Двенадцатая встреча

В ту ночь я не ложилась долго. Не могла заставить себя лечь. Первый приступ отчаяния, овладевший мной, не поддавался описанию. Я металась по комнате, как сумасшедшая, не находя себе места. Мысль о Кили жгла меня, его слова неумолчно звучали в ушах. В конце концов, у меня поднялась температура, и только это заставило меня опомниться. К тому времени я совсем выбилась из сил. Вяло проглотив таблетку аспирина, забилась в угол кровати, ежась от холода. Засыпать было страшно. Я не могла оборвать последнюю тонкую нить, связывающую меня со Средиземьем. Мне казалось, что эта связь будет разорвана навсегда, едва я сомкну глаза. Жар понемногу спал, а я все продолжала сидеть на постели, обреченно глядя на залитое лунным светом окно. В моей голове не укладывалось, что с такой жестокостью и хладнокровием можно было разлучить нас. Это было несправедливо, нечестно! Потрясение прошло, и вновь зародилась безумная надежда. Пока длилась ночь, суждено было жить и ей. В воздухе еще словно витал дух магии. И я почти убедила себя, что в любой момент может произойти непредсказуемое, что я смогу вернуться к Кили вот-вот и недоразумение исправится. Если чудо совершалось в полночь, что мешало ему случиться в другой час? Если одно пространство могло поглощаться другим с такой легкостью, почему это не могло произойти еще раз? Трижды я выбиралась из постели и застывала у окна, надеясь увидеть за ним огни Средиземья, а не свет фонарей, шепча просьбы, обращенные неизвестно к кому. Все оставалось по-прежнему, но я ждала, пока хватало сил. Потом они покинули меня окончательно, и я осознала: дорога обратно закрыта. Ничего не произойдет… Весь остаток ночи я проворочалась в постели, просыпаясь каждые полчаса или даже чаще – не до конца, а лишь затем, чтобы подумать: «Он уже мертв? Его нет больше?» Эта мысль преследовала меня в каждом сне, а сны теснились и путались, и в большей их части мы еще были вместе. Ненадолго я погружалась в эту счастливую иллюзию, но что-то словно толкало меня, я открывала глаза и, глядя в темноту, снова невнятно думала: «Его уже нет? Кто убил его?» И опять меня затягивала пучина снов, в которых Кили был жив и счастлив. Так продолжалось бессчетное количество раз, а потом настало утро. ..Было пасмурное и грустное утро. Часы показывали половину десятого. Как я чувствовала себя в этот час? Так, как если бы перенесла тяжелую болезнь и впервые после нее встала на ноги. Я не знала, было вчерашнее реальностью или только частью длинного непрекращающегося кошмара. Разве могло произойти все это, спрашивала я себя, стоя возле окна. Разве ты всерьез верила, что такое возможно? Низкое серое небо, голые деревья, раскачиваемые ветром, и странная бесприютность, какая-то неопрятность города встретили меня этим утром. Я вгляделась внимательнее, и меня поразило, как много на улице людей, одетых в черное. Черные пуховики. Черные куртки. Черные шубы, брюки, сумки, шапки. Мимо мчались черные машины. Стояла зима, но повсюду царил черный цвет. Он и вносил дисгармонию в облик города, резал глаза. Зачем все эти люди носили черное – цвет тоски и горя? Я со страхом отвернулась, и в тот же миг забрезжил темный экран сотового, зазвучала знакомая сладенькая мелодия. Этого следовало ожидать. Я не видела смысла прятаться от разговора теперь – главное было сказано вчера, и предельно ясно, – поэтому ответила. - Давай поговорим спокойно, – услышала я и искренне удивилась. Ведь и вчера я говорила с ним спокойно. - Давай, – безразлично согласилась я. - Вчера у тебя был неудачный день? - Нет. Обычный. - Но ты была не в духе? - Нет. Глупо было тратить время, ничем не занимаясь. Я отправилась на кухню. Он