Игрушки.

      Чимин не сразу понимает где он, когда разлепляет веки от того что кто-то под боком, кто-то очень горячий и влажный, бешено мечется и скулит почти детским, высоким голоском. Осознание приходит резко, наваливается неподъёмной тушей, перекрывая доступ кислорода. — Хён, пожалуйста… — слова хрипло трескаются, а Чимин глядит, широко раскрыв глаза, не понимая, что делать с ребенком, в которого превратился его несостоявшийся мучитель. — Пожалуйста, не бросай меня…       Чонгук словно уменьшился, вернулся лет на пять назад и почти воет сейчас, хнычет и вдруг цепляется ладонями за Чиминово предплечье. Горячие губы касаются кожи, Гук прижимается к руке, трётся о неё щекой: — Не бросай… — в его голосе, надломленном и хрупком, столько боли, что Чимин теряется ещё сильнее, путается в чувствах и желаниях — от «посмеяться» до «пожалеть».       Пак кладёт ладонь на взмокший лоб и гладит аккуратно, почти невесомо: — Чшшш, тихо малыш.       Чонгук замирает и, причмокнув губами, сладко сопит, словно ничего и не было. Словно это не он секунду назад стонал так, будто его ломают. Чимин всё ещё смотрит, стирает пальцами испарину. Сейчас, такого Чонгука, хочется обнять и утешить. Хочется отгородить ото всех бед. Сейчас это тот Куки, каким его только Намджун и знает. И Чимину страшно представить, что когда Джун с ним, а это случается почти каждую ночь, Чонгука некому успокоить, некому приласкать, и неизвестно, сколько он без этой теплоты мечется вот так, рассекая тишину их с Намджуном дома стонами. Он проваливается в темноту сна с мыслью, что его, пожалуй, есть за что ненавидеть. ***       Чонгуку двенадцать и весь мир видится ему в ярких радужных красках. Есть мама, которая трясётся над своим птенчиком и папа, который любит их от всей души. А потом всё меняется, в один день, а точнее вечер, когда на пороге их дома появляется высокий статный парень в кожаной куртке и говорит, что папы с мамой больше нет, а он его брат по отцовой линии и теперь они будут жить вместе. Чонгук не может поверить в это всю первую неделю, даже после похорон не хочет, он всё надеется, что этот кошмар обернётся страшным сном и ещё чуть-чуть и мама разбудит его привычным ласковым проглаживанием по волосам. Ждёт до тех пор, пока к ним не приезжает бабушка и всё становится более реальным. Намджун быстро привыкает к новому дому, он справедливо считает, что отец ему обязан, а этот мальчишка и вовсе должен по гроб жизни. В то время, как он ютился в замшелой однушке, где стены поросли грибком и плесенью, со своей матерью — бывшей проституткой, а ныне алкоголичкой со стажем, этот маленький паршивец получал всё — любовь и заботу, вкусную домашнюю еду, но главное, у него был отец, которого так не хватало Джуну. Намджуну девятнадцать и он не боится почти ничего. Чонгук младше на семь лет и испуган до полусмерти, потому что так не бывает. Он забивается в угол своей комнаты и отказывается от еды, просто не хочет, ему не нужно, ему страшно и больно. Намджун терпит пару дней, а потом, когда даже уговоры их бабушки не помогают, выволакивает пацана за шкирку и заставляет есть, угрожая расправой. Мальчишка нужен ему живым и здоровым, потому что наследство они смогут получить, только тогда, когда этому выродку исполнится восемнадцать. Он заставляет себя быть аккуратным и не грубить Чонгуку, поначалу ему даётся это с трудом, потом входит в привычку, а через пару лет, он себе и представить не может, как думал когда-то о том, чтобы обидеть это нежное создание. Чонгук избалован любовью, пропитан ей насквозь, а потому источает светлые чувства, буквально выплёскивая тепло наружу, заливая им всё и всех вокруг. Намджун давно перестал быть для него чужим, Намджун стал старшим братом, опорой, а со смертью бабушки — единственной семьёй и самым главным человеком. И он совсем не заметил, как вся его жизнь, абсолютно всё стало вертеться вокруг старшего. Он научился готовить для Джуна, все его любимые блюда и всю работу по дому взял на себя, чтобы Джун, придя из университета мог отдохнуть. И Гук совсем не помнит, в какой момент он поймал себя на мысли, что Намджун слишком красивый. Было ли это в его шестнадцатилетие, которое они отмечали только вдвоём или чуть раньше, но именно тогда он впервые залип на широкие плечи и изящные ключицы, именно тогда, вечером, впервые попробовав алкоголь, он притворился спящим и трепетал внутри, ликовал и дрожал, когда брат нёс его на руках в спальню, когда чувствовал как напрягаются мышцы на сильных и крепких руках, как дыхание старшего опаляет оголившееся плечо. Именно тогда он украдкой прокрался к ванной комнате и постыдно подглядывал в щель сжимая свой член сквозь ткань пижамных шорт. А потом началось сумасшествие.       Чонгук боялся спалиться, но он почти каждую ночь приходил в спальню брата и наблюдал за ним спящим, дрочил в душе с остервенением представляя его руки на себе, представляя как пухлые губы касаются его шеи и скул, как Джун обнимает его, сжимает до треска в рёбрах. Он так хотел почувствовать брата близко, ближе обычного, пока ещё ничего не зная о гомосексуальных отношениях. Он просто хотел Намджуна себе целиком и полностью и не видел в том ничего постыдного. Затем было порно, что распалило подростковое сознание до крайней степени вожделения и запутало, окончательно ослабив бдительность.       