Двенадцатая встреча

Ночь не принесла сновидений. Я провалилась в немую темноту, полную отчаяния, и очнулась чуть ли не в то же мгновение от дребезжания будильника. Но мне казалось, что я спала много лет и проснулась другой, совсем не похожей на себя прежнюю. Я долго не могла понять, какой наступил день недели и где я нахожусь. Кое-как приподнялась на локте, и голова отозвалась на это тяжелой, гудящей болью. В квартире было пусто и холодно. Обжигающе холодно. Страшно было отбросить одеяло; кажется, ночью ударил сильный мороз. Стиснув зубы, я с трудом выбралась из постели и натянула хрустящую от холода одежду. Раздернула шторы, и глазам предстали выпуклые, тщательно проработанные, замысловато выведенные контуры ледяных узоров на стеклах. Они густо расцвели на стекле, покрыв собой почти все пространство, и теперь сквозь них слабо пробивался желтый свет еще не погасшего фонаря. От окна пахло льдом. Вдыхая этот запах, я стояла и смотрела на узоры. Почему-то очень сложно было отвести от них глаза. За моей спиной внезапно ожил сотовый, из него полилась приторно сладкая, в зубах завязающая мелодия с пошловатым мотивом. Моему теперь уже бывшему парню она очень уж нравилась. Однако час для общения был, пожалуй, чересчур ранний. Я и не подумала двинуться с места. Через некоторое время мелодия оборвалась как-то нервно. Звенящая, блаженная тишина, наступившая после этого, подарила мне еще несколько драгоценных минут полузабытья. Потом фонари погасли, и это означало, что наступило утро. Только тогда я пошевелилась и со странным чувством оглянулась на свою комнату. Обвела вопросительным взглядом привычные контуры и силуэты, еще окутанные утренним полумраком. К горлу подступил ком, и слезы вдруг потекли сами собой, потекли неудержимо. Отступающая ночь унесла что-то бесконечно дорогое, и я не смогла это удержать. Дыхание сказки, которой я жила больше недели, больше не ощущалось здесь. Я почти не верила, что снова увижу Кили. Там, на Одинокой горе, история уже близилась к развязке и Бильбо должен был вот-вот отыскать ход. А дальше события книги разворачивались слишком стремительно. Что, если все уже было кончено? Я содрогнулась от этой мысли, но она, как огромная черная тень, заслоняла свет, продолжала разъедать душу. Что мне было делать без Кили? Как жить без него? И как найти силы, чтобы дождаться вечера? Похоже, близилась пора возвращения к жизни из мира иллюзий. А мне казалось, что с гибелью Кили оборвется как раз жизнь – истинная жизнь, – и начнется пустое, унылое существование без цели, без луча надежды. Я вытерла глаза и побрела в ванную, чтобы умыть лицо. Все казалось бессмысленным теперь. Я словно видела перед собой белый лист бумаги, на котором выцвели буквы. И уже нельзя было разобрать, что они означали. Мой разум оставался, однако, ясным. Мне больше нечего было ждать. Лучше было вовсе не попасть в Средиземье, чем оказаться там у могилы Кили, его дяди и брата. Конец был близок или уже наступил. И, чтобы не сойти с ума, я машинально улыбалась и разговаривала, отвечала на звонки, отправляла письма, печатала служебные записки. Я даже шутила. Даже парировала остроты курьера, приносящего нам депеши. Мое лицо выражало какие-то эмоции, и только выражение глаз, когда я подходила к зеркалу, слегка отпугивало меня. Казалось, они жили собственной жизнью на моем лице, и на дне их я видела беспросветную, черную, нечеловеческую тоску. Они даже словно поменяли цвет. Я отодвигалась от зеркала, больше всего боясь, что кто-нибудь посторонний заметит это. И опять улыбалась, говорила подчеркнуто жизнерадостным тоном, бодро принимала посетителей, докладывала о них – словом, вела себя как образцовая секретарша, коей и должна была являться. И никому не смотрела в глаза… -…простите, что вы сказали? Я вздрогнула и подняла голову. Ждущий на диване посетитель – отец одного из студентов, солидная шишка – смотрел на меня, откинувшись на спинку и с вежливым недоумением выгнув бровь. Я облилась холодным потом. - Простите?.. - Мне послышалось, что вы сейчас сказали: «Торин, зачем ты убил их?» Я побелела. Мне казалось, я закрыла глаза только на одно мгновение. - Простите. Я… я не совсем хорошо себя чувствую. - Может быть, открыть окно? - Нет, нет, – пробормотала я, торопливо перекладывая бумажки на столе с места на место. – Мне уже лучше. Я… я читала книгу и сейчас вспомнила один момент из нее… Посетитель усмехнулся. - Понимаю. Просто, наверное, не стоит читать книгу прямо на рабочем месте. Дверь шефа приоткрылась, и он вошел, ехидно оглянувшись на меня. Пятница закончилась нежданно быстро. Шеф ушел на час раньше положенного, путано объяснив это необходимостью заехать куда-то. После его отбытия меня никто не беспокоил. Пятница всегда была днем предвкушения свободы, с каждым часом пятничная атмосфера становилась все более теплой, редко кто продолжал после обеда