помолчал, соображая, как еще подступиться ко мне. - Так ты вчера говорила серьезно? – выпалил, наконец, прямо. - Да. Серьезно. - Но почему? Впервые я на секунду задумалась, прежде чем ответить. - Потому что люблю другого. Наступило молчание. Похоже, такого поворота он не ожидал. - И давно? Я замерла с протянутой к кофеварке рукой. - Нет. Не очень. - Слушай, это же смешно! - Да? - Ты что, не могла раньше сказать?! Он был прав. - Да, – согласилась я, помолчав. – Ты совершенно прав. Мне следовало предупредить тебя. Это обескуражило его, и снова повисло молчание. - Мы могли бы встретиться и поговорить, – неуверенно сказал он. - О чем? Видимо, он все еще думал, что я неудачно шучу или выплескиваю обиду. - Слушай, – сказала я, вздохнув. – Я не шучу с тобой. Это правда, тут все серьезно. Прости. Думаю, встречаться нет никакого смысла. На этот раз он поверил. Но все же еще подождал какое-то время. - Да, – коротко и напряженно сказал потом. – Уже нет... Желаю счастья. И, вложив в это пожелание столько сарказма, сколько позволяла ему оскорбленная гордость, отключился первым. Теперь уже наверняка навсегда. Я рассеянно отложила телефон. Совесть немного мучила меня. Раньше мы иногда неплохо проводили время. Он покупал мне билеты в кино. Дважды даже сходил со мной в театр, хоть и сидел там с кислым и брезгливым видом. Любил рассказывать про свою работу. Верил, что мне нравится слушать про хоккей и «Формулу-1», и я не разочаровывала его. Все это было, в сущности, очень трогательно. Обыкновенно. Нормально. Возможно, я сделала глупость? Я ведь думала об этом не в первый раз. Но Кили? Появившись в моей жизни всего лишь одиннадцать раз, он стал куда более важным, чем все, бывшее до него. Я не могла поступить иначе. День разгорелся, потускнел и стал клониться к закату. Начинало темнеть. Весь этот день я была спокойна. Странно спокойна. Я занималась обычными домашними делами и минутами даже удивлялась: что со мной, почему я ничего, совсем ничего не чувствую? Но потом я поняла. Поистине, моя надежда должна была умереть последней. Я не хотела думать, чтобы не растравлять раны. Я заблокировала свою способность мыслить. Я напряженно ждала решающего часа, и ради этого ожидания отринула все лишнее, все мешающее, способное вывести меня из равновесия. Мне надо было дождаться. Я не желала рассуждать и анализировать. Ни логика, ни здравый смысл, ни расчеты – ничто не имело здесь значения. Все началось с волшебства и только волшебством могло окончиться. Но с наступлением вечера я простилась со спокойствием. Волнение захлестывало все сильнее, и я не в состоянии была унять свои нервы. Я смотрела на часы поминутно, а время тянулось невыносимо медленно. Несколько раз я порывалась переодеться заранее, но каждый раз что-то останавливало меня. Я боялась даже приблизиться к окну, пока не стемнело достаточно, словно от этого что-то зависело. Но от чего же зависели мои перемещения? Разве я знала? Надежда то воскресала, то затухала. Это продолжалось и продолжалось, и мне начало казаться, что время остановилось вовсе. Теперь-то мысль о возможном конце не щадила меня, и я сжимала виски пальцами, стараясь избавиться от нее, но злобные демоны кричали мне в уши: «Опомнись! Ты опоздала! Ты опоздала еще вчера ночью, когда ты ложилась спать, его уже не было на свете!» До двенадцати осталось три минуты. Тогда, словно во сне, я поднялась с дивана. Скинула халат и натянула платье, почему-то с чувством стыда. С опущенной головой вошла в свою комнату и медленно перевела взгляд на окно. Я стояла целую вечность, вслушиваясь в тишину, готовая расслышать в ней что угодно – голоса, шепот, звуки. Любой знак. Каждая секунда отзывалась вспышкой