Демоны тоже умеют любить

Прохладный вечерний ветерок насквозь продувает мою тоненькую одежду, отчего по коже проходится рой мурашек, от которых я вздрагиваю и съеживаюсь. Рядом с нами бегает Брут, он довольно виляет хвостиком и изредка поскуливает. Николас всю нашу прогулку выглядит расслабленным и довольным, словно отличник, получивший пятерку на уроке. Он иногда выкидывает откровенные шуточки, искуривает сигаретку, и я ясно понимаю, что передо мной сейчас не мой новый учитель, а отъявленный хулиган, на руках которого красуются все те же татуировки, как и при нашей первой встрече в лифте. Все последнее время меня гложет один единственный вопрос, на который я с трудом нахожу ответ, а точнее вообще не нахожу, а лишь путаюсь в догадках. Почему мистер Холл так яро меняет маски: в школе он обычный учитель, которые вполне много знает и который увлеченно передает эти знания нам, ученикам, а в обычной жизни, где нет постоянно сменяющихся уроков, школьной доски и проедающих мозг звонков, он похож на заводилу, на хулигана, который держит в страхе весь район. Может, насчет района я и загнула, но меня поджать хвост заставляет так точно. — Мистер Холл, — начинаю я хриплым голосом, словно после выкуренных два десятка сигарет. — Николас, — поправляет меня парень, — можно просто Ник. Ты не в школе. — Ник, — прокашлявшись и преодолев смущение, произношу я, — можно задать один вопрос? — Да, конечно, я слушаю, — тут же откликается парень и бросает на меня свой взор. Возможно, зря я начинаю этот разговор, но любопытство буквально раздирает меня изнутри, оно рвется наружу, и я не могу не задать этот вопрос, к формулировке которого я подошла тщательно, хоть и не смогла четко и ясно его сформулировать: — Эмм… расскажите немного о себе. — Оливия, — усмехается Николас, но мне эта насмешка не совсем понятна, — что именно ты хочешь знать? Ладошки потеют, а на лбу образовывается испарина. Единственное, что я хочу знать, так это то, почему вы, мистер Холл, ведете двойную жизнь. Но я слишком воспитана и не могу в лоб спросить об этом, поэтому решаю начать издалека. — Расскажите немного о своей семье. — Хм… — хмурится Николас и, кажется, в его взгляде проскальзывает боль и тоска, но они тут же пропадают, а на их место приходит сплошное безразличие, холод, от которого все мои внутренности съеживаются, и я ясно понимаю, что разговоры о семьи для юноши являются чем-то запретным. — Не думаю, что тебе будет это интересным, Оливия, — стальной голос разрезает сознание, отчего сердце в грудной клетке начинает клокотать с бешеной силой. Гулко сглатываю и скрещиваю пальцы за спиной. Уверенна на все сто, что Ник отчетливо слышит, как мое сердце отбивает незнакомый ритм в груди, готовясь выбраться из нее. — Хорошо, — стараясь придать голосу уверенности, произношу я, но все мои попытки отказываются тщетными, так как в голосе проносится нескрываемые страх и неуверенность. — Оливия, — кажется, или в голосе мистера Холла проносится сожаление, — тебе не нужно меня бояться, — протирая виски, откликается он, — если ты хочешь знать о моей семье, то хорошо. Слушай. Ник присаживается на недавно покрашенную лавочку и призывает меня сделать то же самое. Я с некоторой опаской смотрю на эту идею, но, проведя рукой по ней и удостоверившись, что краска высохла, все же присаживаюсь рядом. Ко мне тут же подбегает Брут и присаживается рядом, положив мордочку на мои колени. Я осторожно поглаживаю его мордочку и внимательно смотрю на Ника, который уже начал свой рассказ. — Я не помню своих родителей, так как они бросили меня и мою сестру еще когда мы были маленькими. Нас воспитала тетка, сестра матери, заносчивая женщина, которая к тому же постоянно попрекала нас и проводила нравоучения. Еще бы, ведь родная сестра сбагрила на нее своих детей, а сама укатила с каким-то мужиком на другой конец света, возложив тем самым на нее проблему нашего воспитания. Сейчас слава богу я вижусь с теткой пару раз в год, но и этого хватает, так как за какие-то несколько дней она мозг выносит хорошенько, — непродолжительная пауза, после которой Ник добавляет, — вроде все. Я сижу пораженная, чуть ли не с открытым