — Не скучай, хён. Маленькое, нежное создание слегка хлопает входной дверью, и Хосок слышит, как низкие каблуки Дерби стучат по лестнице, пока сам бьётся лопатками о жёсткий матрас, зарываясь ртом, носом и тяжёлыми веками в чиминову домашнюю футболку. Богатые мальчики обычно не любят, когда у кого-то получается что-нибудь получше их самих, в том числе и внешний вид. И Чон Чонгук обычно не отличается от них, но только не тогда, когда дело касается Чимина. Он встречает привычно неотразимого любовника у его дома, сразу трогает своими высушенными тонкими Marlboro Gold губами, влажные от очередного бальзама чиминовы. Скользит горячим языком по передним зубам. Не просится, а сходу врывается между ними, почти заглатывая того целиком. — Чёрт, — выдыхает Чонгук мальчику вовнутрь, подсаживая за бёдра на сидение своего Дэвидсона.- Нахуй эти выбритые мешки с деньгами и их привычки меряться ширинками. Поехали ко мне, — ласково и влажно грызёт за мочку, играясь на языке с металлической серёжкой-гвоздиком. Чонгуку всегда и во всем хочется поддаться. То ли дело в вечно повелительном тоне, то ли в глазах, которые меняют тон и блеск в зависимости от настроя их обладателя, а может в том, что Чимин балдеет от колючей слабости, что зудит даже на кончиках пальцев, когда с Чонгуком кожей и с его тупыми ногтями под тугой резинкой белья. Результат всегда один и тот же: Чимин сдаёт оборону, даже не пытаясь защититься, и от частых проигрышей почему-то ни разу не стыдно. Только воздух перекрывается посреди глотки, но дышится всё равно легко, потому что Чонгук шумно выдыхает в Чимина собственным кислородом. Снова и снова, пока светловолосый, промасленный дорогущей косметикой мальчик не вспоминает, что они в шаге от его дома, где с соседями на короткой ноге, а пятью этажами выше — Хосок, давно теплящий пустую надежду когда-нибудь Чимину понравиться больше, чем крепкими рукопожатиями. — Но я так долго собирался, — слабо протестует Чимин, оглаживая бархатными ладошками округлые позвонки на крепкой шее. Чонгук Чимину нравится. Сильно. Но бывает, временами, тот его пугает. Не так, чтобы броситься от него прочь при оранжевом уровне опасности, но значительно. Например, тем, как нестерпимо сильно тот любит всё контролировать. Есть простое понятие «дисциплина», когда хочется держать как можно больше окружающих тебя вещей на своих местах. Вроде: будильника, неизменно поставленного на 5:45 утра, потому что у тебя пробежка вокруг соседнего квартала, а ещё необходимость приготовить конкретной крепости кофе, без сахара и сливок, но в одной и той же чашке. Каждое грёбанное утро. Так вот чонгукова дисциплина имеет куда меньшее очарование. Тот заделывает дыры в расписании тренировками над собой. Читает книги о том, как правильно улыбаться, пока беговая дорожка вытягивает из лёгких стопками свежий воздух. Держит с собой тех людей, которым не хватит смелости предать, а за верность отсчитывает из собственного кармана мёртвыми президентами. Чонгук не умеет дружить, прощать или давать вторые шансы. Он всегда очень точен в желаниях и нездорово реагирует на отказы. Чимин не помнит, чтобы когда-либо видел Чонгука расстроенным, или счастливым, взбудораженным. Каким-нибудь другим, кроме того, который сейчас перед ним. Чонгук Чимину нравится, безусловно. Только вот ему не нравится так долго оставаться одной любимой, дорогой игрушкой, которая всегда приятно пахнет и не умеет отвечать «нет». И сегодня, Чимин очень сильно хотел показать кому-нибудь где-то, что он Чонгука заслуживает не фарфоровой кожей и поджарыми бёдрами, а тем, что умеет слушать и говорить. Что милая