в сознании – да или нет? Да… или нет? Но время текло в прежнем ритме, не замедляясь и не убыстряясь. Было без минуты двенадцать. Потом ровно двенадцать. Двенадцать с одной минутой. С двумя минутами. С тремя. С четырьмя. С пятью. С шестью. С семью… А я стояла неподвижно, все еще надеясь на что-то, неотрывно глядя в темноту. Спустя сорок минут я впервые пошевелилась и подняла руку к лицу. Потом механически повернулась и отошла от окна. Непонимающим взглядом осмотрела себя, и мой наряд показался смешным и нелепым. Я села на кровать, держась очень прямо и аккуратно сложив руки на коленях, словно барышня восемнадцатого века. Осознание еще не пришло. Еще раз, самый последний, оглянулась на окно с отчаянной надеждой. И в этот миг мне стало ясно. Больше ничто не связывало меня со Средиземьем, и возвращаться туда мне было уже незачем. Не раздеваясь, я легла, подтянув ноги к груди и напряженно глядя перед собой широко раскрытыми глазами. Плакать не могла, не плакалось. Было тяжело – тяжело оттого, что не получалось выплеснуть боль, она теснилась в груди. Значит, он был мертв. Он умер как герой. И получил меня – свою последнюю награду. Это было у него в крови – сражения, доблесть, слава, геройство. Так его воспитали, он был воином и закончил свой путь достойно. Торин знал, насколько это важно. Но разве ему не хотелось жить? Сколько дней, недель, месяцев он мог еще наслаждаться миром! Такой молодой и красивый, полный сил, его счастье могло длиться не одно мгновение, а сотни лет! Я уткнулась в подушку, яростно комкая в кулаке покрывало. Все оказалось ложным, бесчестным, тщетным. Как было вынести это? Слезы, не проливаясь, яростно жгли глаза, и мне не хватало воздуха. Грудь словно стиснули железные обручи, мешая дышать. Все было кончено. ..Прошел день. За ним еще один. И еще. Жизнь не останавливалась перед горем одного крошечного существа, пусть даже для него оно казалось огромным и непомерным. Жизнь несла свои воды дальше и дальше, и все, что оставалось, – это присоединиться к ней или оказаться выброшенным на пустынный берег, откуда невозможно было найти дорогу обратно. Я выбрала первое. То есть ничего такого я не выбирала – просто пошла проторенным путем, которым шла и прежде. Часы отсчитывали время. Сменяя друг друга, меня навещали работа и сессия, сессия и заказы, заказы и работа. Через неделю после работы меня встретил он и предложил проводить. Он выглядел усталым. Я давно его не видела. Мы вместе прошли три остановки, и он рассказывал о своих делах. Я видела, что он хочет все вернуть, но не знает, с чего начать, и поэтому делает вид, что все остается по-старому. Мне было жаль его. Похоже, он привязался ко мне сильнее, чем я думала. Вскоре многочисленная семья моей мамы переехала в столицу, и мы шумно отпраздновали их отъезд. Я пожелала им хорошо обустроиться на новом месте, пообещала приехать летом в гости – и осталась совсем одна. Еще через две недели он сделал мне предложение, и в тот вечер я долго плакала в своей пустой квартире, сидя на полу у батареи. Плакала как никогда еще, до распухшего лица и осипшего голоса, а слезы все лились и лились, и никак их было не унять, а если бы кто-то вздумал спросить, почему я плачу, я не смогла бы объяснить. Я обещала ему дать ответ на третий день. Но так и не успела. В тот день я пришла с работы на три часа раньше обычного. С трудом соображая, что делаю, разделась, разобрала постель и рухнула на нее, как подкошенная. В институте уже неделю свирепствовала эпидемия гриппа, и вот, кажется, она добралась до меня. Болела голова. Болели ноги, руки, все тело. Жар стремительно набирал обороты, и, умом понимая, что надо доползти до телефона, вызвать