Игрушки.

— Какая послушная малышка, — тёплая ладонь ползёт по обтянутому тонкой белой джинсой бедру, Намджун улыбается ласково, и Чимин знает, что этой улыбке верить нельзя. Знает, но всё равно верит. И ластится, подставляясь под нежные касания. — Ты и бельё не надела? Хорошая девочка…       Шёпот впитывается в кожу на шее и Чимин прикрывает глаза, где-то на дне подсознания, истерический голос вопит из последних сил, что расслабляться нельзя, нельзя открываться, но Пак ничего не может с собой поделать, отключается от мира, от окружения, где парни пьяно вопят что-то в караоке и лапают приглашённых девушек, от яркой головокружительной цветомузыки, бьющей по закрытым векам. Ладони Намджуна такие большие и горячие, а губы мягкие и влажные, он каждой клеточкой хочет принадлежать ему, целиком и полностью, чего бы Джун не попросил. — Хён! — высокое, писклявое срывается с полных губ, когда Намджун прикусывает тонкую кожицу до крови, а Чимин дёргается и всхлипывает.       Ким слизывает соль с тыльной стороны ладони, запивает текилой и тут же проводит языком по свежей ранке, заставляя Чиму шипеть и морщить носик: — Я так люблю твою отзывчивость, малышка, — он улыбается куда-то в плечо и стискивает полную ляжку твёрдыми пальцами. — Прямо здесь разложил бы… — почти рычит, целуя в скулу.       К ним подсаживается младший брат Намджуна, смотрит внимательно на происходящее, закусив губу, шарит по рельефной, аппетитной фигуре Пака взглядом, ухмыляется каким-то своим мыслям: — Хён, у меня же день рождения, — по-детски нудно тянет Гук, цепляя старшего брата за руку. — Я хочу особенный подарок, хён. — И что же ты хочешь, мелкий? — Джун нехотя отрывается от сладкой кожи и смотрит, приподняв бровь, наперёд зная, что этот засранец что-то задумал. — Хочу твою девочку, хён, — Чонгук облизывает губы и сглатывает, не спуская глаз с зажавшегося Чимина, который сложил ладони на коленях и опустил голову, занавешивая светлой чёлкой глаза. — Только на одну ночь, можно?       Чимин в который раз хочет исчезнуть, он знает, что Намджун позволит, не спросит его мнения. Знает, что сам виноват, ведь давно пора было заканчивать эти больные отношения. А лучше и вовсе не начинать, сбежать тогда из клуба, не вести к себе, не раскладываться под. Но Пак не может оторваться от своего наркотика, каждое утро клянётся себе, что этот раз — последний, что всё кончится, он больше не поднимет трубку, не откроет дверь, не раздвинет ноги покорно, растворяясь под тяжестью желанного тела, впитывая хриплый шёпот «Моя девочка…», «Моя сладкая куколка…», «Моя хорошая…». Каждый раз грубо и больно, не считаясь с чувствами, но Джун так любит, когда Чимин послушный, а Чимин любит, когда Джуну хорошо, в какой-то момент его главной задачей стали — подчинение и послушание одному единственному человеку, для которого он лишь способ справить нужду, чего даже не скрывает. Чимин готов на всё — ползать на коленях, целовать грязные ботинки, кричать от удовольствия, когда Джун вжимает его щекой в стену и заставляет выгибаться до хруста в позвоночнике, готов замазывать синяки на скулах, оставшиеся от прошлой ночи, чтобы нравиться Джуну в нынешнюю, чтобы Джун был доволен, чтобы Джуну было хорошо, чтобы он вернулся снова, чтобы не променял его на другую подстилку, потому что тогда Чимин умрёт. Он знает это наверняка. Джун никому не позволяет прикасаться к Чимину, но младший брат — это другое. Чим почти уверен, что между ними есть что-то большее, чем дружба и родственная любовь. Что-то больше и глубже, сильнее. Он боится оказаться под кем-то другим и старательно сдерживает слезы, когда слышит любимый хриплый голос: — Бери, только будь аккуратным, Куки, эта куколка очень дорогая. ***       Чимин молчит и смотрит сквозь свои ладошки на коленках. Он не знает, куда они едут и сколько уже в пути. Чонгук шепчет ему на ухо что-то пошлое, наверное — Чимин не слышит. Слишком больно. Внутри всё разрывается сотнями лавообразных фейерверков, выжигая дотла остатки самолюбия и гордости. Его отдали как