всерьез заниматься делами. Я не знала, что делать с освободившимся временем. Раньше, до того как… в общем, в пятницу мы обычно ходили в кино или кафе. Или же в кино, а потом в кафе. Я когда-то любила засиживаться в них допоздна, а потом выходить на улицу и окунаться в будоражащий ритм ночного города, залитого светом огней, полного стремительной жизни, не затихающей двадцать четыре часа в сутки. Город ночью – вот что я любила больше всего на свете. Не тихий, безжизненный городок, пустеющий в десять часов вечера. Но вечно живой, бурлящий, сверкающий, пронизывающий темноту своими фосфоресцирующими глазами. Они всегда эффектно дополняли друг друга – темнота и большой город. А я всегда не выносила одиночества и тишины. И дневной свет я любила по настроению: иногда ждала его, иногда нет. Ночь притягивала меня ароматом магии, смутным зовом неведомого, притягивала неизменно, с самого детства. Поэтому и в дорогу я любила отправляться ближе к ночи – перемена места тоже была сродни чуду... Но теперь не с кем было идти в кино и кафе, да мне и не хотелось. Ничего не хотелось. Я положила скрещенные руки на стол, а голову опустила на руки. Часы неторопливо тикали. Последний час в одиночестве тянулся медленно, и за это время о многом я успела передумать. И то и дело перед моими глазами вставала одна и та же страшная картина: серое небо, затянутое тучами, и холмы с каменными плитами на них… Но ты не можешь поддаваться панике, ожесточенно думала я спустя полчаса, выходя на улицу. Ты еще ничего не знаешь. Не хорони его раньше времени. Вы увидитесь. Ты должна в это верить. Кили жив. Гэндальф. Гэндальф должен был объявиться после того, как Бильбо отдал Аркенстон Барду. Если бы я могла увидеться с Гэндальфом, спросить его совета! Я крепче сжала ремень сумки. Холод стоял лютый, ожесточенно щипал лицо и руки, давая понять, что зима пока не собирается прощаться. Люди, передвигающиеся пешим ходом, бежали мимо меня в обе стороны. У тротуаров мостились машины, с утра ждущие хозяев. Я завернула в продуктовый магазин, чтобы немного согреться. Все равно до полуночи еще несколько часов предстояло терзаться неизвестностью. И на пороге магазина я оглянулась на черное небо, словно надеясь увидеть, как оно расступается передо мной, открывая дорогу в далекое, непостижимое Средиземье. Я зажмурилась. Холмы и могильные плиты. Карканье воронов. Я не чувствовала больше присутствия чуда в моей жизни. Завеса сомкнулась, и она была очень плотной. Как бы я ни успокаивала себя… я не верила, что мы встретимся. В магазине я долго не могла определиться. Бесцельно бродила между полками. Безразличным взглядом скользила по оберткам. Но было неудобно уходить с пустыми руками, и после мучительного раздумья я направилась к полкам с фруктами. Оглядев ящики с яблоками, уже протянула руку, чтобы набрать себе штук пять, но в этот момент из сумки полилась приглушенная мелодия, уже слышанная утром. Сердце с противным ёканьем обрушилось мне под ноги. Я так и замерла на месте. Все во мне протестовало против этого звонка, против настойчивости, с которой он продолжал звонить. Я думала, что все прояснилось без слов, что уже была поставлена точка. Я не отвечала на его звонки и сообщения девять дней. Что-нибудь ведь это значило?! Но мелодия безмятежно лилась и лилась, нисколько не заботясь о моем состоянии. Мне вдруг захотелось вытащить телефон из сумки и грохнуть его об пол, разнести вдребезги, и сердце бешено стучало теперь где-то в горле. Мысль о том, что мы могли бы начать все заново, вызывала только страх и липкую тошноту. Я не хотела возвращаться к этому человеку, не он был мне нужен больше всего на свете! Он вообще был мне не нужен! Я почти ненавидела его за то, что он продолжал напоминать о себе. Вызов упорно не сбрасывали. Я смотрела на россыпь зеленых, желтых, красных яблок и слушала с колотящимся сердцем. Вспышка ярости давно погасла. Она отняла слишком много сил. И мало-помалу мой разум заполняла обреченная, тупая усталость. Я сдавалась… У меня хотели отнять то, что я полюбила всем сердцем. Уже почти отняли… А взамен предлагали забыть и смириться. Обратить свой взор на человека, существование которого хотя бы не подлежало сомнению. Разве это было не разумно? Ни одна сказка еще не пустила корни в реальности. Все было только мифом, сном, бредом. Все сказки испокон веков были обречены на смерть. На смерть... Дрожащими пальцами я расстегнула замок на сумке и вытащила телефон. Некоторое время смотрела на мигающий экран. Перевела дыхание и сказала сипло: - Да. - Почему ты не отвечаешь мне?! Голос звучал раздраженно. Он не стал заморачиваться с приветствием. - Я была занята. - Что, неделю была занята? – злобно сыронизировал он, все еще взвинченный. - Да. Повисла пауза. Я не собиралась поддерживать разговор. - Ты что, уезжала куда-то? – ворчливо спросил он. Я закрыла глаза, чувствуя, что