беспомощность и привычка принимать мужское внимание — это далеко не то, чем он гордится. Что роль и образ, необходимый Чонгуку — не его собственный. Что Пак Чимин — чересчур живой, почти цельный и далеко неидеальный. И он заслуживает того, чтобы это демонстрировать, а не прятать под добрым слоем косметики и костюмами от Тома Форда. — Я хочу познакомиться с теми, с кем ты проводишь свое время, — продолжает Чимин и легко замечает, как Чонгук не спеша деревенеет. Его горячие пальцы больше не пытаются содрать ногтями с упругой, мальчиковой кожи запах, а только спускаются по бокам и застревают в кармашках его пальто.  — Поверь мне, они того не стоят, — наконец подбирает подходящие слова Чонгук, отворачиваясь. — Поехали ко мне.  — Нет, — Чимин удивляет их обоих своим резким ответом, толкая младшего в грудь и сползая с кожаных сидений, скрипя подкладкой.  — Эй! Ты куда? — Чонгук хватает под локоть, возвращает на прежнее место, слегка дёрнув на себя. От того, как легко ему это удаётся, Чимин почти рычит, сжимая кулаки. — Куда-нибудь, где меня не будут прятать за стенами. Куда-нибудь…— Чимин кусает губы, давясь словами — большими, острыми, как заточенная палка. И он без сожаления вбивает одну такую в Чонгука, пока тот медленно, но верно закипает. — К кому-нибудь, кто не будет меня скрывать, как какую-то дешёвую шлюху! Палка ковыряется в Чонгуке, с каким-то садистским удовольствием проникает глубже, дальше, и Чимин почти уверен, что если обойти его вокруг, то она будет торчать острым концом между лопаток. Как там было? Чонгук Чимину нравится. Чонгук Чимина самую малость пугает.  — Чимин, просто сядь на чёртов мотоцикл, — достаточно тихо велит Чонгук голосом, которому страшно не подчиниться. Но Чимин такой глупенький, обиженный и от того в эту самую секунду немножко подслеповатый. Не видит, как водит хвостом по вскрытым нервам, задевая тоненькие проводки последнего терпения. Бездумно режет своим ответом, рискуя подорвать их обоих тяжёлым снарядом:  — Нет.  — Чимин… Предплечье запросто помещается в кольце чонгуковой ладони. Под пальто и рубашкой мальчиковая тонкая кожа почти хрустит и мнётся, разукрашиваясь светло-розовыми отпечатками длинных, худых пальцев. Чонгук всегда таким был. И Чимин потерял голову именно потому, что тот с ним никогда не церемонился. Он говорил, если хотел, и брал, не дожидаясь разрешения. Умеющий держать лицо, марку и других за шкирку. С ним не дождёшься разговора по душам или возможности выплакаться в ворот дорогущей дизайнерской рубашки. Чонгук — это крепость за бетонными стенами и заготовленными рвами по всей оси, чтобы не дать другим право к себе подобраться. Не дать право узнать: а вдруг он не так плох? Может быть, если рассмотреть поближе, он окажется не таким ужасным? Но всё без толку, потому что ямы становятся только глубже, а Чимин в них уже по самое горло. Осточертело. Не хочется отплёвываться песком и уговаривать себя, что еще немного и тебе дадут шанс отдышаться. Так что мальчик шагает назад, спотыкаясь о выступы дурацкой каменной плитки у подъезда, пока шанс сбежать ещё кажется вполне реальным.  — Я не хочу, — говорит вслух Чимин, мотая головой из стороны в сторону, — не хочу так. «Мне не нужна выдуманная безупречность» — не произносит он вслух, забегая в подъезд перед тем, как чонгуковы пальцы схватят за пояс или шею. «Мне нужно безвкусное, первобытное счастье. Чтобы со мной справлялись, когда мне захочется сдаться. Чтобы иногда сдавались вместе со мной и тоже, когда-нибудь, попросили о помощи. Мне не нужна машина. Мне недостаточно одного тепла другого тела. Мне хочется тепла души».