врача, выпить лекарство, я не могла пошевелиться, то и дело впадая в забытье. Сначала мне еще было страшно – страшно было оставаться один на один с болезнью. Потом стало все равно. Я все чаще проваливалась в бессознательное состояние, пребывать в котором оказалось очень приятно и легко. Я шептала что-то, близкое к бреду. Должно быть, металась и стонала, но все это испытывало мое тело. Мое сознание же парило на свободе, и мне не нравилось приходить в себя, видеть вокруг стены темнеющей холодной комнаты. Каждый раз я почти желала поскорее снова провалиться в беспамятство. Со вздохом облегчения окуналась в него, и волны жара несли меня все дальше и дальше. Они-то, должно быть, и изменили мою комнату, сделав ее странно похожей на круглую, просторную хоббичью нору. За занавесками на круглых окнах сияло солнце и шумела зелень. По углам были разбросаны кипы бумаг, книги и старинные изделия – мне было неведомо, кому они принадлежали. И в этой норе, обустроенной не без вкуса, я преспокойно сидела в мягком кресле, закинув ногу на ногу, а напротив меня в другом кресле расположился высокий худой старик в серой шляпе и серой хламиде, покуривал трубку и посматривал на меня маленькими блестящими глазками, и мы вели разговор, как старые знакомые, – вели, должно быть, уже долго. - …Так, значит, все забывается, все проходит, – говорил Гэндальф, неторопливо вытирая трубку о рукав своей хламиды. – Время лечит любые раны. Сначала они еще горят, потом только ноют, а потом наступает день – и от них остаются одни рубцы. Видно, любовь не так уж долговечна, как полагают некоторые. - То, что не может соединиться, никогда не соединится, – возразила я. – Невозможно заново срастить сломанные ветви со стволом. Невозможно вернуть на ветку плод, упавший с нее. Гэндальф неопределенно хмыкнул. - Может, оно и так, но многое способно изменить желание… - Желание? – сказала я горько. – Я ли не желала остаться с ним? Никогда я не забуду ту ночь, когда шла к тебе вброд по реке, чтобы спросить совета. Разве это помогло мне? - Значит, твоего желания было недостаточно, – спокойно отозвался он. - Каким же должно быть тогда желание, чтобы исполниться! – запальчиво бросила я, и тут Гэндальф сверкнул на меня глазами из-под своей шляпы. - Бесконечным! Всепоглощающим! Безраздельным! – отчеканил он. – И в полной мере осознаваемым. Тебе кружила голову влюбленность, но думала ли ты всерьез, что вас ждет, спаси ты его в той битве? Хотела броситься в омут с головой, не так ли? Кили, этот несмышленыш, мальчишка, не знающий жизни, оказался умнее тебя, отговорив участвовать в сражении. - Но никто не помог мальчишке, когда его окружили! – резко отозвалась я. – Ни ты, ни кто другой не защитили его, когда ему была нужна помощь! Вы позволили ему умереть! Гэндальф только покачал головой – то ли с упреком, то ли с раскаянием. - Но ты можешь помочь ему выжить, – вдруг сказал он, вновь обращая невозмутимый взгляд на меня. – Вопрос в том, хочешь ли ты этого?.. - Это невозможно, – тихо сказала я. – Все в прошлом. - Прошлое, будущее… – протянул Гэндальф задумчиво. – Что они? Только слова! Думала ли ты когда-нибудь, что великие идеи не умирают? Твой мир породил множество прекрасных идей, они получили жизнь и обрели собственные формы, наполнились смыслом. Их следы останутся здесь навсегда, но сами они давным-давно существуют независимо, обретя крылья. Средиземье существует, как существуешь ты сама. Измени в нем то, что хочешь изменить, и изменится его судьба. В вашем мире нельзя вернуться в прошлое, но Средиземье – другое… - Почему же я не могла сделать этого тогда? – уязвленно спросила я. - Потому что еще не осознала, что хочешь этого. - Я хотела