еще минута – и слезы ничто не остановит. - Да. Очень далеко. - В командировку? - Нет. - Отдыхать? - Да. Отдыхать. - А почему мне не сказала? - Я не собиралась уезжать. Он помолчал. - Ну ладно. Потом расскажешь. «Нет, – подумала я. – Никогда. Ни-ко-гда». - Может, тогда встретимся сегодня? - Нет, – я сжала телефон до боли в пальцах. – Не сегодня. - Тогда завтра. Я перевела дыхание. - Не знаю. - Нам надо поговорить. - Да? - Конечно! – похоже, он снова вспылил. – Мы не виделись уже больше недели. Я промолчала. - Ну ладно, – сказал он после короткой паузы, словно все было улажено. – Завтра заеду за тобой часов в пять. Сходим в кино или кафе. Как ты любишь. Я не ответила. Он озабоченно прислушался. - Ты какая-то странная. Ты не заболела? Кто-то шел в мою сторону мимо рядов. Я торопливо вытерла слезы. - Не знаю. Может быть. Он помялся и как-то неуверенно сказал: - Да, еще я хотел поговорить с тобой по поводу мамы… ну, лучше не сейчас. Завтра. - Да, – машинально повторила я, желая лишь поскорее отделаться от него. – Завтра. - Ну, тогда пока? - Да. Пока. Я первая нажала «сброс» и машинально сунула телефон обратно. Как во сне, забыв про яблоки, медленно пошла вдоль полок. Не помнила, что выбрала и как рассчиталась на кассе, как сложила продукты в пакет, как оказалась на улице. Не замечая пронизывающего ветра, зашагала вперед, почему-то мимо своей остановки. Казалось немыслимым сесть в автобус и обречь себя на полчаса неподвижности. Мне хотелось идти, идти все дальше и дальше, мимо всех остановок, мимо своего дома – и, если возможно, никогда не вернуться назад. Если в моей жизни и был вечер тяжелее, я не помнила его. Но ноги несли меня по привычному маршруту, и когда холод стал совсем нестерпимым, мне пришлось свернуть на ближайшую остановку все равно. Ноги обледенели. Не чувствуя их, я с трудом забралась на ступеньку автобуса. Внутри было ничуть не теплее, изо рта вырывались клубы пара. Автобус тронулся, замелькали освещенные проспекты и площади, сливаясь перед глазами. Кто-то переговаривался над ухом, кто-то сходил и заходил. Меня толкали. В какой-то момент машину тряхнуло, мы резко затормозили. Я посмотрела в окно и опомнилась: моя остановка. Я ведь села на другой остановке, а считала их как обычно, и теперь чуть не пропустила свою. Протолкалась к выходу, спрыгнула со ступеньки на свои совсем уж деревянные ноги. Я вообще их не ощущала, а ведь надо было еще добраться до дома. Ступая как на ходулях, поплелась к своему подъезду, рискуя упасть на каждом шагу. Пыталась как-то разогреться, топая ими посильнее, но все было тщетно. Цепляясь за перила, я поднялась на свой этаж, вставила ключ в замок и ввалилась в прихожую, едва не свернув вешалку. Постояла, упираясь рукой в полочку под зеркалом. Ноги начали отходить понемногу и сразу ужасно заболели. Я подождала, пока смогу нормально чувствовать их, и принялась разуваться. В тот момент, когда я включила плиту и поставила на нее чайник, ко мне пришло решение. Удивительно простое и ясное решение. Оно не могло помочь мне выкарабкаться. Но я твердо знала, что поступить иначе невозможно, и это приносило облегчение. Я уже знала, что не будет никакой завтрашней встречи и больше он мне никогда не позвонит. Я не имела права, не могла забыть Кили. Кили, который никогда не существовал для этого мира, но существовал для меня. Пусть даже если для одной меня. Да, я подчинялась своей реальности. Я оставалась ее частью. Но никто не мог заставить меня предать Кили. От простоты выхода мне захотелось смеяться. К чему откладывать? Я бросилась в спальню, отыскала брошенный телефон, вернулась в кухню и нажала "Вызов". Он ответил не сразу и немного удивленно. Он вообще не любил неожиданностей. - Привет. Что-то случилось?.. - Да, – сказала я почти весело, зажимая телефон между плечом и ухом и раскрывая холодильник. – Я не отниму много времени. Я думаю, нам лучше расстаться. И, вынимая кастрюлю с супом, уточнила: - Насовсем. Выслушала напряженную паузу, полную невысказанных слов. Потом ощущение присутствия внезапно пропало, и на экране высветилась бесстрастная надпись «Вызов закончен». И вместе с ним закончились эти нелепые отношения, не нужные ни мне, ни ему. Зачем же он цеплялся за них с таким упорством? Абсурдность нашего предельно краткого разговора насмешила меня, и, опустившись на стул, я смеялась до слез. Потом поймала себя на мысли, что звук собственного смеха в пустой квартире меня пугает. Больше я не смеялась. В этот вечер я ничего не ждала. У меня больше не было сил ждать. Все было против нас. За истекшие часы в Средиземье, вероятно, минули целые месяцы. Все давно случилось. Все уже осталось в прошлом, повторяла я, и язык не поворачивался убеждать саму себя в обратном. Я не смела надевать свое платье, боясь, что через полчаса мне придется снять его, повесить в самый дальний угол шкафа и навсегда