подарок. Он всего лишь вещь. Не то чтобы для него это новость, но… больно. Чимин не плачет и никак не реагирует на прикосновения, но и не сопротивляется, когда его запястье обхватывает горячая ладонь и тянет куда-то. Он просто идёт следом, глядя себе под ноги, стараясь не запнуться о гравий. Белые кроссовки кажутся призрачными пятнами в чернильной темноте, а загустевший воздух с трудом проникает в лёгкие. Чимин думает, что потом он умрёт. Намджун не любит шрамы и следы на коже оставленные не им, значит резать вены — не лучшая идея… Пак всё-таки всхлипывает, осознавая, что даже способ самоубийства выбирает, отталкиваясь от предпочтений Джуна, даже умереть он хочет так, чтобы тому понравилось. Он коротко и сухо смеётся, пока не чувствует ладонь на своей щеке и не слышит испуганное «Ты в порядке?». Он смотрит в глаза напротив и вспоминает, что его отдали на временное пользование, вспоминает «Не бойся, крошка, Куки тебя не обидит, он очень бережно относится к моим вещам…» и последнее слово отдаёт болью там, куда оно въелось, прожигая плоть серной кислотой. Он ведь знал, но слышать это… больно. Чимину очень хочется лечь на землю и смеяться, а потом умереть, но его снова тянут за собой. — Я в порядке… — шепчет он запоздало, когда его вжимают в стенку лифта и припадают к шее губами. — Я в порядке… — почти беззвучно, словно мантру, на распев, стараясь убедить самого себя, в первую очередь.       Чонгук отрывается и смотрит на Чимина, прижимая свою руку к его груди, почти в центре, чуть левее: — Больно? — Чимин кивает, рвано выдыхая. — Мне тоже было больно, шлюха. Так что терпи.       Чимин терпит и молчит, не отвечает на поцелуи, безвольной шарнирной куклой распластывается опрокинутый на широкую кровать. Чонгук шипит и матерится, пытаясь справиться с застёжкой на джинсах, дёргает вниз резко — узкие брючины слишком плотно прилегают к коже. Гук задирает футболку и касается сосков губами, Чимин вздрагивает и продолжает пялиться в потолок почти не моргая. — Стони, как под ним стонешь, — ядовитый шёпот, больной.       Чимин боится открывать рот и издавать звуки. Боится разрыдаться, потому что истерика уже сжимает горло, но он стонет, совсем неестественно, хуже чем мальчики в японской порнухе. Чонгук цокает языком и скатывается, ложится рядом, устремляя взгляд в одну сторону с Чимином: — Раньше он меня любил. — А теперь кого? — голос Пака сипит хрипло, неестественно. — В смысле? Что? — Раньше он любил тебя, а теперь кого? — Чимин переспрашивает, а Чонгук пугается. Пугается этого мёртвого, бесцветного голоса, словно он с гуглом разговаривает.       Тишина повисает над ними, давит на тела, утопляя в мягкое покрывало. Чонгук не знает что ответить, а слова блондина эхом отскакивают от стенок черепной коробки. Пак вздрагивает: — Ты будешь… — в горле совсем пересохло и голос не слушается, пропадает. — Ты будешь трахать меня? Чонгук поворачивает голову в его сторону и всматривается в профиль: — А что? — Мне холодно…       Чимин не сдвинулся с места за всё это время, не пошевелился, он так и лежит в стянутых до щиколоток джинсах и задранной футболке. Чонгук ведёт взглядом по плоскому животу вниз, к идеально гладкому лобку и аккуратному вялому члену: — Раздевайся, — приказывает словно опомнившись.       Пак садится на кровати, медленно стягивая футболку и брюки, да так и замирает, останавливая взгляд на стене напротив. — Встань, — тот слушается, сползая с постели, он всё ещё ждёт, когда же начнётся насилие, если не физическое, то моральное точно, когда ему снова придётся терпеть и сдерживаться, потому что если эта пауза затянется, то он слишком расслабится и не сможет… — Ложись, — его мысли перебивает голый Чонгук, что уже забрался под одеяло и отгибает его край с другой от себя стороны, приглашая.       Чимин чувствует горячие руки на талии и тяжёлую голову на своём плече. Ему всё ещё страшно. Чонгук слишком странно ведёт себя, прижимаясь близко и громко выдыхая, замерев: — Тебе нравится, что он называет тебя девочкой? — Мне — нет. — Мне тоже.