этого! - Нет, не хотела, – и Гэндальф уселся в кресле поудобнее. – Хотела не всем сердцем. Ты многого тогда не понимала. Подумай сейчас и ответь – хочешь ли ты вернуть Кили? Я не ответила. - Снова увидеть его, – настаивал Гэндальф, – и начать все сначала. Я стиснула подлокотники своего кресла. - И все повторится точь-в-точь? - Нет, - сказал Гэндальф, улыбаясь. – Мало что повторится. Ты создашь другую историю для вас двоих, и эта история изменит многие судьбы – на счастье или на горе. - Но… но ведь поход все равно состоится! – непонимающе возразила я. - Конечно, – согласился Гэндальф, с интересом разглядывая цветы, висящие на стенах. - И снова будет битва, в которой они погибли тогда! Что я смогу сделать?! Гэндальф пожал плечами, словно все было проще простого. - Ты защитишь Торина. - Что? – я засмеялась. – Защищу Торина, чтобы после он своими руками меня задушил? Гэндальф с притворным удивлением поднял брови. - Гномы! – сказала я. – Гномы не любят, когда их пытаются защищать. - Да, если это пытается сделать женщина, – сказал Гэндальф. – Но ты станешь воином наравне с ними. Правда, тебе придется немало потрудиться, чтобы он счел тебя воином. - Но для этого я должна пройти весь путь с ними заново! - Да, – благосклонно подтвердил Гэндальф. - Завоевать доверие Торина… - Да, – снова благодушно согласился Гэндальф. - Подвергаться всем опасностям, что ждали их… - И еще раз да. - Разве я готова к этому? - Не знаю, – Гэндальф развел руками и улыбнулся. – Я не знаю. Решать тебе. Повисла долгая пауза, в продолжение которой он мирно курил свой табак. - Тролли, – наконец сказала я. – Гоблины. Пауки. Тюрьма эльфов и сплав в бочках. Я не вынесу этого, я не гожусь для таких походов! Что я умею? Все мои знания не понадобятся Кили. Я буду им только обузой. Они, чего доброго, еще прогонят меня! - А как же «мы в ответе за тех, кого приручили»? – невозмутимо ввернул Гэндальф. - Откуда тебе известно это выражение? – проворчала я. – Оно из нашего мира… - Но я читаю его в твоих мыслях. Оно давно уже не покидает тебя, – и Гэндальф хладнокровно протер свою трубку снова. – Итак, теперь я вижу, что ты повзрослела. Ты стала мудрее и не готова приносить сомнительные жертвы ради эфемерного юноши, к тому же гнома по рождению… - Это тут ни при чем! - резко оборвала я его. – Я любила Кили! - Но любовь проходит, – подытожил Гэндальф, бросая на меня острый взгляд. – И остается здравый смысл. Это твое решение, и я не вправе на него влиять. Я заволновалась. - Нет, я должна подумать! - Думать? – нарочито удивился он. – О чем тут думать? Женщине не место на войне. - Ты хочешь меня запутать! - Вовсе нет. Я только повторяю его слова. И, между нами, он был совершенно прав. - Я хочу вернуть его, – звенящим голосом сказала я. - Подумай хорошенько. - Я хочу вернуть его! - Ты все еще помнишь о троллях и гоблинах? - Да, – у меня перехватило дыхание. – Но я люблю его по-прежнему. Гэндальф помолчал, рассматривая меня и выдыхая кольца белого дыма. - Это серьезное решение, – негромко сказал он. – И оно изменит твою жизнь. - Что ж, я готова ради него. - Рассказать тебе, что вас ждет, если он спасется? - Расскажи! – потребовала я, впиваясь в него глазами. В норе было тепло. Деревья так легко и невесомо шумели за окном. Гэндальф выдохнул особенно хорошенькое колечко дыма, полюбовался им и неспешно заговорил: - Когда битва окончится, Торин займется восстановлением Эребора и для того отправит своих племянников с вестью в Синие горы, чтобы призвать оттуда лучших строителей. Вы отправитесь в обратный путь втроем, как только братья оправятся от полученных ран, и на этом пути проведете с Кили немало счастливых минут. Вы доберетесь до