попрощаться с мыслью о Кили. И все же я не могла совладать с собой до конца. Сидя на полу, я долго держала на коленях это платье и рассматривала его с пристальным, каким-то болезненным вниманием. Оно помнило запахи Средиземья. Оно было единственной вещью, сохранившей память о Кили, следы его касаний, невидимое тепло тела, которое еще недавно прижималось к моему. Я не выдержала и зарылась лицом в мягкие складки. Что-то защекотало мне лоб. Не понимая, я провела рукой по ткани и почувствовала кончиками пальцев жесткий черный волос. Поднесла его к глазам на раскрытой ладони и почувствовала, как спазм сдавил горло. Вот все, что у меня осталось. Нет, не все! Я прислушалась и вдруг вскочила на ноги, как обезумевшая. Меня охватило странное, лихорадочное возбуждение, граничащее с состоянием аффекта. Я чувствовала – комната пробуждается. Что-то тихо зашелестело надо мной, где-то у потолка или возле кровати, словно там переговаривались едва слышно двое. Я слышала плеск воды. Я совершенно ясно слышала плеск воды! Звуки то пропадали, то возобновлялись. Некогда было размышлять, я поспешно вынула из стола шкатулку с серебряными кольцами, спрятала волос Кили внутрь и бросилась переодеваться. Я не могла объяснить, что изменилось, но во мне зародилась надежда. Не все еще было кончено. Я одернула платье и, задыхаясь, прильнула к ледяному стеклу, вглядываясь в темноту широко раскрытыми глазами. Шепот совсем прекратился, я так и не поняла, откуда он исходил. Потом до меня донеслось что-то вроде отдаленного посапывания. И, прежде чем я успела вздохнуть, стены разметало в стороны, а звуки приблизились и сделались отчетливее, как если бы они издавались в просторном помещении…. в зале… в пещере… Я прижала руку к груди. Было темно, хоть глаз выколи. Отвратительный, мерзкий, душный запах, ни с чем не сравнимый и глубоко противный мне, буквально обволакивал со всех сторон. Я посмотрела вниз и, когда глаза привыкли к темени, начала различать белеющие кости, какие-то черепицы, обломки, черепа, чудовищных размеров зубы. Я переступила с ноги на ногу, и жутко зашуршали мелкие камни. Я подняла голову. Да, это была пещера. Огромная, исполинская пещера, состоящая из целой анфилады залов, уходящих вдаль. Их просторные двери были распахнуты (или давно сломаны), и я видела грозную последовательность чернеющих отверстий, в которых неведомо что могло таиться. А я стояла на широком прямом мосту, от которого в стороны отходили многочисленные ответвления, спускаясь в темноту. Здесь было страшно. Здесь царил запах дракона. Но где же был он сам? И что за шепот, что за плеск воды слышались мне? Я обернулась и замерла: за моей спиной, метрах в сорока, высилось громадное отверстие, наполовину заваленное камнями и заложенное булыжниками. В стороны от него разбегались множественные трещины – когда-то здесь прополз дракон, устремляясь в самые недра Горы, в сокровищницу Трора. Только немного воздуха проникало через самый верх нагромождения, и там, за ним, я увидела черное небо. Была ночь, но без звезд и без луны. И я смотрела на Главные ворота, умело забаррикадированные, несомненно, по приказу Торина. Внезапно почудилось, что я услышала чей-то оклик, взлетевший к сводам и рассыпавшийся звонким эхом. Этот голос… я завертела головой по сторонам - и замерла. На краю моста, возле одной из лестниц, ведущих в нижние залы, стоял Кили. Кили. Он казался таким крошечным по сравнению с гигантскими стенами и массивными арками Эребора. Он был жив. Мне показалось, что я падаю куда-то. Я не верила своему счастью. Мы бросились друг к другу одновременно и столкнулись на середине моста, я судорожно прижималась к нему, а он смеялся, гладил меня по волосам, по плечам, сбивчиво повторяя одно и то же: «Ты здесь, ты здесь!», и глаза у него были почему-то красные. Первые горячие и бестолковые объятия закончились слишком внезапно – он решительно сгреб меня в охапку и почти бегом понес куда-то по туннелю, ведущему в нижний ярус. Мне все еще казалось, что это сон. Я слушала, как бьется его сердце. Смоляные волосы, неровно отросшие до самых лопаток или даже ниже, падали мне на лицо, окутывали меня, словно покрывало. Кили резко свернул, и мы оказались в чем-то вроде жилого помещения, разделенного на три отсека. Здесь были устроены постели гномов, и слух сразу же поразили знакомый плеск воды и чье-то сонное сопение. Где-то за стеной бил подземный родник или бежал ручей. Кили не остановился в первой комнате – она уже была занята четырьмя или даже пятью гномами. Во второй также спало около пяти гномов, но я успела разглядеть только шапку Бофура. В третьем зале было устроено только две постели, а в дальнем углу стояли три бочки, наполненные водой. Факел, заложенный в щель меж двух камней, слабо освещал эту самодельную спальню. Здесь тоже царил запах дракона, но слабее: ящер никогда не бывал в этой стороне. На