***

— Чим, ради Бога, хотя бы выруби звук! — просит Хосок, раздражённо откидывая с груди одеяло и поднимаясь с постели. Он планировал с утра позалипать в телефон, посмотреть какие-нибудь идиотские вайны, которыми с ним неизменно делился Тэхён, и, возможно, окончательно подняться только около полудня, но мобильный младшего без остановки извещал о входящих сообщениях, начиная с семи утра, и золотое терпение Хосока все-таки взяло и слегка пошатнулось.  — Поправь меня, если я ошибаюсь, но если у тебя с твоим денежным мешком всё кончено, так какого хрена ты просто блять не заблокируешь его номер?! — Хоби…  — Нет, не рассказывай мне о том, что ты всерьез собираешься дать ему второй шанс. Пару дней назад ты вбежал сюда, как будто за тобой гналась стая голодных волков, вооружённая стволами. Я всю ночь слушал, как ты задыхаешься в подушку, а на утро лечил тебя двенадцатилетним скотчем, который Юнги привез из Шотландии. Бля, да я два грёбанных дня слушал ебучих The Neighbourhood, пока собирал тебя из того, что он от тебя оставил! Так что, если ты поднимешь свой хвост и понесешься к нему, высунув язык, клянусь, я ни черта из всего этого больше делать не буду. Никогда. Лучший друг стягивает со спинки стула футболку, а затем хлопает дверью, заставляя Чимина чуть подпрыгнуть на месте. Указательный палец снимает с большущего экрана блокировку, и лента новостей пестрит короткими сообщениями. Некоторые из них Чимин жаждет сфотографировать в памяти и верить в них, как в далеком детстве в зубную фею с Санта Клаусом. Другие — притвориться, что никогда не видел. Гукки [Окт 11 22:14] «Не знаю, что на тебя нашло, но надеюсь, ты скоро успокоишься. Приезжай, когда остынешь» Гукки [Окт 12 00:02] «Тебя забрать завтра после работы?» Гукки [Окт 12 00:46] «Ты дома?» Гукки [Окт 12 01:05] «Бля, Чим, хотя бы ответь, где ты?!» Гукки [Окт 12 02:38] «Если узнаю, что ты трахаешься с кем-то…» Гукки [Окт 12 02:59] «Малыш, прости. Я ведь могу тебе верить?» Гукки [Окт 12 05:01] «Чёртчёртчёрт! Ответь на долбанный телефон!» Чимин перестал читать через сутки, когда Чонгук скорее всего надрался и отправил: Гукки [Окт 13 04:12] «Ты не дешёвая шлюха, малыш. Ты чертовски дорогая шлюха, на которую я потратил слишком много блядских денег!» Гукки [Окт 13 04:15] «Ты правда рассчитываешь так легко от меня избавиться?» Чимину страшно. И хотелось бы, чтобы страшно было за себя, но Чимину страшно за то, что ему до сих пор хочется Чонгука простить и приползти к нему, как Хосок выразился, высунув язык. Чонгук — жестокий и жёсткий. Он не любит жалеть и жалеться. Он неискренен в попытках извиниться, ведь за горло упрямо держит бессмертная гордость. Чонгука воспитали в старых традициях, и эти традиции, кажется, были однажды воспеты самыми кровожадными королями истории. Чимин не заслуживает того, чтобы в нашем веке кому-то принадлежать без остатка. Чимин — живой и нежный. С ним нужно осторожно и, не дай Бог, оставить царапины на чувствительной коже цвета топленого молока. Ныть тупой болью будет до тех пор, пока не вырастет вторая кожа. Чимин не знает, что прямо перед его маленьким носом есть парочка молодых людей, которые с готовностью полюбят сильнее, чем рассказывают в сказках. Нет, Чимину нужен большой и злой серый волк, который не оставит от него ничего, кроме ощущения неполноценности и твердой уверенности в том, что тот совершает огромную ошибку. — Куда? — забито спрашивает Хосок, когда чиминова ладошка неуверенно обнимает дверную ручку. Он не станет останавливать. Не станет. Так сильно хочет, но не будет поступать под диктовку тупых инстинктов. В отличие от Чонгука, Хосок давно выучил, что Чимин — не собственность. Не его и не чья-либо еще. Он просто потерянный, забытый самим собой где-то на далекой полке реальности, маленький мальчик, который упрямо верит, что поступать неправильно — это правильное решение. И может стоит ему позволить себя доломать окончательно, разобрать по кубикам, чтобы, наконец-то, открыть большие, блестящие глаза и увидеть, что мир никогда не собирался вокруг одного единственного ублюдка с манией величия и желанием всё и всех контролировать. — Яблоки… закончились, — говорит правду Чимин, не глядя на приятеля. А кроме яблок в его комнате закончился воздух. Нужно подышать. Нужно немножко самого обычного, забитого выхлопными газами и ядами чужих легких, воздуха.  — Я вернусь, — обещает он уже почти за дверью. Хосоку хочется верить, что вернётся уже твердо зная, чего он хочет и что ему, крошечному, нужно от себя и других.