still look good for ya?

Чимину нравится чувствовать себя красивым. Он не считает часы, проведённые перед зеркалом, чтобы глупые шмотки (как их обзывает приземлённый Тэхён) сочетались по цвету и парочке полосок на манжетах пиджака. Ему хочется каждый день доказывать всем тем, кто смотрит, что он стоит всех этих вещей с идеальных манекенов, и, что самое главное: он стоит мужчины, который стоит рядом с ним. Потому, когда Чонгук хвалил его мокрые от блеска губы, или свежий, сладковатый запах волос, шеи и даже кожи запястья — Чимин принимал это, как «я люблю тебя» для их с Чонгуком нездоровых отношений. Если даже Чонгуку нравилось в Чимине его дорогое, хрупкое тело, на которое в неделю уходили сотни долларов, то мальчик мог с этим справиться. До тех пор, пока чонгуковы губы, руки и твёрдая, внушительных размеров плоть, доказывала ему, что все это чего-то да стоит. Так было, пока однажды Чимин не стал замечать, что каким бы красивым он сегодня себя не ощущал, Чонгук никогда не демонстрировал его знакомым. Проходили месяцы, и Чимин стал всё больше походить на любимую куклу, которую держат за стеклянным стеллажом, и достают только для того, чтобы сдуть пыль с ресниц и расчесать мягкие волосы. Сегодня Чимин впервые за долгое время покинул собственный дом, даже не взглянув перед уходом в зеркало. В хосоковых нелепых трениках и огромной толстовке, купленной скорее всего за пару баксов на распродаже, мальчик тонул в растянутых рукавах и чувствовал себя закрытым от большого, неприветливого города. Его тошнило уже от натуральной кожи подаренных Чонгуком штанов, которые стягивали его собственную, розоватую кожицу бёдер до чётко-прорисованных полос после. А эти кретинские рубашки с их бесполезной ювелирной тканью, которая ни черта не грела и только просвечивала пару затвердевших сосков. Чимин совсем по ним не скучал. Мальчик покупает в продуктовом пакет зелёных яблок и, немного подумав, пачку Marlboro Gold. Думает: «почему тот, кто любит окружать себя самыми дорогими вещами и людьми, курит самые дешёвые сигареты?» Чимину смешно, потому что когда-то он так долго боролся с дерьмовой привычкой, а теперь закурил спустя всего два дня после того, как пожелал Чонгуку исчезнуть из его жизни. Блядскому Чонгуку ничего не стоит, испортить жизнь слабому-слабому мальчику, даже будучи за километры.  — Дерьмо, — ругается он, щёлкая зажигалкой раз за разом, но она упрямо не желает работать. Уже собирается вернуться в магазин и купить новую, когда перед лицом чужие пальцы прокручивают колёсико из чистого серебра от Zippo. Чимин быстро узнает диагональные линии на крышке оригинальной модели 1933 года. Чонгуку досталась зажигалка от отца. Тому от деда. Сам Чон Чонгук закрывает своей тупой башкой белое, жадное до тепла солнце, поджигает фильтр чиминовой сигареты, но только, чтобы выбить её из коротких пальцев и затушить подошвой своих ботинок. Еще один факт про Чонгука: он не терпит курящего Чимина. Как жаль, что именно сегодня Чимину плевать. Новая сигарета достаётся дрожащими пальцами из пачки и падает на землю. Еще две — туда же. Пятая, шестая, седьмая… «сколько их всего в этой ебучей упаковке?» — кричит Чимин в себя поглубже, прокусывая щеку изнутри до острой, секундной боли. Неприятно, не смертельно. А пачка тем временем уже пустая, смятая в уголках, а в ногах — бело-жёлтые, скрученные способы умереть с раком легких и гнилыми зубами. Чимин понимает, что мокрые, неровные кружки между свежих фильтров у его потёртых в носках конверсах — это не внезапный дождь, скопившийся маленькой, безобидной тучкой над его головой. Это он, дурак, плачет. Потому что больно и стыдно за то, что такой добровольно слабый. Пачка сигарет хрустит в чиминовой ладони и падает на асфальт скрученным огрызком. Чимин толкает Чонгука в плечо и тянет пакет с яблоками за собой, словно мешок с камнями. А ему уйти не дают, не пускают. Обнимают за пояс, жмутся к спине широченной грудью, в которую до сих пор больше всего хочется забраться лицом и разжечь собственными губами костёр под кожей.  — Пусти, — Чимин только и может, что шептать: сбито, едва слышно с какой-то по детски-трогательной, щенячьей мольбой в голосе. — Пусти. Пусти, пожалуйста. Чонгук. Пусти. Чем больше он принимает попыток высвободиться, тем сильнее ладони вжимаются в местечко под грудью, раздавливая бессильный скелет костей. Ручки пакета выскальзывают из пальцев, а красивые зелёные яблоки некрасиво разбиваются о высокий бордюр.  — Вернись ко мне, — слышится над ухом, и Чимин готов выть, потому что Чонгук не имеет никакого права! Он не имеет права брать Чимина жалостью к себе. Он… он не стоит того, чтобы его снова прощать. Не стоит. Не стоит. Не стоит. Не стоит. «Чимин, он не стоит» — напоминает внутри мальчика ему честный и добрый Хосок-хён, которому нужно поверить. Необходимо поверить. Сейчас же. Пока не поздно. Пока…  — Как я скучал, — горячий нос тычется Чимину за ухом, пока сухие губы перебирают короткие волоски на шее. — Ты заставил меня понервничать. Я думал, что смогу дать тебе неделю, но сам не смог протянуть и дня без твоего запаха, — пальцы легко забираются под толстовку, пересчитывая сантиметры кожи вдоль пупка. — Без твоего голоса, — толкает за живот мальчика в себя, врезаясь собственными бёдрами тому в поясницу. — Без твоей кожи, — прикусывает передними зубами местечко рядом с набухшей тёмно-зелёной веной на шее. — Без твоих губ, — разворачивает за плечи, чтобы поцеловать и застывает на месте, потому что по розоватой коже без остановки катятся слёзы — слишком крупные для маленького лица мальчика. — Скажи, что мне сделать, чтобы всё стало, как раньше, — просит, слегка встряхивая его любимую игрушку, которая без толщи косметики кажется реальнее, чем, когда бы то ни было. Чонгук ловит себя на мысли, что такой Чимин ему нравится даже больше. — Как раньше? — еле шевелит мокрыми губами мальчик, не моргая. — Ты имеешь в виду, когда ты использовал меня для своих тупых, грязных желаний? Или, когда снова и снова обещал вынести за пределы своего долбанного люкса, повторяя, как сломанный телефон про никогда не наступившее «завтра»?! А может быть ты про тот раз, когда назвал меня дорогой шлюхой? — Чимин толкает младшего со всей оставшейся силы, едва удерживая равновесие без чонгуковых цепких пальцев, что совершенно точно успели оставить следы вокруг ключиц. — Пошёл ты к чёрту, Чонгук! Я не вернусь на полку. Я не вернусь к тебе. Нет уж, спасибо. Боже! — мальчик вдруг начинает громко смеяться, отбрасывая пальцами волосы назад, и запрокидывает голову, — как хорошо наконец-то произнести это вслух! — Малыш…- Чонгук снова пробует подойти, но Чимин выставляет вперёд обе руки, спускаясь с бордюра на проезжую часть. Машин немного, но это не значит, что кому-то можно спокойно стоять посреди дороги и ожидать, что ты бессмертный кретин.  — Заткнись. Заткнись, мать твою. И никогда больше так меня не называй. Понял?  — Да. Ладно. Хорошо. Что угодно. Только, пожалуйста, мал… Чимин, я прошу тебя, уйди с дороги. Каждый раз, когда Чонгук пытается подойти ближе, Чимин отходит на шаг назад. Младший оставляет попытки, когда откуда-то шумит скрежет шин и до него доходит, что Чимин успел зайти слишком далеко.  — И номер, — громко продолжает Чимин, наконец перестав плакать, — удали его. Я больше не хочу читать твой пьяный бред.  — Удалю. Иди сюда. — Сейчас, — стоит на своем мальчик, оставляя себя прямо посреди дороги. — Удаляй сейчас. Чонгук больно бьёт себя по карманам пальто, ища телефон, который удаётся достать только с третьей попытки, потому что пальцы впервые за всё время не слушаются.  — Бля…- ругается, быстро прокручивая список контактов, — всё. Смотри! — демонстрирует тому экран мобильника, где частый контакт горит ласково тёмно-голубым «мой малыш Чим». Палец зажимает одно маленькое слово, после чего аппарат уведомляет о полном удалении из памяти человека, которому, за последние дни, были посланы сотни сообщений. — Доволен? Теперь иди сюда. Чонгук даже руки расставляет в стороны, беспокойно оглядываясь по сторонам. Звук скользящей резины о плохую дорогу становится слишком чётким. Чонгук пытается снова подобраться к мальчику, когда слышит страшно болезненное:  — Скажи: был хотя бы один крохотный шанс, что ты бы смог меня когда-нибудь полюбить? Чонгук замечает краем глаза приближающуюся тёмно-зелёную Хонду, разрезающую воздух на скорости не менее 70 км/ч. Вокруг беззащитной чиминовой фигурки перед глазами всё темнеет. Он сам ступает с бордюра, умоляя:  — Чимин-и, солнце, иди ко мне. Я обещаю тебе, что отвечу на все твои вопросы. Только, прошу тебя, уйди с этой блядской дороги!  — Ты не ответил.  — Что? — водитель Хонды начинает предупредительно сигналить, и в Чонгуке рождается страх такой силы, который в одно мгновение парализует разом все конечности. Ему больше всего сейчас хочется к Чимину подбежать и забрать к себе, отсюда, в безопасное место, где тому, кто с его ощущениями вытворяет такое, больше никогда не будет ничего угрожать. — Я… я умоляю тебя, Чимин. Прекрати. Не дай мне тебя потерять. Наконец мальчик делает неуверенные шаги вперед, едва различимые, но этого достаточно Чонгуку, чтобы броситься с места и через одну, две секунды подобрать его под себя и на трясущихся ногах унести с дороги их обоих. Чимин дрожит и непонятно, то ли пытается Чонгука оттолкнуть, то ли наоборот в него врасти клетками. А младший часто дышит в копну пшеничных волос на самой макушке и клянется себе, что не позволит чему-то подобному повториться. Ни в этой жизни, ни в следующей. — Это… это ничего не значит, — тихонько говорит Чимин, собираясь снова уйти, оставить младшего в прошлом и чуть позже попытаться понять себя и этот наитупейший поступок. Неужели он правда был готов оставить семью, друзей, Хоби-хёна и жизнь, которая, если подумать, не такая уж и плохая? Как так вышло, что зависимость от одного нестоящего того мудака переросла в нежелание продолжать жить? Чимин специально не смотрит на Чонгука, пока ищет в размытом видении руки, считает пальцы и радуется, как ребёнок, когда находит все десять. Это не страшно. Это тоже можно пережить. Всё образуется. Всё ведь образуется? Всё-таки глядит на Чонгука снизу-вверх, а в больших глазах, под липкими от слёз ресницами, немой вопрос, на который хочется, чтобы ответил хоть кто-то. Пожалуйста. Пока тот окончательно не сошел с ума.  — Всё будет хорошо, — говорит Чонгук, как будто знает, о чем тот спрашивает. И говорит так уверенно, что Чимин вдруг ему верит. Еще говорит:  — Прости меня, — а ведь Чимин уже и не ждал от него чего-то подобного. — Я сделал это с нами. И мне жаль. Мне так жаль, Чимин-и, — берёт подходящие ему идеально ладошки в свои, чтобы просто убедить себя, что мальчик здесь — живой, настоящий, но все еще несчастный из-за него. — За все слова. За сообщения. За твои слезы, — пальцы правой руки вытирают под веками покрасневшие разводы, и больше всего хочется убрать их навсегда. Ведь Чимину так сильно идет улыбка. — Ты стоял там один, и всего на секунду… на одну грёбанную секунду я представил себя без тебя, понимаешь? Мне стало невыносимо. Я-я думал, что даю тебе всё, что нужно. Чимин, я не знаю, как любить по-другому. Научи меня, пожалуйста. Научи, как ты хочешь, чтобы я тебя любил. Чимин не верит собственным ушам, а затем Чонгук наклоняется, чтобы его всего лишь обнять. Не целует, не клянётся в том, что обязательно изменится уже завтра, не меряет языком температуру кожи, а просто, мать его, обнимает. Как что-то страшно хрупкое, неизмеримо драгоценное. И Чимин разрешает ему себя держать в своих руках, потому что в чонгуковой мольбе научить его тому, что другие люди просто умеют, он находит что-то необъяснимо трогательное и честное. Хосок-хён, я знаю, что ты меня предупреждал держаться от него подальше. Я также знаю, что, скорее всего, ты не простишь меня за то, что я собираюсь сделать. Я помню, как ты говорил мне про умных людей и про то, что они не позволяют себе терять голову от тех, кто их обязательно однажды погубит. Но я признаюсь тебе, что ни черта я не умный! И я не хочу им становиться, если это значит жить без его длинных пальцев в моих волосах или губ на теле, что теперь рисуют потрясающе нежно. Мне нельзя без него, Хоби. Я загнусь без шанса научить нас обоих друг дружку любить, даже если в дороге придётся переломать все кости. Прости меня, за то, что я пропал в одном законченном эгоисте. Прости за то, что я не позволю тебе меня за это жалеть.