одной постели, подложив руку под голову и повернувшись к стене, спал Фили. Вторая же была пуста, и Кили опустил меня прямо на нее. Встал на колени возле, всмотрелся в мое лицо и, не успела я даже налюбоваться его чертами, притянул к себе, жадно поцеловал. Жарко обнял, прильнув всем телом, отстранился и снова порывисто приник к губам. Он дышал тяжело и часто, даже тихо стонал мне в рот. Он почему-то был на взводе. Моя голова начинала кружиться, и мысли путались все сильнее. Снова эта их любовная магия. В прошлый раз поцелуи были просто нежными, и от них не хотелось… медленно умереть… Он изголодался по ласке, или был чем-то крайне взволнован, или… и то, и другое сразу. Я охнула и вцепилась в его плечи. Кили, как пьяный, оторвался от моих губ и принялся покрывать беспорядочными поцелуями лицо, шею, плечи, обнаженную кожу в вырезе платья. Я потрясенно смотрела на его взъерошенную макушку, когда он прижался губами совсем уж низко. Мне не хватало воздуха. Его рот был слишком горячим. Он весь дышал неподдельной страстью… и заражал меня ею. Я бессознательно провела рукой по его волосам, слабо попыталась оттолкнуть его голову. - Кили, что с тобой? Он мгновенно поднялся наверх, к моему лицу, и снова принялся целовать губы. - Все хорошо… – шептал он. – Все замечательно, ты пришла… Я невольно отвечала, и это только разжигало его. Как в тумане, я вдруг вспомнила о Фили. Что, если бы он проснулся? А что, если он и не спал вовсе? Я не забыла ночь в доме Беорна. - Кили… – прошептала я, с трудом уклоняясь от жадных губ. – Ты знал, что я приду? Он улыбнулся мне все той же бездумной, хмельной улыбкой, не прекращая целовать. - Нет, не знал… да, знал… – он отрывался только для того, чтобы выдохнуть слово или два. – Я верил, что ты… придешь в последнюю ночь. Вызвался дежурить ради этого… и ты пришла… И крепко обнял меня, уткнувшись носом в шею. Его волосы опять защекотали лицо, но волнующее ощущение близости внезапно перестало будоражить. В ушах звучали гулким набатом слова «в последнюю ночь». - Что значит «последняя ночь»? – спросила я тихо, хотя прекрасно знала. Теперь Кили не шевелился, замерев и прижавшись ко мне очень, очень тесно. Его грудь все еще вздымалась часто, и сердце билось оглушительно громко. - Гоблины подходят к Горе, – невнятным шепотом заговорил он, упираясь острым подбородком мне в плечо. – Дракон убит, а лучник Бард попросил часть золота у Торина… для возмещения убытков. Торин отказал ему. С Бардом к горе подошли эльфы… Торин хотел начать войну против них и поссорился… с хоббитом, когда тот его обманул и отдал Барду Аркенстон. Подошел нам на подмогу Дэйн из Мории… Но в это время появился Гэндальф… он-то и сказал, что к Горе приближается большое войско гоблинов… вечером они устроили совет и собираются держать осаду, а если придется, то и вступать в бой… Торин решил, что надо забыть на время распри, и завтра мы присоединимся к ним… если война действительно развяжется… Я слушала его, и сердце поминутно подкатывало к горлу. С каждым словом ощущение паники усиливалось, мне становилось нечем дышать. Оставались считанные часы до начала сражения, а у нас с Кили не было даже этого времени! Я попыталась высвободиться из его объятий, но он понял меня неправильно и лишь, приподняв голову, заскользил губами по щеке, по волосам – так лениво и разнеженно, словно впереди была вечность. Вечность… я содрогнулась. Впереди у него и была вечность! Словно подслушав мою мысль и стараясь стереть ее, Кили тут же куснул меня за верхнюю губу. Непроизвольно или нарочно он, как в полусне, медленно терся грудью о грудь, и я чувствовала, что мне все труднее себя контролировать. Кожа горела, и каждое его прикосновение, каждый огненный взгляд отзывались россыпью жгучих искр во всем теле. Пытаясь сохранить остатки разума, я слабо отвернула голову, уклоняясь от поцелуев. - Кили, где… сейчас… Гэндальф? Получилось как-то сдавленно, но иначе и не могло быть: он прямо-таки затыкал мне рот. - Не знаю… – горячо выдохнул Кили мне в губы, - Может, остался в лагере людей и эльфов.. может, бросил их и ушел по своим делам... зачем он тебе? И, нисколько не интересуясь ответом, плотнее сомкнул руки за моей спиной. Снова впился в рот, и я протестующе застонала, упираясь ему в грудь ладонями, но это было все равно что пытаться сдвинуть скалу, и Кили отлично понимал, насколько я беспомощна. - Мне нужен Гэндальф, – с трудом выговорила я сквозь поцелуй. – Я должна найти… ох, да прекрати же! Ты не понимаешь, насколько это важно! Кили оторвался от меня и блеснул глазами. - Зачем тебе Гэндальф? – повторил он и набросился на мое правое ухо, нещадно терзая его зубами. Самое ужасное, что мне нравилось, я позволяла ему все это. Но я хотя бы могла говорить. - Я хочу, чтобы он помог нам, – прошептала я, зажмуриваясь. Кили оставил в покое ухо и вдруг прижался горячим лбом к моему