Синих гор, и оповестите народ Торина, и поведете его назад. Когда поручение будет исполнено, тебя отправят в отстроенный заново Эсгарот, а позднее переправят в начинающий возрождаться Дейл, и там ты будешь жить, пока Эребор не восстановится в былом блеске. По возвращении к Торину вы обручитесь с Кили, и жить в Эсгароте ты станешь уже в качестве его невесты. Вы с Кили часто будете видеться там, и это станет золотой порой вашей любви. Когда Эребор вновь заселят, Фили сделают младшим советником Короля, а Кили – начальником стражи, а вскоре после того вы поженитесь согласно обычаю гномов и поселитесь под Горой в собственном доме… Его голос убаюкивал, и я зачарованно слушала. - Но не думай, что жизнь там дастся тебе легко. Многие – гномы Торина, он сам, Фили и сестра Торина Дис, мать Фили и Кили, – станут любить тебя и гордиться тобой, но найдутся и те, кто будет тебя ненавидеть. Кили был завидным женихом, статным и видным. Многие девушки из знатных семей мечтали о нем, и когда он возьмет тебя в жены, тебе не простят этого. Ты же начнешь тосковать по солнцу и небу. Рядом с любимым ты будешь счастлива, но ничто не заменит тебе нехватку воздуха и простора. Спустя год ты родишь ему дочь Тэнгу, похожую на тебя, как две капли воды. Кили будет обожать ее, но тебе захочется дать ему еще и наследника. Только через три года ты родишь второго ребенка – сына Тардина, – и роды подорвут твои силы, ибо Тардин будет сыном гнома, истинным гномом. С того времени ты уже не оправишься полностью. Тоска будет снедать тебя, подгорное королевство покажется золоченой тюрьмой, и еще через год ты оставишь Кили и ваших детей навсегда. Он замолчал и посмотрел на меня. - Готова ли ты?.. Я молчала. - Вы проведете вместе шесть лет, а затем расстанетесь навечно. - Что ж, – тихо отозвалась я. – Он не увидит, как я старею. Может, это и к лучшему. Гэндальф неопределенно повел глазами и снова принялся курить. - Могу я попросить тебя? – сказала я, собравшись с мыслями. Гэндальф насмешливо блеснул глазами. - Смотря о чем. - Покажи мне нас! – попросила я. – Покажи мне нас с Кили в день нашей свадьбы. Гэндальф хмыкнул и поджал губы. Нахохлился и нахлобучил шляпу на лоб, будто глубоко возмущенный подобной просьбой, и я приуныла. Но за спиной его стена комнаты вдруг изогнулась и подернулась туманом, сквозь который прорезалось ослепительное сияние самоцветов, и я изумленно вздохнула. Мне открылся вид на богатые покои, залитые сказочным сиянием тысячи драгоценных камней, из которых было сложено во всю стену панно удивительной красоты, изображающее цветущий сад под голубым небом. У левой стены покоя стояла пышно убранная постель, а в самом центре его бил искристый свежий фонтан. Трудно было поверить, что эти палаты создавались руками подземного народа, что гномы были столь чувствительны к прекрасному. Поистине, они видели души камней и пробуждали их своим искусством. Но видение внезапно ожило. Растворилась дверь справа, и у меня сладко защемило сердце. Мужчина вошел в покой, держа на руках женщину в струящемся алом платье, и осторожно опустил ее на ложе. Это был Кили – повзрослевший, возмужавший и раздавшийся в плечах, с гладко расчесанной в честь торжества гривой, но все с тем же длинным носом и лучистым взглядом. Женщина – я – подняла руки к голове и, не сводя сияющих глаз с мужа, стала медленно разбирать сложную ритуальную прическу, по одной вынимая заколки и приспособления для волос. Кили зачарованно наблюдал за ней, присев на край постели. Потом он поднялся, медленно обошел ложе и сел с другой стороны, у изголовья, за ее – или моей? – спиной. Я с бьющимся сердцем смотрела, как неторопливо он расстегивал застежки