ртом, с которого капают слюнки. Поверить не могу, что родители бросили Николаса с сестрой. Я конечно тоже очень много раз хотела, чтобы мама и папа куда-нибудь делись, но это было лишь в минуты отчаяния, ведь родителей нельзя никем заменить и какими бы они не были, они прежде всего те, кто воспитали тебя и вырастили, те, кто всегда скажут правду, какой бы горькой она не была. Хлопаю глазами и пытаюсь найти хоть каплю сил, чтобы что-нибудь ответить, но слова ускользают из моей власти, я не могу найти подходящий ответ, отчего только молча смотрю на мистера Холла с округленными глазами. — Можешь ничего не говорить, — облегчает мою ношу парень, — все в прошлом, чему я несказанно рад. По его лицу проходится тень улыбки, но она тут же пропадает. Я буквально вижу, что тот, кто минуту назад разглагольствовал о своей семье, кто приоткрыл вход в свою душу, сейчас снова натягивает маску равнодушия и беспечности. На лице Ника снова появляется ухмылка, которая присуща хулиганам. Изумрудные глаза темнеют, наливаясь кровью. Венка на шее вздувается и начинает отчетливо пульсировать. Я тяжело сглатываю и напрягаюсь. Вот оно. Преображение. Из обычного, подающего надежды парня в уличного заводилу. Черт. Внутренний демон проснулся и сейчас яростно ищет выход наружу, а если быть точнее, то он его уже нашел. И это именно я подсказала ему, где находится дверь. — Думаю, что тебе пора домой, Оливия, так как сейчас вечер, а именно с наступлением темноты на улицу выползают самые опасные твари, — ядовитая ухмылка, которая подсказывает мне, что дальнейшее мое нахождение здесь может обернуться катастрофой для меня. — Точно, — отзываюсь я, поднимаюсь и осторожно начинаю отступать, — мне пора. Спасибо, что позвали на прогулку с Брутом, мистер Холл. Было приятно и здорово провести с вами время. — Слишком много слов, Оливия, — погладив пса, отвечает мне парень, — можешь идти. Не опаздывай завтра в школу. Я тут же подрываюсь с места и в ускоренном темпе направляюсь к подъезду, но не успеваю отворить дверь, как до меня доносится нахальный голос Николаса, в котором проскальзывает насмешка. — И да, не обольщайся, Лив, это не было свиданием. Вспыхиваю и, не оборачиваясь, забегаю в подъезд. Если бы не тусклый свет от старой лампочки, то невооруженным взглядом было бы видно, как я покраснела до кончика ушей. Вот же мерзкий тип. И как он мог только такое подумать. Вся возбужденная и красная от стыда я прохожу в квартиру и только пытаюсь прошмыгнуть в комнату, как меня останавливает грозный взгляд матери. Выглядит она как всегда великолепно: зачесанные назад волосы и казалось бы обычный домашний костюм делают ее какой-то королевой, которая ставит порядки в нашем доме. — Сходила в магазин? — строго спрашивает она. Черт. Я смогла улизнуть из дома только под предлогом того, что схожу купить молока себе для чая, но вот только моя маленькая ложь тут же вылезла на поверхность. — Да, — продолжаю врать, хоть и чувствую большой укор в груди, но оборону продолжать держать нужно, — правда там молока не было. — Не одного пакетика? — продолжает пытку мать. — Ну был один, правда просроченный, и поэтому я ничего не купила, — понимаю, что моя ложь не дотягивает даже на дохлую троечку, но, кажется, мама поверила, либо же просто не захотела дальше пререкаться. — Хорошо, — устало потерев виски, произносит она, — уроки все сделала? — я молча киваю, — тогда марш спать. Я облегченно вздыхаю и несказанно радуюсь, что хотя бы этот мой сегодняшний разговор прошел нормально. Прохожу в свою комнату, где ничего не меняется вот уже несколько лет: кровать из массива дуба, над ней маленький коллаж, сделанный мной еще года три назад, большой письменный стол, захламленный учебниками, и обычный комод, на котором обычно валяется всякий мусор, не нашедший себе другого места. Это единственно место в доме, где я могу быть собой, где не надо пытаться находить ответы на однообразные и дотошные вопросы и где царит уют, который так нужен мне под конец дня. Блаженная улыбка появляется на моем лице, когда я разваливаюсь на всей кровати в форме звезды, и с этой же улыбкой засыпаю, даже не раздевшись и не расправив постель.