виску. - Помог? Нам? Гэндальф? И чего же ты хочешь от него? Он опять нацелился на губы игриво-хищным взглядом, словно единственной важной вещью сейчас могла быть эта легкомысленная игра. Я торопливо отклонилась. - Я хочу, чтобы он оставил меня здесь. Он волшебник. Он должен суметь. Кили помолчал, усмехнулся и вдруг лизнул меня в щеку. Едва слышно рассмеялся, наблюдая за моей реакцией. Расцепив руки, нежно обвел мое лицо твердыми кончиками пальцев, а потом тихо сказал: - Нет. Я, не веря ушам, смотрела на него. - Что? Мы встретились глазами, и вдруг я осознала необычайно ярко, что он все прекрасно понимает, понимает больше моего – и поступит по-своему, потому что он упрямый гном, истинный мужчина и наследник королевского рода. Потому что он не ребенок… Словно подтверждая это, Кили бережно провел рукой по моим волосам и внезапно очень покровительственным, опекающим жестом привлек меня к себе. От его одежды пахло солью, дымом, горькой травой, металлом. Немного – кровью. - Не надо искать Гэндальфа, – мягко сказал Кили. – Я не думаю, что он смог бы помочь. А если бы и смог, я ни за что не позволил бы тебе остаться. Мне казалось, что я сплю и вижу кошмар. Земля уходила из-под ног. - Почему? – только и выговорила я, поднимая голову, чтобы видеть его глаза. – Я хочу быть с тобой завтра, когда начнется эта война, потому что… Я прикусила язык, едва не проговорившись, но Кили спокойно улыбнулся. - Потому что завтра я умру? Я это знаю. Я, наверное, ослышалась. Я уставилась на него в совершенном ужасе. - Я догадался еще тогда, – помолчав, сказал Кили, – В тот раз, когда Фили спросил тебя. Но я еще надеялся. Думал, что не так понял, а вчера мне приснился сон. Это был вещий сон, мы умеем отличать их. Так что я готов. Мне не страшно. И ты ничего с этим не поделаешь, Мэрион. Что суждено, то со мной и случится. Мое горло сжала судорога. Это было так жестоко, жестоко было так говорить! Я вцепилась в его рукав, чувствуя, что горячие слезы вот-вот польются по щекам, обжигая до кости. - Но я не хочу этого! Ты не можешь умереть! Если бы я осталась здесь… Слезы не давали продолжать. Кили вздохнул и обнял меня крепче, ласково покачивая. - Если бы ты осталась здесь, не пришлось ли бы мне спасать тебя? А если бы ты даже и умела владеть мечом, мог бы я называться мужчиной, прячась за спину женщины? Я не желала, не желала понимать это! И, классически прибегая к последнему средству убеждения, отчаянно выпалила сквозь слезы: - Я думала, ты меня любишь! Кили нахмурился, разом потемнел и как-то ссутулился. Мне стало вдруг страшно. Не слишком ли я осмелела? Но в этот миг он, подцепив за подбородок, осторожно поднял мое лицо к себе. Долго-долго смотрел в глаза – не с упреком, но с печалью. Его взгляд было тяжело выносить, слезы словно сами собой высохли под ним. Но отвести глаза я не могла и робко смотрела на него – совсем взрослого, сурового, нежного воина. - Мы отдаем свое сердце единожды, – наконец тихо сказал Кили. – Мое сердце – твое, до последнего удара. Не уходи, не пытайся найти Гэндальфа. Ты только потеряешь время, а у нас его слишком мало. Побудь со мной сейчас, а не завтра. Это сделает меня куда счастливее… Я в отчаянии смотрела на него, не зная, как поступать, чему верить. Что мне было делать? Я чувствовала, что он прав, но отказаться от единственной возможности изменить его судьбу! Отказаться так легко! Мы вздрогнули от голоса, внезапно раздавшегося за его спиной, и отпрянули друг от друга. На пороге стоял Бофур в своей неизменной шапке и, заложив большие пальцы за пояс, созерцал нас сочувственно-понимающим взглядом. - А, развлекаетесь, – сказал он без обычной ухмылки. – Что ж, правильно! И, значительно взглянув на меня, грубовато-наставительно добавил: - Приласкай его как следует. Парню завтра в бой... А потом уже в сторону Кили: - Заступаю на дежурство. Можешь отдыхать. - Стой! – вдруг раздался глухой голос, и хмурый Фили резко сел на своей постели. – Я с тобой пойду. Не спится. Бофур, не выразив ни малейшего удивления, подождал его. В дверях Фили бросил на нас быстрый взгляд, и гномы вышли. Вскоре затихли в отдалении их тяжелые шаги, какое-то время еще были слышны голоса, разлетающиеся по необъятной пещере. Потом пространство поглотило все звуки, и мы остались одни. Тогда Кили медленно обернулся ко мне, и снова я почувствовала головокружение. Оно мало-помалу усиливалось, а Кили все смотрел на меня влажным, зовущим, полным нежности взглядом – и больше не прикасался, но и без того я теряла волю с каждой секундой. Забывала о времени, отпущенном нам. О попытке вмешаться в ход этой истории. Его глаза удерживали меня прочнее веревки, прочнее слов. И что-то непреодолимое заставляло нас медленно тянуться друг к другу. Миллиметр за миллиметром… миллиметр за миллиметром… Кили прикрыл глаза, и его ресницы затрепетали. Наши губы замерли, не решаясь сблизиться