плаща, отстегивал нарукавники, снимал перчатки, размыкал заклепки своего свадебного наряда. Покончив с одеждой, он ласково отнял у жены наполовину расплетенные волосы и принялся распускать их сам, и я видела, как она затрепетала от его прикосновения. Вскоре ее волосы, освобожденные, рассыпались по плечам. Тогда Кили ласково отвел их и, склонившись, припал губами к обнаженной шее... Я покраснела и закрыла глаза; когда же осмелилась открыть их, видение уже растаяло. Гэндальф, зябко засунув руки в широкие рукава своего балахона, смотрел в пространство невидящим взглядом и что-то напевал себе под нос. Я тихонько кашлянула, привлекая его внимание, и он, вздрогнув, посмотрел на меня. - Я иду к нему, – сказала я, и Гэндальф насмешливо прищурился. - Что ж, тогда желаю вам счастья – и увидимся в прошлом. - Еще один вопрос. Как ты нашел меня? – спросила я, уже готовая подняться. Гэндальф хмыкнул и покрутил головой. - Ты – мое последнее незаконченное дело перед Валинором. Собственно, я уже на пути к нему, и ты видишь не совсем меня. Но об этом тебе не стоит думать. Это дела магов. И он улыбнулся, на этот раз открыто и светло, но я удивленно замерла. - Ты уплываешь в Валинор? Постой, сколько же лет прошло? - Все свершилось, – сказал Гэндальф и важно наклонил голову. – Ушло Кольцо, и сгинул Саурон. В Средиземье минуло много лет с тех пор, как ты видела Кили в последний раз. - Но как? – изумилась я. – Ведь каждые сутки в моем мире равнялись месяцу там… - И что же? – усмехнулся Гэндальф. – Представь себе, что два корабля в море поравнялись и плывут бок о бок, потому что в этом есть необходимость. Стоит отпасть этой необходимости, и они разойдутся. Один пойдет быстрее, другой – медленнее. И связь будет потеряна. - Но не до конца, – тихо сказала я, и он кивнул. - Да. В твоем случае это так. Что ж, кажется, тебе пора. Вокруг его глаз собрались веселые морщинки, и он трубкой указал на окно, за которым шелестела листва и пели птицы. Я улыбнулась и вскочила с кресла. - Подожди! – сказал вдруг Гэндальф, даже не думая подниматься со своего места, и я в нетерпении оглянулась на него, а мои глаза уже были прикованы к двери. - Да? Он пыхнул трубкой, лукаво глядя на меня. - В Средиземье часто дуют северные ветры. Но они не страшны тем, кто согревает теплом друг друга и делит пополам все… включая спальные мешки и шерстяные одеяла! Я покраснела под его насмешливым взглядом. - Еще один вопрос, Гэндальф. Что станет со мной в моем мире, когда я уйду туда? Ведь сейчас меня здесь нет, как и тебя… что случится со мной там? Очередное колечко дыма медленно отделилось от кончика его трубки и поплыло по комнате. В рассеивающейся белой пелене глаза его горели таинственным, загадочным огнем. … Он обернулся и легко спрыгнул с коряги, на которой стоял, любуясь луной. Левая бровь удивленно поползла вверх. Живые карие глаза остановились на мне с недоумением и некоторым опасением, а рука невольно потянулась к мечу на поясе, но неуверенно остановилась на полпути. После короткой паузы он посмотрел на свою руку, смущенно помахал кистью в воздухе и снова перевел взгляд на меня. Молча оглядел с ног до головы, забавно наклонил голову. Конечно, ни с чем подобным он еще не сталкивался в своей жизни. И я тоже. Я попыталась прочистить голос, но звук собственного голоса в ночной тишине, прохладной и звездной, меня испугал, и я умолкла. Он насторожился и весь подобрался. Казалось, стоит мне сделать шаг – и он, как потревоженный олень, умчится прочь. Странное сравнение пришло мне на ум. Едва ли кому-то еще могло прийти в голову сравнивать гнома с оленем. Но он был особенным. Он был довольно высок, молод… и неожиданно красив. - Кто ты? – спросил