Однажды он снова пробрался в комнату старшего ночью. Намджун спал, по обыкновению сваляв одеяло между ног и обнимая подушку. Чонгук решился на ложь, хотя уже давно погряз в ней с головой, но одно дело недоговаривать и совсем другое — врать прямо в лицо: — Джуни… Хён, — он дотронулся до плеча брата нервно облизав губы, наблюдая за тем, как старший нехотя разлепляет веки. — Хён, мне приснился папа и этот сон… Это было так страшно… Можно, я посплю с тобой? — его голос дрогнул в конце, но вовсе не от испуга после сна, как показалось старшему, а от страха, что его враньё слишком очевидно, ведь раньше Гук никогда не приходил к брату после кошмаров, достаточно было Намджуну погладить того по голове, прошептав что-то успокаивающее, как он переставал метаться и засыпал спокойным сном. — Пожалуйста…       Намджун отодвигается в сторону, расправляя одеяло и укладывая подушку на место и Гук заползает к нему, прижимаясь спиной к груди, нарочно упираясь ягодицами в пах: — Хён, обними меня?       Старший прижимается ближе обвивая своего Куки руками, притягивая вплотную: — Хён, а можешь… Можешь поцеловать меня в щёку, мама так делала… — он знает, что его Джуни согласится, потому что такое уже было, только тогда они не лежали на узкой кровати тесно прижавшись друг к другу, и когда брат приподнимает голову и наклоняется к его щеке, Чонгук поворачивает лицо, подставляя губы.       Намджун испуганно отстраняется: — Прости, я нечаянно, — виновато хрипит он.       Но руки Чонгука тянутся к нему, обвивая за шею, притягивают и младший касается пухлых губ своими, обхватывая нижнюю: — Хён… — шёпот вырывается почти беззвучно горячим дыханием, Джун смотрит непонимающим, невидящим взглядом, Гук облизывает иссохшие от нервного дыхания губы касаясь кончиком языка губ Намджуна. — Хён, пожалуйста… — он снова припадает к устам старшего, лижет на пробу неумело, прижимается порывисто ближе и стонет от осознания происходящего — он целует своего хёна и пусть тот не отвечает словно окаменев, Чонгук не замечает этого, это всё мелочи, потому что сейчас он может…       Намджун отпихивает слишком резко и больно, слетает с кровати, и смотрит затравленно прижимая ладонь к губам: — Куки, ты чего? — Хён, я люблю тебя, — младший соскальзывает с постели и медленно подбирается к старшему. — Хён, не бойся, я просто люблю тебя, если ты не хочешь, я не стану… — Я не хочу, — твёрдо отрезает Намджун. — Возвращайся в свою постель, — он делает ударение на слове «свою». — Завтра поговорим.       Чонгук вздыхает, морщит нос, потому что щиплет от подступивших слёз, но послушно разворачивается и уходит в свою комнату, тихо прикрывая за собой дверь. Намджун пол ночи, сидя на кровати, слушает как воет младший в соседней комнате, но заставить себя пойти к нему — не может.       Чонгуку шестнадцать и у него нет друзей совсем. Рассказать о своём влечении — некому, а понять самостоятельно — насколько это неправильно он не может. Он не задерживается в школе, потому что надо готовить обед для брата, хоть тот и не просил никогда, он не ходит гулять с друзьями, потому что надо убрать, постирать или перестелить постели, надо Чонгуку по большей части. У Чонгука нет вообще никого кроме брата, он уверен, что и у Намджуна нет никого тоже. Они только вдвоём в своём собственном мирке против мира реального. Чонгук пока не понимает, что бороться им не с кем, им ничего не угрожает. Чонгук не понимает, что это противостояние выдумал он сам и оно только ему нужно. Он сам окопался. Он начинает понимать это, когда Намджун приходит домой всё позже, а потом и вовсе, предупреждает, что вернётся только утром и уходит надушившись туалетной водой, которую ему подарил его Куки. Подарил скорее для себя, чтобы хён только для него так пах. Но хён этого не понимает, а на утро от него и вовсе разит чужим запахом. ***       Второй раз Чимин просыпается уже с первыми рассветными лучами, за дверью спальни возня и недовольные возгласы, принадлежащие, кажется Чонгуку. Чимин наскоро натягивает вещи и выглядывает в коридор. Чонгук пышет жаром, непрерывно тарабаня в дверь другой комнаты, он вопит что-то нечленораздельное, что-то про шлюх и святое святых, очень скоро дверь распахивается открывая взору полуголого Намджуна, за чьей спиной прячется маленькая хрупкая брюнетка, отчаянно прижимая к голой груди тоненькую блузку. Кажется Чимин видел её вчера в караоке. Ему нестерпимо хочется сбежать из этого дома, не задерживаться здесь ни секунды. Он подхватывает свои новенькие белые кроссовки и выходит, держа направление к лестнице ведущей на первый этаж. Босые ступни неслышно шлёпают по полу в этой суматохе. Чимин не оборачивается, но чувствует, что на него пялятся. Чувствует этот прожигающий яркий взгляд лопатками. По спине бегут мурашки, а выдохнуть ему удаётся, только когда позади хлопает закрываясь входная дверь.