окончательно, хотя это происходило уже столько раз. Мы почти дышали друг другом, и все еще звучащие в ушах слова Бофура казались теперь приговором. Я первая подалась вперед и, невольно сжавшись в ожидании бури, едва ощутимо дотронулась губами до его шеи. Кили напрягся, но не издал ни звука, только задышал чаще. Он по-прежнему не открывал глаз, мелко дрожа, а я любовалась его беззащитностью передо мной, и в этих мгновениях было в тысячу раз больше чувственности, чем в недавних безудержных поцелуях… хотя к поцелуям нам еще, похоже, предстояло вернуться. - Ты помнишь… – шепнула я ему в самое ухо, как любил делать он сам, – что рассказывал мне… о вашей любви… и о ваших обычаях? Кили сглотнул и едва слышно отозвался: - Да. Я медленно провела пальцем по его шее, и он застонал совершенно беззвучно. Я облизала губы, не решаясь сказать. Это было трудно. Трудно было переступить через приличия и принципы. - Если хочешь, – с усилием выговорила я, – если ты хочешь, мы можем… Тут произошло что-то странное, меня будто подхватил и закружил горячий вихрь, а в следующий миг я обнаружила себя лежащей на спине между его расставленных локтей. Кили навис надо мной, еще сдерживая себя, и впервые я вдохнула его собственный запах, слышный даже сквозь одежду, – ни с чем не сравнимый, дурманящий запах желания. - Правильно ли я понял, – прошептал он, впиваясь зубами в ворот своего кафтана и не сводя с меня горящих глаз. – Ты… ты предлагаешь себя… мне… здесь? Сейчас? А его рука уже нащупывала и судорожно рвала заклепки, и он непроизвольно выгибался надо мной в предвкушении блаженства, и запах его становился все нестерпимее и желаннее. Судорожно сглатывая, я кивнула и за шею притянула его к себе. И Кили стал моим, а я – его. ... Он уснул не сразу. Долго успокаивался, дрожа и обнимая меня, спрашивая одно и то же лихорадочным, сбивчивым шепотом – мне не было больно? А тяжело? Мне было хорошо так же, как ему, или меньше?.. Потом, подложив руку мне под голову и приподнявшись на локте, он зачарованно рассматривал меня, обводил медленным и чуть удивленным взглядом, словно не до конца веря, что все это принадлежит ему. А я, полузакрыв глаза, жадно вдыхала его запах – уже не такой острый, но все еще волнующий кровь, – и кончиками пальцев гладила курчавую грудь, ключицы, сильные плечи, влажный живот и бедра. Я жалела только об одном – слишком мало у нас было времени. Как жаль, что мы не успели пожениться! У нас было бы три дня. Три долгих дня в его объятиях… - Кили, - шепнула я, и он, встрепенувшись, склонился ко мне. – Я люблю тебя. Он устало улыбнулся и ласково ткнулся носом мне в висок. - Я не хочу засыпать. Когда я открою глаза, ты уже исчезнешь. - А что, если я не исчезну? Кили усмехнулся и поцеловал меня за ухом. - Тогда я сам выпровожу тебя домой. Нет, – и он торопливо накрыл мой рот ладонью. – Не надо ничего говорить. Я счастлив. Счастливее меня никого нет сейчас. Помни это. Он вздохнул, опустил голову мне на плечо, и скоро его дыхание стало ровным. Он спал. Но мое сердце билось быстро и испуганно. Еще несколько мгновений я лежала неподвижно, стараясь запомнить их навсегда, а потом решительно высвободилась из его рук. Кили причмокнул губами, но не проснулся. У меня оставались, может быть, считанные минуты. Я слишком долго была в Средиземье на этот раз. С каждым разом время моего пребывания здесь словно удлинялось, но сегодня мы исчерпали его почти полностью. Наши миры по-прежнему не становились единым целым. Рано или поздно должен был наступить миг возвращения, и вопрос был в том, успею ли я. Все, что я могла еще сделать, – это найти Гэндальфа как можно скорее. Проделать путь до людского лагеря и найти в нем Гэндальфа, иначе будет поздно. Я разрыла ворох нашей одежды, вытянула из него свое, кое-как оделась и укрыла Кили его плащом. Не осмелилась поцеловать, чтобы не разбудить. Посмотрела еще мгновение на спокойное лицо и шепнула: - Я вернусь к тебе. Сердце снова нервно стукнуло. Медлить было нельзя больше. Я на цыпочках выбежала из комнаты, бегом пересекла две оставшиеся, оглянувшись через плечо. Гномы спали… или делали вид, что спали, но это уже не имело значения. Страх опоздать гнал меня вперед, и, снова оставшись один на один с величественными подземельями Эребора, я бросилась бежать так, как не бегала никогда в жизни. Ноги несли меня к главному мосту. Длинное платье сбивало шаг, я подхватила подол и не останавливалась до самой стены. Перевела дух, оглядывая ее. Справа к свежей каменной кладке была приставлена лестница. Но платье! Недолго думая, я собрала подол и завязала его узлом, обнажив ноги выше колена. Все равно! Я всю жизнь боялась высоты. Я взялась за перекладину, внутренне содрогнулась, и, мысленно зажмурившись, полезла вверх, каждую секунду ожидая, что лестница рухнет. Но она не рухнула. Вместо этого она закончилась, мне пришлось выпустить