он, и его неожиданно приятный, ласкающий голос (гном немного диковинно выговаривал слова) поразил мой слух, так что мысли совершенно спутались. Я открыла рот, продолжая смотреть на него, и прищелкнула пальцами, пытаясь подобрать нужные фразы, но они почему-то не подбирались. - Ты – эльф? Он, видимо, решил положиться на первое впечатление от меня и пришел к выводу, что я не представляю угрозы. Его предположение мне польстило, и я улыбнулась. Он улыбнулся тоже, чисто машинально – и еще потому, что его губы всегда были готовы улыбаться. - Не знаю. Думаю, что нет, – я невольно замялась. – Я… я человек. Гном кивнул. Блеснул белыми зубами и вдруг протянул руку. - Я – гном Кили из рода Дьюрина, племянник самого Торина Дубощита, – с явной гордостью представился он. – А как тебя зовут? Он остановился прямо передо мной, и мне пришлось на секунду сжать его пальцы. Уверена, он даже не почувствовал мое прикосновение. Ладони у него были шершавые и горячие. Будучи почти одного роста со мной, гном был приземист и широк в плечах. Впрочем, эффект ширины создавала еще плотная одежда, а одежды на нем было предостаточно: помимо плаща, имелась толстая грубая дубленка, стянутая широким металлическим поясом, а из-под нее торчала широкая кожаная рубаха. Под рубахой у него, возможно, еще что-то было. Ниже пояса на Кили были коричневые штаны, заправленные в мощные сапожищи, которыми можно было запросто отдавить лапу медведю. Картину дополняли объемные ножны, висящие у его пояса. Я рассматривала его, а он с интересом рассматривал меня. - Меня зовут… зовут Мэрион, – спохватившись, наконец сказала я – и на его лицо вдруг наплыла легкая тень. Он посерьезнел и нахмурился, словно пытаясь вспомнить что-то, взгляд его затуманился. Я с удивлением смотрела на него. - Когда-то я слышал это имя… – прошептал Кили дрогнувшим голосом, словно в забытьи. Но тут же опомнился и застенчиво шаркнул ногой, а потом рассмеялся. – Но откуда ты взялась здесь? Что ты делаешь в этих мрачных местах? Ответная улыбка медленно сошла с моего лица. - Я … не помню. - Не помнишь? А где ты живешь? Что у тебя за семья? Сколько тебе лет? – засыпал он меня вопросами, усаживаясь на корягу. – Хоть что-нибудь помнишь? Я осторожно присела рядом с ним и отрицательно покачала головой. Я действительно не помнила ничего, кроме своего имени. Помнила только, как поднималась на этот холм, а до того все покрывала непроницаемая завеса. И вместе с тем мне казалось, что я нахожусь именно в том месте, в котором и должна находиться. Ощущение правильности происходящего немного успокаивало меня. Рядом с этим гномом мне было так тепло и уютно. Его глаза почему-то казались знакомыми. Кили случайно встретился со мной взглядом, покраснел и быстро отвернулся. - Что же с тобой делать? – протянул он озадаченно, пытаясь скрыть замешательство. Подумал и бросил нерешительный взгляд в сторону. – Вообще-то, нас тут пятнадцать и мы отправляемся далеко. Даже не знаю, что они скажут, если тебя увидят… Я кротко смотрела на него, ожидая решения своей участи. - Нельзя же тебя бросать здесь одну! – заметил Кили после долгой паузы. Я пожала плечами, невольно любуясь им. Мне почему-то хотелось придвинуться к нему ближе, исходящее от него тепло кружило голову и было таким близким, странно родным. - Тут кругом полно орков и всякой нечисти, – снова нарушил молчание Кили. – И даже жилых домов поблизости нет… Он опять посмотрел на меня и теперь задержался взглядом на моем лице. - Ты точно не знаешь, где твой дом? Я снова ответила отрицательно и опустила голову. Он помолчал еще, мучительно раздумывая, а потом робко, неуверенно предложил: - Тогда, может быть, ты пойдешь вместе с нами?..