ее края и неуклюже переползти на стену, на которой я и распласталась. Меня слегка мутило. Ощущение пропасти за спиной так и тянуло оглянуться, ужаснуться ей. Я инстинктивно отползла дальше от края и не без труда поднялась на ноги. Стена была широкой и плотной, примерно в десять моих средних шагов шириной. И на противоположном ее краю застыли с неописуемыми лицами Бофур и Фили. Глаза первого были прикованы ко мне вообще. Глаза второго – к моим ногам. Плевать. Я подошла к ним, морщась от ноющих ссадин, которыми успели покрыться голые колени. - Мне нужно вниз, – сказала я, задыхаясь. – Мне нужна лестница. Фили обрел дар речи и с искренним изумлением начал: - Но я думал, вы… - Лестницу я сейчас размотаю, – перебил его Бофур. И пояснил: – Веревочную. Я глянула вниз со стены, и новый приступ страха скрутил мне внутренности. В самом страшном кошмаре мне не приснилось бы, что в холодную, ветреную ночь я стану спускаться с огромной стены на веревочной лестнице. Это было даже хуже кошмаров. Но мне вспомнился Кили, безмятежно заснувший в сторожевой комнате, его глаза, голос, и я сказала коротко: - Разматывай. Лестницу сбросили вниз. Она не коснулась земли, немного не доставая. Я помедлила, пытаясь определить, как мне поизящнее перебраться на нее. Гномы молча смотрели, стоя за моей спиной. Забыв о приличиях окончательно, я села и опустила ноги вниз, нащупала ими хлипкую опору. Лестница угрожающе закачалась, и сердце ухнуло в пятки. Кили. Мысленно простившись с жизнью, я медленно повернулась к стене лицом и судорожно вцепилась в веревку под ногами, перегнувшись пополам. Потом сообразила и нащупала ногой в пустоте следующую перекладину, чуть ниже. Кажется, дело пошло на лад. Вот уже гномы остались наверху, а передо мной медленно проплывали лишь камни. Чем дальше, чем увереннее я чувствовала себя, и когда лестница кончилась, почти пожалела об этом. Спрыгнула на землю, огляделась и остановилась взглядом на узкой тропинке, исчезающей за выступом скалы. Где-то внизу грохотал водопад. Кили. Я делала это ради него. Я ступила на тропинку и вцепилась в голый камень за своей спиной. Тропинка была почти отвесной, страшно узкой, и у меня зародилось подозрение, что в каком-то месте поток воды пересекает ее. Темнота внизу сводила с ума. Я оглянулась и увидела далекие огни за темной полосой речки. Их было множество, бессчетное количество. Это и был лагерь людей. Словно открылось второе дыхание, я сцепила зубы и почти поползла вниз по тропинке, прижимаясь спиной к скале. Шаг за шагом, и грохот воды становился все слышнее. Вскоре я увидела и водопад. Он срывался вниз с ужасающим шумом в нескольких шагах от моей тропинки. Я миновала этот участок почти без сознания, не надеясь, что смогу. Ревущий поток и темнота – мне казалось, что это ждет меня, что это неизбежно. Но я смогла. Смогла и сошла на ровную землю, шатаясь. Мне было дурно. Ни за какие блага я не согласилась бы проделать обратный путь. Я посмотрела наверх, и у меня закружилась голова. Но это был еще не конец. Впереди ожидала еще речка, разделявшая меня и лагерь. Я подошла к самой кромке воды и замерла. Вода наверняка была страшно холодной. И я даже не знала, глубоко ли здесь, а плавала я неважно. Все равно. Я глубоко вдохнула и ступила в воду. Да, она была холодной. Очень. Но страшным был лишь первый шаг. Я решительно зашлепала по воде, поднимая море брызг. Здесь было мелко даже для меня, но холод так и обжигал ноги, резал их будто ножом. У меня начали стучать зубы. Я уже видела палатки, усеявшие берег, видела смутные силуэты, прохаживающиеся между ними. - Кто идет? Кто здесь? Предостерегающий оклик раздался сразу с трех сторон, и в тот же момент моя нога попала в какую-то подводную ямку, я оступилась и вскрикнула. Видела, как люди бросились ко мне, крича что-то на разных языках, и вдруг все покачнулось и зарябило перед глазами. Я перестала ощущать холод. Перестала слышать голоса, и огни огромного лагеря разом погасли. Я не сразу поняла, что это значит. Какое-то время еще пыталась брести вперед, навстречу своим спасителям, я даже махала рукой им, и в мозгу вертелось только одно: «Гэндальф… мне надо найти Гэндальфа!» А потом пришло осознание, я опустила глаза и увидела лишь подоконник, в который вцепилась мертвой хваткой. И огни за стеклом уже не походили на огни факелов. Это был тяжелый миг. Я помню, что ошеломленно сползла на пол, не в силах даже плакать, бессмысленно повторяя: «Я обещала ему вернуться… я ведь обещала ему вернуться!» Словно это могло убедить кого-то. Но никто не слышал меня. Никому не было дела до того, что я испытывала. Я скорчилась на полу, дрожа всем телом. Мое платье все еще было мокрым от брызг водопада и речной воды. Размеры несчастья были непостижимы, образ Кили еще стоял перед глазами, и я не могла поверить, что мы уже были далеко друг от друга, бесконечно далеко.